Текст книги "Голем и джинн"

Автор книги: Хелен Уэкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Но иногда, смешивая тесто или отсчитывая стежки, она вспоминала его и думала о том, что он сказал тогда. Что он «джинн», но кто такие джинны? И почему у него так светилось лицо? И что он имел в виду, когда сказал, что попал сюда случайно?

Иногда она даже представляла, как пойдет на Вашингтон-стрит, отыщет его и задаст свои вопросы. Но она быстро гнала такие мысли из головы. Слишком опасно было даже думать об этом.

После той страшной ночи у нее остался и еще один вопрос без ответа, и он сильно тревожил ее. Она много думала о конверте, который взяла из мертвой руки равви. Открывать его снова она не решалась, опасаясь, что уступит соблазну и развернет найденный в конверте листок до конца. Теперь она уже не была так уверена, что равви хотел отдать конверт именно ей. В таком случае он, наверное, написал бы на конверте ее имя или как-то замаскировал его содержание? Но все эти рассуждения были бессмысленными: ей уже никогда не узнать правды. Как-то она даже подумала сжечь конверт, но только крепче вцепилась в него. Что бы ни собирался сделать с ним равви, конверт достался ей, и уничтожить его она не может.

Вопрос только в том, где его хранить. В пансионе делать этого нельзя: конверт может обнаружить хозяйка или дом может сгореть. Хранить его в пекарне еще опаснее. Надежнее всего держать конверт при себе. Достав из стоящей под кроватью жестяной коробки немного денег, она отправилась в ювелирный магазин и купила там большой медный медальон на толстой цепочке. Медальон был простой, прямоугольный, закругленный по краям. Внутри у него оказалось как раз достаточно места для плотно сложенного листочка бумаги. Закрыв медальон, она повесила его на шею и спрятала под блузку. Высокий воротник скрывал цепочку от посторонних глаз, и заметить ее было почти невозможно. Вот и сейчас, глядя в окно на снег, она чувствовала холодное и таинственное прикосновение металла к своей коже. Ощущение было странным, но она уже начала привыкать к нему и, наверное, скоро совсем перестанет замечать.

* * *

В последний день Шивы Майкл Леви стоял в углу гостиной своего дяди и слушал, как снова и снова читают поминальный кадиш. Этот печальный раскачивающийся ритм звучал у него в ушах с самого дня похорон. Майкл чувствовал себя совсем больным. Он провел рукой по лбу, и тот оказался влажным, хоть в комнате и было холодно. Молящиеся стояли черной стеной, их ермолки поднимались и опускались в такт словам кадиша.

На кладбище в Бруклине, стоя у открытой могилы, Майкл наклонился, взял пригоршню холодной земли и бросил ее вниз. Мерзлые комья застучали по простой крышке соснового гроба. Сам гроб показался ему совсем маленьким и очень далеким, как будто стоял на дне глубокого колодца.

«Пусть утешит тебя Всевышний со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима». Эта традиционная формула утешения впервые пришла ему на память, когда в коридоре он разговаривал с Хавой. За эти несколько коротких дней он сам слышал ее десятки раз, и она начинала действовать ему на нервы. Почему только «со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима», а не со «скорбящими всего мира»? Откуда эта местечковая узость, ограниченность? Как будто единственной настоящей потерей можно считать только потерю Храма, а все остальные потери – лишь слабое ее отражение. Он знал: цель этой фразы – напомнить скорбящему, что он все еще часть единой общности. Но у Майкла имелась своя общность: школьные друзья, коллеги из приютного дома, братья и сестры по Социалистической рабочей партии. Ему не нужны эти чересчур благочестивые незнакомцы. Он не мог не замечать любопытных и косых взглядов, которые они бросали на племянника-вероотступника. Пусть судят как хотят, решил он. Сегодня последний день. Скоро они друг от друга избавятся.

Мужчины в черных шляпах приходили и уходили. Они останавливались у стола, ели сваренные вкрутую яйца и куски хлеба, тихо переговаривались. Майкл узнал несколько старых раввинов, которые были друзьями его дяди. Они подходили к книжным полкам и рассматривали корешки, словно что-то искали. Дойдя до конца полок, каждый из них разочарованно хмурился, а потом виновато оглядывался. Неужели они выискивали особо ценные книги, которые собирались присвоить? Профессиональная алчность не унималась даже на время траура? Его передернуло от отвращения. Вот чего стоят все слова о чистоте помыслов скорбящих.

Да пусть всё забирают! Он был единственным законным наследником всего невеликого имущества дяди и уже решил пожертвовать б ольшую часть беднякам. Ему все равно некуда было ставить эту мебель и нечего делать с сохранившимися религиозными реликвиями. Когда все наконец разошлись, он двинулся по комнатам с коробкой, складывая в нее все, что хотел оставить на память. Посеребренный кофейный сервиз, которым так гордилась тетушка. Ее шали и украшения, найденные в ящике комода. В том же ящике обнаружился и мешочек с пострадавшим от воды бумажником и сломанными часами. Когда-то часы были хорошими и дорогими, но он никогда не видел, чтобы дядя носил их. В бумажнике лежало несколько американских и, кажется, немецких купюр. Мешочек он тоже положил в коробку, решив, что, возможно, он хранится с тех пор, когда дядя пересекал океан. Старые письма, несколько семейных дагеротипов в рамках, и среди них – найденная на самом дне ящика свадебная фотография родителей Майкла. Его мать, круглощекая девушка, выглядывает из-под усыпанной цветами фаты. Отец, высокий и стройный, в шелковой шляпе, смотрит не в камеру и не на свою молодую жену, а куда-то в сторону, словно уже планирует побег. Старая обида на отца на минуту поднялась в душе, но тут же опять растворилась в печали. Под кроватью Майкл нашел рюкзак, набитый старыми растрепанными книгами. Он добавил их к тем, что уже стояли на полках. Майкл что-то слышал о благотворительной организации, которая снабжала литературой новые иудейские общины, образующиеся на Среднем Западе, – они наверняка обрадуются такому подарку.

На столе в гостиной, под скатертью, он обнаружил тонкую стопку листов, исписанных дядиным почерком. Наверное, те, кто наводил тут порядок и готовил угощенье, просто не заметили их. Один листок лежал чуть в стороне, как будто был важнее прочих. На нем было всего две строчки на иврите – странных, нечитаемых. Все это было чересчур заумно для Майкла, и он решил было, что отдаст записи первому встречному раввину, но знакомый дядин почерк притягивал его чуть ли не физически. Пока он не мог расстаться с этими записями. Потеря была еще слишком свежа. Устало Майкл засунул бумаги в пустой кожаный мешочек. Он разберется с ними позже, когда к нему вернется привычное чувство перспективы.

Коробку и мешочек он принес к себе домой и засунул под стол. Он по-прежнему сильно потел, и его тошнило, хотя последние несколько дней он почти не ел. В уборной его вырвало, и после этого он рухнул на койку, до которой едва добрался.

Утром один из соседей обнаружил, что Майкл насквозь промок от пота и при этом трясется в ознобе. Вызвали врача. Тот сказал, что, скорее всего, это небольшая инфлюэнца, и в течение нескольких часов все здание было закрыто на карантин.

Майкла увезли в больницу на острове Суинберн, и он лежал там среди напуганных и сломленных горем иммигрантов, не сумевших пройти медицинский контроль на острове Эллис, среди умирающих и неверно диагностированных. Лихорадка у него все усиливалась. Ему мерещилось пламя на потолке и в пламени – гнездо извивающихся, брызжущих ядом змей. Он пытался скрыться от них и понимал, что привязан к кровати. Он кричал, и на его лоб опускалась чья-то равнодушная холодная рука. Кто-то подносил к его губам стакан воды. Он пил и опять погружался в страшные видения.

Не один Майкл кричал в те дни в палате. На соседней кровати лежал прусский рабочий лет сорока, который здоровым и крепким сел на «Балтику», когда та делала короткую остановку в Гамбурге. На острове Эллис он одним из первых стоял в очереди на медицинский осмотр, когда кто-то сзади тронул его за плечо. Пруссак обернулся и увидел маленького высохшего старика в чересчур широком для того пальто. Старик поманил его, явно желая что-то сказать. Здоровяк наклонился, чтобы лучше слышать, и старик прошептал ему прямо в ухо цепочку бессмысленных невнятных слов.

Мужчина потряс головой, показывая, что не понимает, и вдруг обнаружил, что уже не может остановиться, что голова трясется все сильнее и сильнее, потому что эти непонятные звуки как будто поселились у него в голове. Они звучали все громче, метались внутри черепной коробки, бились о края, гудели пронзительно, словно стая ос. Он зажал уши пальцами, попытался крикнуть: «Пожалуйста, помогите мне», но не услышал собственного голоса. Лицо глядящего на него старика выражало только самое невинное удивление. Люди, стоящие в очереди, начали оглядываться. Мужчина обхватил руками голову, чтобы хоть как-то унять этот страшный шум, и упал на колени, выкрикивая что-то неразборчивое. На губах у него выступила пена. Врачи и люди в форме бежали к нему, поднимали веки, чтобы заглянуть в глаза, совали ему в рот кожаный ремешок. Последним, что он видел, перед тем как его запаковали в смирительную рубашку и отправили на остров Суинберн, был старик, который у опустевшего стола сам поставил печать в свои документы и поспешно скрылся в толпе на другой стороне.

Служащий иммиграционного бюро еще раз просмотрел документы и внимательно взглянул на стоящего перед ним человека. Тот выглядел куда старше своих шестидесяти четырех, но с этими изработавшимися крестьянами никогда не угадаешь: ему могло быть и шестьдесят, и сто лет.

– В каком году вы родились?

По другую сторону стола переводчик прокричал вопрос в ухо старика.

– В тысяча восемьсот тридцать пятом, – ответил тот.

Ну, раз так… Спина у старика была прямой, глаза ясные, и печать медицинской комиссии еще не просохла на его документах. Он уже предъявил кошелек с двадцатью американскими долларами и несколькими монетами. Достаточно на первое время. Нет никаких оснований не пропускать его.

Вот имечко, конечно…

– Давайте назовем вас как-нибудь по-американски, – предложил чиновник. – Вам самому так будет удобнее.

Под встревоженным взглядом старика он вычеркнул в документе слова «Иегуда Шальман» и твердым уверенным почерком написал сверху: «Джозеф Шаль».

13

В Маленькой Сирии наступал сезон Рождества со всеми его украшениями и праздниками. Неожиданно Джинн обнаружил, что Арбели то и дело пропадает в церкви. «Новена, – объяснял он. – Или День Непорочного зачатия. Или Откровение святому Иосифу. – Но что все это означает?» – спрашивал Джинн. И постепенно, с трепетом и не очень уверенно, Арбели начал излагать ему сжатую историю жизни Христа и основные законы его Церкви. Рассказы эти нередко сопровождались длинными запутанными, а иногда и сердитыми спорами.

– Послушай меня и скажи, правильно ли я все понял, – попросил как-то Джинн. – Ты и твои близкие верят, что на небе живет призрак, который может исполнить ваши желания.

– Ты ужасно все упрощаешь.

– И те же люди считают, что мы, джинны, всего лишь сказка для детей?

– Это совсем другое. Это вопрос религии и веры.

– А в чем разница?

– Ты правда не понимаешь или хочешь оскорбить меня?

– Я правда не понимаю.

Арбели погрузил только что законченную сковородку в бак с водой – к этому времени они с Джинном от всей души ненавидели сковородки – и подождал, пока не рассеется облачко пара.

– Вера – это когда тебе не нужны доказательства и ты просто сердцем знаешь, что это правда.

– Понятно. А до того, как ты освободил меня из кувшина, ты разве не знал сердцем, что джиннов не существует?

– Знал почти наверняка, – нахмурился Арбели.

– И тем не менее вот он я – стою перед тобой и делаю сковородки. И чего тогда стоит твоя вера?

– Вот именно! Посмотри на себя! Ты же сам – живое доказательство: то, что считается суеверием, может оказаться правдой!

– Но я же был всегда.Джинны, если захотят, могут оставаться невидимыми, но это не значит, что нас нет. И мы уж точно не требуем, чтобы нам поклонялись. А кроме того, – добавил он с удовольствием, потому что давно уже приберегал этот аргумент для решающего момента, – ты и сам говорил мне, что иногда не веришь в своего Бога.

– Не следовало мне это говорить, – огорченно пробормотал Арбели. – Я был пьян.

Пару дней назад Арбели, воодушевленный своим коммерческим успехом, решил угостить ученика аракой. Эта пахнущая анисом водка не оказывала никакого действия на Джинна: он чувствовал только приятный вкус и мгновенное ощущение тепла внутри, возникающее, когда она сгорала. Но его заинтересовало волшебное превращение, происходящее с напитком при добавлении воды, когда из прозрачного он становился дымчато-белым. Каплю за каплей он доливал воду все в новые стаканчики и любовался возникающими в жидкости клубами и спиралями. «И как это на тебя действует?» – спрашивал он у Арбели. «Не знаю, – пьяно ухмылялся тот, опрокидывая еще один стаканчик разбавленной Джинном водки. – Но точно, действует!»

– Раз ты был пьян, значит говорил неправду? – допытывался Джинн.

– Да. От водки человек становится дурным. А кроме того, даже если бы я и не верил в Бога, что от этого изменилось бы? Я и в тебя не верил, а ты тем не менее существовал. То же и с Богом: Он существует, веришь ты в Него или нет.

Беда в том, что вера самого Арбели покоилась на довольно шатком основании. И что еще хуже, все эти религиозные споры с Джинном заставляли его чересчур пристально вглядываться в собственные, и без того нетвердые, убеждения, вместо того чтобы просто верить и находить в этом утешение. По ночам, оставшись в одиночестве, он иногда плакал, обуреваемый сомнениями и тоской по дому.

Тем не менее в канун Рождества он отправился в ярко освещенную церковь, выслушал службу, вместе с соседями принял причастие и, чувствуя на языке тяжесть пропитанного вином хлеба, попытался проникнуться чудом рождения Святого Младенца. Потом на организованном дамами из церковного комитета обеде он сидел за длинным столом, выделенным для холостых мужчин, и ел табуле,лепешки и кеббе,по вкусу совсем не похожие на те, что готовила его мать. Потом двое мужчин достали лютню и барабан, и все стали танцевать дабку.Арбели тоже танцевал, но не потому, что ему было весело, а просто чтобы не отставать от других.

Он ушел с обеда и отправился домой. Ночь была морозной, и ледяной воздух обжигал легкие. Наверное, думал он, стоит выпить стаканчик араки – только один на этот раз – и пораньше лечь спать. Проходя мимо мастерской, он заметил, что там все еще горит лампа. Странно: обычно в это время Джинн шатался по городу, ублажал в постели богатых наследниц, или чем еще он там занимался.

В мастерской никого не оказалось. Арбели нахмурился. Неужели Джинн забыл погасить лампу? Он подошел поближе и в круге света на верстаке заметил миниатюрную серебряную сову.

Арбели взял птичку в руку и покрутил, разглядывая. Сидя на пне, сова смотрела на него огромными круглыми глазами. Тонкие перышки у нее сердито топорщились, и вид был до крайности возмущенный.

Арбели рассмеялся. Наверняка это не рождественский подарок. Может, Джинн сделал птичку вместо того, чтобы извиниться или просто чтобы порадовать. Или и то и другое? Арбели с улыбкой положил фигурку в карман и пошел домой спать.

Джинн действительно сделал сову, чтобы извиниться, хоть Арбели и не подозревал за что. Спор о религии взволновал и его. Никогда еще люди не казались Джинну такими чужими и непонятными. Конечно, Арбели просто не умеет объяснить все это, и на самом деле религия так важна для него, потому что тесно связана с семьей и домом. Но потом жестянщик начинал нести какую-то чушь о том, что Бог один, но при этом их трое, и Джинн уже даже не пытался в этом разобраться.

Ясно, что Арбели старался как мог, но Джинну хотелось поговорить с кем-нибудь еще, с кем-то, кто может понять его отчаяние или даже разделить его. С кем-то, кто, подобно ему, вынужден скрывать свою силу.

Он не был уверен, что она захочет разговаривать с ним. Но он должен был узнать, кто она такая. Поэтому в ту самую минуту, когда Арбели зашел в мастерскую и обнаружил сову, Джинн шагал памятной ему дорогой к дому женщины, сделанной из глины.

* * *

С каждой новой неделей становилось все холоднее, и ночное беспокойство Голема росло и росло. В конце рабочего дня она теперь норовила подольше постоять у остывающих печей и пропитаться их последним жаром. Дорога домой оборачивалась путем в бессрочную тюрьму. Как-то ночью она даже попыталась согреться в постели под одеялом, но не смогла из-за беспокойно подергивающихся рук и ног. Пришлось выскочить из кровати, пока не изорвала постельное белье в клочки.

По субботам, в свой выходной, она пыталась согреть онемевшее тело, бесконечно гуляя по одним и тем же улицам своего района. Ривингтон, Деланси, Гранд, Брум, Эстер, Форсит, Аллен, Элдридж, Орчард, Ладлоу. В некоторых окнах начинали появляться венки из еловых веток, украшенные красными бархатными бантами. Она знала, что приближается праздник, но ей не полагалось обращать на это внимание, потому что отмечают его только неверные. Она проходила мимо бесчисленного количества синагог – от скромных, занимающих только первый этаж, до больших, тянущихся к небу храмов на Элдридж и Ривингтон. Каждая из них выплескивала на улицу целый поток молитв, похожий на глубокую реку с сильным течением, иногда Голем даже переходила на другую сторону, чтобы ее не захлестнуло и не увлекло. Теперь она понимала, почему равви никогда не брал ее на службу. Для нее это было бы все равно что попасть в ураган.

Дойдя до западной границы знакомого района, она останавливалась и смотрела вперед – туда, где через квартал начиналась Бауэри. Ей эта улица казалась воротами в огромный и опасный мир города. Только однажды она пересекла ее, в ту самую ночь, когда встретила светящегося человека.

Интересно, где он сейчас? Мерзнет ли так же, как она? Или горящий у него внутри огонь прогоняет холод?

Она снова и снова проходила по знакомым улицам и мечтала, чтобы солнце никогда не садилось. Но Земля продолжала упорно крутиться, и в конце концов Голему приходилось возвращаться домой и готовиться еще к одной бесконечной ночи. Шить одно и то же платье ей давно уже надоело, и она начала брать одежду для починки или переделки. Клиентками ее были в основном другие обитатели пансиона, счетоводы и клерки, так и не научившиеся держать в руках иголку. Они считали ее неуклюжей старой девой и редко обращали на нее внимание, но ценили ее аккуратные швы и почти незаметную штопку. Ее рекомендовали подругам и коллегам, и заказов у Голема было достаточно, чтобы занять руки, если не голову.

Как-то особенно холодной ночью она зашивала прореху на брюках, и вдруг игла выпала из онемевших пальцев. Женщина попыталась подобрать ее, снова обронила и потеряла из виду. Она прощупала брюки, собственную одежду, пол вокруг – иглы нигде не было. Наконец что-то блеснуло, отразив пламя свечи, и она обнаружила, что иголка торчит прямо из ее руки чуть пониже локтя, войдя в тело почти наполовину.

Женщина застыла от удивления. Как такое могло случиться? Как можно проткнуть себя и даже не заметить этого?

Она осторожно вынула иглу и закатала рукав. На месте укола осталась только крошечная темная дырочка с чуть приподнятыми глиняными краями. Она прижала дырочку большим пальцем: ощущение было не особенно приятным, но едва заметным. Отверстие уже почти затянулось, и, когда женщина отняла палец, ничего не было видно.

Это открытие поразило Голема. Она привыкла думать, что с ее телом никогда ничего не происходит. У нее не появлялось синяков, если она задевала за угол стола, и она никогда не поскальзывалась и не подворачивала ногу на льду, как это случилось недавно с миссис Радзин. Даже волосы у нее не отрастали. И вот теперь это, совсем новое и неожиданное.

Ее взгляд упал на шелковую подушечку с десятком торчащих из нее серебристых булавок.

За несколько минут она воткнула их все себе в руку на разную глубину, некоторые – по самую головку. Для этого потребовалось немало усилий. Глина, из которой она была сделана, оказалась густой и крепкой, и булавки входили в нее с трудом. Проткнув острием подушечку большого пальца, она вынуждена была взять ботинок и использовать его вместо молотка. Наконец она осмотрела свою работу, дотрагиваясь по очереди до каждой булавки. Они расположились аккуратной решеткой от запястья до локтя. Держались все крепко. Она сжала и разжала ладонь, покрутила рукой и почувствовала, как вокруг булавок двигается глина. Похоже, у нее не было никакой внутренней структуры, ничего похожего на кости, мускулы или нервы – вся насквозь она состояла только из глины.

Подцепив ногтями, женщина вытащила из руки одну булавку. Скоро отверстие само затянулось. Она вытянула другую и засекла время: прошло три минуты, прежде чем от укола не осталось и следа. А если бы отверстие было шире? Взяв одну из освободившихся булавок, она воткнула ее в руку вплотную к другой. Неприятное ощущение усилилось, но она не обращала на это внимания. Выдернув обе булавки, она стала наблюдать за отверстием. Через восемь минут оно совершенно затянулось.

До чего интересно! А если воткнуть разом три или четыре булавки? А если втыкать вообще не булавки, а что-нибудь большое – например, ножницы? Она достала их из шкатулки, обхватила рукой, будто кинжал, и занесла над запястьем.

Потом медленно и осторожно она все-таки отложила ножницы в сторону. Что она делает? Ей ведь неизвестно, сколько всего может выдержать ее тело. А если она нанесет себе непоправимый вред? А когда отверстие затянется, что она станет делать дальше? От скуки отрежет себе руку? Может, не стоит беспокоиться, что кто-то откроет ее тайну и уничтожит ее. Она сама уничтожит себя, отрезая кусок за куском.

Вытащив из руки все булавки, она воткнула их в подушечку. Скоро на руке остался только ряд еле заметных точек. Женщина взглянула на часы. Всего два часа ночи. Ей предстоит убить еще несколько часов. А кончики пальцев уже начинали беспокойно подергиваться.

Сколько времени она сможет выдерживать такую жизнь? Годы, месяцы, недели? Дни? «Ты скоро свихнешься, – произнес голос у нее в голове, – и тогда станешь опасной».

Рукой женщина машинально прикоснулась к висящему на шее медальону, но потом покачала головой и опустила руку. Поплотнее завернувшись в пальто, она подошла к окну и выглянула на улицу.

По тротуару в сторону ее дома шел светящийся человек.

Она уставилась на него не в силах пошевелиться. Что он тут делает? Неужели той ночью он выследил ее? Нет, возможно, все это просто совпадение, и он направляется куда-то по своим делам.

Она осторожно наблюдала за его приближением. Он был в темном пальто, но без шляпы, несмотря на пронизывающий холод. Подойдя к пансиону, он замедлил шаг, совсем остановился и огляделся, словно проверяя, не следят ли за ним. А потом поднял голову и посмотрел прямо на ее окно.

Их глаза встретились.

Она отпрянула от окна и чуть не упала, зацепившись за кровать. Ее нашли, вычислили! Судорожно сжимая в руке медальон, женщина ждала, что сейчас раздастся стук в дверь и в комнату ворвется разъяренная толпа.

Но вокруг все было по-прежнему тихо. Никто не ломился в дверь, и она не чувствовала приближающейся злобной волны.

Подкравшись к окну, она осторожно выглянула наружу. Он был все еще там, один, стоял, прислонившись к фонарному столбу. Не торопясь, он свернул сигарету, зажег ее без всяких спичек, просто прикоснувшись к кончику пальцем, и затянулся. За все время он ни разу не взглянул на ее окно. Наверное, был совершенно уверен, что она следит за ним. И кажется, даже получал от этого удовольствие.

Паника постепенно ушла, и ее место занял гнев. Как смел он следить за ней? Какое у него было право приходить сюда? Хотя, честно говоря, несколько раз она и сама хотела отправиться на Вашингтон-стрит и отыскать его. И вот теперь он здесь, под ее окном, а она не знает, что с этим делать.

Почти час она наблюдала за ним, а он стоял совершенно спокойно и никуда не спешил, словно у него не было в жизни другого занятия, кроме как подпирать фонарный столб и курить. Иногда он кивал редким прохожим, а они с недоумением смотрели на его обнаженную голову и легкое пальто.

Потом, словно внезапно вспомнив, он достал что-то из кармана. Размером оно было примерно с яблоко, но не такое круглое и поблескивало в свете газового фонаря. Он держал это в ладонях, и на несколько долгих мгновений они раскалились так, что на них стало больно смотреть. Потом из другого кармана он достал длинную тонкую палочку, заостренную с одного конца. Рассмотрев предмет у себя в руке со всех сторон, он начал осторожно рисовать на нем палочкой.

Охваченная любопытством, которое оказалось сильнее страха, она подошла вплотную к окну и наблюдала за его работой. Время от времени он хмурился и подушечкой пальца, словно резинкой, стирал то, что только что сделал. Скоро она поняла, что горящий у него внутри свет ничего не освещает снаружи, и, хотя его руки ярко светились, предмет, который он в них держал, оставался в тени.

Наконец движения его пальцев стали медленнее, а потом и вовсе остановились. Держа предмет на ладони, он внимательно рассмотрел его со всех сторон, а потом наклонился и поставил к подножию фонарного столба. После чего развернулся и пошел по улице прочь, ни разу не оглянувшись.

Женщина подождала пять минут. Потом еще пять. Снаружи уже наступало утро. Движение по тротуару стало оживленнее. Один, два, три пешехода прошли мимо фонарного столба. Скоро кто-нибудь заметит то, что там лежит, и заберет это себе. Или просто столкнет в канаву, и оно потеряется. А она так и не узнает, что это было.

Схватив пальто, она бегом спустилась по лестнице и замерла перед входной дверью. А что, если он расставил ей ловушку, а сам никуда не ушел и ждет, пока она не попадется? Она чуть-чуть приоткрыла дверь, выглянула наружу и не увидела ни одного светящегося лица – только обычных мужчин и женщин. Тогда она подбежала к столбу, схватила лежащий под ним предмет и рассмотрела в свете лампы.

Это была маленькая серебряная птичка, еще теплая на ощупь. Та сидела на земле, поджав под себя лапки. Коротенькое круглое тельце и пучок перьев сзади. Тонкими линиями и точками было намечено оперенье. Птичка чуть наклонила головку набок и внимательно смотрела на нее осторожным круглым глазом.

И он сделал это просто голыми руками, пока стоял у нее под окном!

В растерянности она вернулась с птичкой к себе в комнату, поставила фигурку на стол и смотрела на нее до тех пор, пока не пришло время идти на работу.

Этим утром она впервые сожгла целый противень печенья. А работая у кассы, неправильно насчитала сдачу двум покупательницам, а одной упаковала булочки с черносливом вместо сырных. Ее эти промахи привели в ужас, но остальных, скорее, позабавили: обычно она была так безупречна, что поймать ее на ошибке было все равно что увидеть падающую звезду.

Больше всех, разумеется, веселилась Анна.

– Как его зовут? – шепнула она, когда Хава проходила мимо.

– Что? – испугалась та. – Кого зовут?

– Нет, никого, – усмехнулась очень довольная Анна. – Забудь. Это я так.

После этого Хаве пришлось закрыться в уборной, чтобы взять себя в руки. Она не станет так волноваться из-за светящегося человека. Она успокоится и соберется. Она станет вести себя так, как желал бы равви.

Вернувшись вечером домой, она сразу же села у окна и стала ждать. Наконец, почти в два часа ночи, он появился из-за угла. И снова один. Он встал на привычное место у фонарного столба и, казалось, собрался простоять так всю ночь.

«Хватит», – решила она, набросила пальто, спустилась по лестнице и потихоньку открыла входную дверь.

Улица была почти пуста, и звук ее шагов гулко разносился в холодном ночном воздухе. На лице у него промелькнуло удивление, но тут же оно приняло прежнее самоуверенное и равнодушное выражение. Не дойдя до него несколько шагов, она остановилась, и пару минут они молча смотрели друг на друга.

– Уходи, – потребовала она.

– Почему? – улыбнулся он. – Мне здесь хорошо.

– Ты мне мешаешь.

– Чем? Я ничего не делаю, просто стою на улице.

Не отвечая, она глядела на него, сердитая и напряженная.

Тогда он заговорил снова:

– А что мне остается делать? Ты же отказалась поговорить со мной.

– Да, потому что я не хочу с тобой говорить.

– Неправда.

Она скрестила руки на груди:

– Ты следил за мной, а теперь еще говоришь, что я вру?

– Нет, ты просто осторожна. Я понимаю. Я сам так живу.

– Ты кому-нибудь рассказывал обо мне?

– Никому. – Тут он запнулся, вспомнив что-то. – Нет. Только одному человеку.

Она развернулась и пошла обратно к дому.

– Постой! – крикнул он ей вслед. – Он тот самый, о ком я тебе говорил. Жестянщик. Он знает мою тайну и никому о ней не рассказал. Он и тебя не выдаст.

– Говори тише! – прошипела она и обвела глазами окна пансиона. Ни в одном из них не было света.

Он вздохнул, стараясь быть терпеливым:

– Прошу тебя. Ты здесь единственная, кто… Ты не такая, как они.Я просто хочу поговорить с тобой. Просто поговорить.

Можно ли ему верить? Женщина нахмурилась, пытаясь понять. Она ясно чувствовала его любопытство, но было еще что-то у него внутри, большое и черное, словно густая тень.

Она прислушалась к этому черному, и ее едва не втянуло в бездну такой тоски, о которой она даже не подозревала. Как будто часть его души была отсечена и закаменела в одном бесконечном мгновении, не способная ни говорить, ни двигаться – только беззвучно плакать, не в силах освободиться от своих пут.

Женщина вздрогнула и отшатнулась. Он удивленно наблюдал за ней:

– Что?

Она потрясла головой:

– Я не могу. Не могу говорить с тобой.

– Ты что, думаешь, я обижу тебя? Хотел бы я посмотреть на того, кто решится. Я ведь вижу, какая ты сильная, Хава.

Она вздрогнула, но тут же вспомнила, что сама называла ему свое имя. Неосторожно. Как неосторожно!

– Хорошо, – продолжал он. – Давай сделаем так. Всего один вопрос. Ты честно ответишь на мой вопрос, а я – на твой. А потом, если захочешь, я уйду.

Она подумала над его предложением. Он и так слишком много про нее знает. Но если после этого он уйдет…

– Ладно, – кивнула она. – Один вопрос. Говори.

– Тебе понравилась птичка?

Такой простой вопрос? Она пыталась рассмотреть в нем подвох, но ничего не обнаружила.

– Да. Она красивая, – и, помолчав, добавила: – Спасибо.

Довольный, он кивнул:

– Не лучшая моя работа. Здесь слишком мало света. Но я вспомнил о ней, когда увидел тебя. Она живет в пустыне и очень пуглива. – Он улыбнулся. – Ну, теперь твоя очередь.