Текст книги "Хозяин музея Прадо и пророческие картины"

Автор книги: Хавьер Сьерра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Маэстро кивнул:

– Следует учесть, что во Флоренции в тот период вольнодумство было в порядке вещей, и город проявлял терпимость к инакомыслию. Вероятно, на первых порах идеи Савонаролы не привлекли особого внимания, но вскоре интеллектуальная часть флорентийского общества, также не во всем следовавшая букве католического канона, однако не столь непримиримая, как доминиканец, начала подвергать его критике. Марсилио Фичино, наставник Боттичелли, даже считал Савонаролу эманацией антихриста.

– Как же получилось, что из единомышленника Фичино гуманист Боттичелли превратился в последователя такого фанатика, как Савонарола?

– История загадочна. Доподлинно неизвестно, когда и почему Сандро начал отдаляться от неоплатоников Академии, но по какой-то причине он стал прислушиваться к проповедям безумного монаха. Боттичелли, близкий друг Леонардо да Винчи – они даже открыли вместе маленькую таверну, – удалился от мира и погрузился в безвестность. В своих знаменитых жизнеописаниях художников Вазари заметил, что «он сделался как бы одним из приверженцев секты» Савонаролы, и «это было причиною того, что он оставил живопись и, не имея средств к существованию, впал в величайшее разорение».

– Ужасно.

– И это еще не самое худшее. Достойно глубочайшего сожаления, что Савонарола убедил живописца уничтожить свои работы светского периода. Монах внушил ему, что необходимо принести из мастерской картины и сжечь на кострах тщеславия, пылавших в городе каждую неделю. Возможно, ты о них слышал: раскаявшиеся флорентинцы, поддавшись на призывы доминиканца, предавали огню скульптуры, роскошные наряды, ценную утварь, книги, картины, желая избежать гнева Божия. Церемонии ритуального сожжения разоряли город.

Я закрыл лицо руками.

– Боже мой...

– Весьма прискорбный эпизод, нехарактерный для эпохи Возрождения. Впрочем, надеюсь, ты не думаешь, что влияние Савонаролы на Боттичелли ограничилось лишь обращением художника в свою веру, которую он считал обновлением церкви? Гениальный Сандро создал ряд полотен, согласно его мировоззрению, отобразив с поразительным педантизмом философскую концепцию доминиканца.

– Нет... – пробормотал я.

– Да, – подтвердил Фовел. – В 1501 году, когда волна пророчеств схлынула, Боттичелли углубился в создание работы, которую датировал и подписал, чтобы не оставалось сомнений в ее авторстве. Так сложилось, что в его карьере данная картина стала единственной, где он поставил дату и подпись. Ныне она известна как «Мистическое Рождество» и хранится в Лондоне. Рождение Христа представлено в композиции этой картины не как событие далекого прошлого, а пророческое явление, которому должны сопутствовать божественные знамения: ангелы примут людей в объятия, а бесы будут повержены и разгромлены. В рождественской проповеди в 1494 году доминиканец вещал именно об этом, то есть предрекал, что развращенная Флореция Медичи падет, папская власть будет сокрушена, мавры и турки обратятся в христианство, и наступит эра процветания и единения с Богом.

Доктор Фовел сунул руку в карман и вытащил цветную репродукцию картины, о которой шла речь. «Черт возьми, как у него в кармане оказалась именно эта иллюстрация?» – удивился я. Она выглядела как сложенная пополам страница, вырванная из старого журнала. Маэстро неторопливо принялся разворачивать лист, не обращая внимания на любопытные взгляды нескольких человек, внимательно следивших за его действиями. И хотя репродукция была красочной, мне показалось, что она ни в малейшей степени не отражала великолепие и красоту оригинала. Расправив и разгладив иллюстрацию, маэстро продолжил:

– Боттичелли написал картину через три года после того, как Савонарола, брат Сильвестре Маруффи и брат Доменико да Пешиа, еще один пылкий последователь доминиканца, были обвинены в ереси, а затем задушены и сожжены на площади Сеньории во Флоренции. И поскольку преследованию подвергались все сторонники фанатика, художнику пришлось тщательно скрывать, что он разделял мировоззрение Савонаролы.

– В таком случае, как вы можете утверждать, что «Мистическое Рождество» отражает еретические воззрения Савонаролы?

– Достаточно почитать трактаты монаха и знать, куда смотреть на картине, – улыбнулся маэстро. – Например, в трактате «Об откровении» Савонарола много места уделил объяснениям того, что он именовал «двенадцатью привилегиями Мадонны». Это имело форму коротких литаний, которые затем его последователи распевали во время шествий по городу. Итак, если ты обратишь внимание на вымпелы в руках двенадцати ангелов, парящих над сценой, то увидишь на лентах надписи. Из двенадцати мы можем прочитать только семь, но все они являются «привилегиями», переписанными слово в слово из книги Савонаролы. Кроме того, они написаны на итальянском языке: «Sposa di Dio Padre Vera, Sposa di Dio Padre Admiranda, Sacrario Inneffabile...[11]11
  Невеста Бога-Отца Истинная, Невеста Бога-Отца Достойная Восхищения, Неизъяснимое Святилище (ит.).


[Закрыть]»

– Это все доказательства?

– Нет, конечно. Автограф Боттичелли также содержит маленькую головоломку. А точнее, имеется в виду надпись, сделанная на греческом языке с большим количеством ошибок. Она переводится примерно так: «Сию картину в конце 1500 года, во время смут в Италии написал я, Алессандро, по прошествии половины срока после того времени, когда исполнилось предсказанное Иоанном в XI главе и втором горе Апокалипсиса, когда сатана был освобожден на три с половиной года. Затем он вновь будет закован в цепи, согласно главе XII, и мы увидим его поверженным, как представлено на этой картине».

– В чем смысл послания, доктор?

– Очевидно, что дана ссылка на две главы Апокалипсиса святого Иоанна.

– На главы XI и XII.

– Да. В главе XI сказано о начале великой смуты на земле и о появлении двух «свидетелей» (по мнению евангелиста, Еноха и Илии), которые будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, поражая врагов огнем, исходящим из уст. И обоим предназначено быть убитыми и вознесенными на небо на облаке. Савонарола уверовал, будто данный пассаж относится к нему лично и его единомышленнику из монастыря брату Доменико да Пешиа. Весьма любопытен факт, что монахи проповедовали в течение трех с половиной лет, были приговорены к смерти, повешены и сожжены, то есть «убиты и вознесены на небо на облаке» дыма, согласно предсказанию.

– И поражая огнем, исходящим из уст, – добавил я.

– Таким образом, Боттичелли обратился к Апокалипсису, чтобы в иносказательной форме напомнить о своем наставнике. А в главе XII речь идет о следующем периоде в три с половиной года, в конце которого на землю придет ангел. Ангельское войско сокрушит сатану, и на земле установится тысячелетнее царство Господа, то, что должно длиться во веки веков, где истинно верующие и мученики будут торжествовать в мире под властью Христа. Боттичелли, создавая картину, пребывал в убеждении, будто живет как раз в эпоху накануне нового Рождества Господа.

– Неужели он действительно верил во второе пришествие Христа?

– В этом нет ничего необычного. Многие жители Флоренции не сомневались, что сие знаменательное событие произойдет примерно в 1500 году. И хотя Савонарола в одной из проповедей назвал ожидаемую дату неточной, упоминание о ней послужило питательной почвой для слухов. И знаешь, что самое интересное в этой истории? Сам Савонарола ожидал, что эра обновления наступит не позже 1517 года. Для его сторонников ожидание и неопределенность дат сделались невыносимыми. Безумному монаху пришлось увещевать их, как и двадцать своих учеников, которых терзало нетерпение, и они уже провели тайный сход, избрав ангельского папу, некоего Пьетро Бернардино.

– И снова ангельский папа?

– Да. Надежда на появление папы-реформатора, чуть ли не ангела, ниспосланного небом, не исчезала. Кстати, угадай, кто стал – уже после смерти и Савонаролы, и Боттичелли – одним из последних, кто верил в его скорое восшествие на папский престол?

– Кто же?

Фовел изогнул густые брови, тронутые сединой, и наморщил лоб, словно приготовившись нанести решающий удар в словесной дуэли.

– Помнишь семейный клан, заказавший маэстро Боттичелли панно по мотивам новеллы о Настаджо?

– Семейство Пуччи?

– Да. Правнук супругов, получивших изысканный свадебный подарок, Франческо Пуччи написал трактат «О царстве Христа». В нем он предсказывал, что до истечения XVI столетия произойдет низложение папской курии, погрязшей в грехе, установление нового порядка и появление верховного пастыря.

– Круг замкнулся! – воскликнул я. – И чем закончил этот Пуччи?

– Он прожил очень яркую и насыщенную жизнь. Много путешествовал по Европе. В Кракове свел знакомство с известным магом и астрологом англичанином Джоном Ди, у которого научился способу сообщаться с ангелами. Вместе с ним Пуччи совершил паломничество в Прагу, чтобы выразить свое почтение Рудольфу II, императору-алхимику. Следовало ожидать, что с подобным мировоззрением и образом жизни он в конце концов угодит в тюрьму. Между прочим, в темнице Пуччи имел случай познакомиться с Джордано Бруно. К сожалению, из тюрьмы он так и не вышел. В 1597 году его осудили как еретика и сожгли на костре на той же площади, где три года спустя казнили Бруно.

– Ну и времена, доктор!

– Какие люди!

– Вы правы.

Невольно наши взоры устремились к нарядным панелям «Настаджо дельи Онести», будто могли увидеть в них фрагменты мира, который Боттичелли утратил, получив взамен веру. В тот момент я почувствовал, что лекция маэстро окончена, и поспешил условиться о встрече, не дожидаясь, когда ему вздумается исчезнуть, не договорившись о новом свидании.

– Когда мы снова увидимся, доктор?

Фовел отвел взгляд от картин и посмотрел сквозь меня.

– Увидимся? – рассеянно промолвил он.

– Да. Я хотел бы уточнить, как вам будет удобнее: чтобы я пришел на днях или...

– Тебе нужно внести встречу со мной в свое расписание? Приходи, когда почувствуешь необходимость. Пусть стремление к свету приведет тебя сюда вновь. Помнишь, я говорил тебе, что искусство подобно вратам в иные миры?

Я кивнул.

– Научись открывать эти врата самостоятельно, и тебе не составит труда найти меня. Большего и не нужно.

Я пропустил мимо ушей последнее наставление. Меня занимала более важная проблема.

– А мне можно привести с собой кого-нибудь?

Но Фовел не ответил. Даже не попрощавшись, он отвернулся от меня и ушел, затерявшись среди посетителей музея.

Глава 8
ПО СЛЕДАМ «ГЛОРИИ»

Первая после каникул весточка от Марины сопровождалась нехорошим предзнаменованием. Подруга не позвонила мне в половине девятого, как было заведено, но зашла спозаранок в общежитие и оставила на стойке администратора лаконичную записку: «Я не знаю, в Мадриде ли ты уже, Хавьер. Если вернулся, пожалуйста, приходи ко мне на факультет. Это срочно».

Тоньи, наш комендант, приняла записку около семи утра и заметила, что девушка, написавшая ее, нервничала. И хотя я узнал аккуратный, округлый почерк Марины, на всякий случай попросил Тоньи описать девушку, будто речь могла идти о шутке или ошибке.

– Блондинка, худенькая, со светлыми глазами, примерно твоего роста.

Это была Марина.

– Хавьер, все в порядке? – с беспокойством спросила Тоньи.

Тоньи была студентам второй матерью. Она знала о нас все. Когда пришли, когда ушли. Кто нам звонил. Влюблены ли мы, или только что разразилась катастрофа. По этой причине я посмотрел на нее, лишившись дара речи. И помню лишь, что, встревоженный, я бегом вернулся в свою комнату, взял пальто и папку с записями и, даже не позавтракав, припустился по засаженной деревьями аллее Грегорио дель Амо к факультету фармакологии. «Пожалуйста, приходи ко мне на факультет».

Наверное, последние два часа Марина провела в библиотеке, ожидая начала утренних лекций. Но в чем же все-таки дело? «Это срочно».

К главному зданию факультета фармакологии – массивному строению из красного кирпича и бетона, ничем не примечательному с точки зрения архитектуры, – я прибежал за пять минут до начала занятий. Марина сидела с отсутствующим видом на последнем ряду в аудитории. Я сразу понял, что у нее серьезные неприятности. Она скрючилась за столом и выглядела ужасно: без макияжа, в мужском свитере, который был ей велик, и небрежно собранными в «хвост» волосами. Но особенно меня поразили синяки под глазами, отчего изумрудные очи казались запавшими и тусклыми. Эта деталь красноречиво подтверждала, что Марина провела ночь без сна.

– Спасибо, что пришел, – пробормотала она, даже не пытаясь изобразить улыбку. – Как прошли каникулы?

Я не произнес ни слова. Впрочем, она и не дала мне такой возможности.

– Пожалуйста, давай уйдем отсюда, – попросила Марина.

Она одним движением сгребла со стола свои вещи, смахнув их в большую холщовую сумку, и закуталась в теплое шерстяное пальто. Я вышел вслед за ней из здания факультета. На душе у меня было неспокойно, и я лишь надеялся, что после прогулки по холодку в голове наступит просветление, и я разберусь, что к чему. Решил, что перед серьезным разговором нам лучше уйти куда-нибудь подальше от университета. Скованные свинцовым молчанием, мы зашагали по авенида Комплутенсе.

– Не знаю, как сказать, Хавьер, – наконец произнесла Марина, словно желая освободиться от непомерной тяжести и собираясь с силами. – Тебе не следует больше встречаться с тем человеком!

Я молчал.

– Вечером... – Она попыталась продолжить, но была вынуждена сделать паузу, чтобы набрать в легкие воздуха. Вцепившись в мою руку и подталкивая вперед, Марина все же собралась с духом и произнесла: – Вечером ко мне домой заявился какой-то тип. Постучал в дверь. Родители уехали в путешествие, так что они его не видели. И слава богу. Они избежали потрясения!

– Ты... открыла дверь незнакомому человеку?

– Да, открыла. Просто... Он пришел без четверти девять и представился очень вежливо, объяснив, что должен сообщить мне нечто важное. Упомянул о тебе, а так как было еще не поздно и дома находилась сестра, я впустила его. Он выпил всего одну чашку кофе. Но меня испугало не то, что он сделал, а что сказал.

– И что же?

– Он явился поговорить о тебе. Этот человек знает тебя, осведомлен, где ты учишься, а также о твоих походах в музей Прадо. Предупредил, что следит за нами, и в курсе, какие выписки я сделала для тебя в архиве периодики, а также твоей встречи с Лючией Бозе. Признался даже, что ему до мельчайших деталей известно, как мы провели день, когда ездили в Эскориал искать книгу пророчеств...

– «Apocalipsis nova»?

– Да. Послушай, не знаю, куда ты впутался, но он приходил попросить меня, чтобы я убедила тебя это прекратить. Ради твоего же блага.

– Прекратить? Но что именно? – спросил я, застигнутый врасплох неожиданным поворотом сюжета.

– Перестать встречаться с призраком Прадо. Посетитель предупредил, что верить ему нельзя. А главное, ты должен прекратить совать повсюду нос и ворошить дела, которые тебя не касаются. Понимаешь?

– Но если я...

– Хавьер! – Выражение лица Марины стало суровым, она резко выпустила мою руку и посмотрела мне в глаза. – Тот человек не шутил. Клянусь. Он не угрожал мне, но был весьма близок к этому, поверь. Я прочитала все у него на лице. У него был... жестокий взгляд. Я очень испугалась.

– Но он хотя бы представился?

– Нет! Сказал только, что является специалистом в области искусства, и мы невольно своими расспросами в Эскориале подвергли опасности важное исследование.

– Ага! – Внезапно меня осенило – словно в памяти забрезжил свет, – и мне показалось, будто я понял смысл происходящего. – Наверное, это тот самый тип, который интересовался книгой блаженного Амадея перед нами! Потому он и обратил на нас внимание!

Марина помрачнела:

– Я тоже так подумала, Хавьер. Но какая теперь разница? Мне очень не нравится, что он не пожалел усилий, чтобы разузнать о нас. Следил за нами. Твои действия по какой-то причине помешали ему. И визит вчера вечером был предупреждением. От него веяло холодом.

– Он хотел только одного? – Я слабо улыбнулся. – Чтобы я забыл о докторе Фовеле? И не задавал вопросов об... искусстве?

– Черт возьми, Хавьер! Неужели тебе мало? – Губы у Марины задрожали от волнения. – Я не спала всю ночь из-за этого типа, разве не видишь? Пришла на факультет утром, чтобы там вокруг меня находились люди, и я знала, что он не посмеет приблизиться. Я даже попросила сестру уйти из дома пораньше, на случай если он вздумает вернуться.

– Но Марина... Не бойся, не надо, – промолвил я, мягко поправляя непокорную прядь шелковистых волос, закрывавшую половину лица. – Наверняка этот человек ненормальный. Из числа библиотечных крыс, одержимых какими-то дикими идеями. Он подсмотрел твой адрес в регистрационной книге в Эскориале и явился, чтобы напугать. Сомневаюсь, что...

– Он приходил ко мне домой, Хавьер! Я разговаривала с ним!

– Если хочешь, мы можем обратиться в полицию.

– А что мы скажем? Историк не хочет, чтобы мы читали книгу, которую он изучает? Он выпил чашку кофе у меня в кухне и ушел, не причинив мне вреда? Давай, вперед!

Марина судорожно глотнула воздух и стиснула кулаки так, что побелели ногти. Мы надолго погрузились в молчание, продолжать разговор не хотелось. Мне только не хватало еще разозлить ее. Обогнув в конце университетской аллеи заледеневшие лужи, мы вышли к обочине шоссе. Затем под умиротворяющим зимним солнцем добрели до торгового квартала в Монклоа. Мы собирались прогулять первые занятия триместра. Неважное начало. Но в тот момент нас это обстоятельство не волновало. Я обнял Марину за плечи, чтобы приободрить, и произнес:

– Я не понимаю только одного, Марина. Почему ты решила, что тебе грозит опасность? Ведь посетитель был вежлив и ушел, не так ли? – Я осмелился открыть рот, когда мы остановились около унылой витрины библиотеки Фонда экономической культуры, будто возвращение к событиям вчерашнего вечера помогло бы Марине успокоиться. – В итоге сеньор Икс только порекомендовал не встречаться с другим типом, о ком я тоже знаю не очень много. Вот и все.

Марина не отвечала целую вечность. Она рассматривала витрину так внимательно, словно ей было необходимо запомнить все выставленные напоказ книги, а затем, печально улыбнувшись, сказала:

– Можешь смеяться, Хавьер, но на самом деле произошло еще кое-что.

– Что же?

– Вчерашний посетитель довольно долго вещал о смерти, произнес целый монолог. Мне показалось, что он свихнулся на этой теме.

– А говоришь, он тебе не угрожал...

– Нет, не угрожал. Рассуждал о смерти абстрактно. Твердил, мол, нужна великая добродетель, чтобы приготовиться к достойной смерти. Да! И еще он добавил, что нам необходимо научиться уходить налегке, как древние. Ну и всякое такое. Это звучало странно, очень странно.

От меня не ускользнуло, что от воспоминаний Марину опять затрясло, и я обнял ее, стараясь утешить. Впервые наши тела соприкоснулись так близко, и нас затопила волна эмоций, создавая ощущение, будто мы одно целое. Сколько длилось это мгновение, определить невозможно, но тогда мне хотелось, чтобы оно не кончалось никогда. Я протянул руку и с нежностью погрузил пальцы в ее волосы.

– Успокойся, все прошло.

– Он твердил о смерти так странно... – пробормотала Марина, не замечая моей робкой ласки, будто все еще не могла отделаться от навязчивого воспоминания.

– Зачем же он тебе наговорил столько всего?

– Не знаю, Хавьер. – Она выскользнула из моих рук раньше, чем я успел это осознать. – Тот тип требовал только одного – чтобы ты держался подальше от злополучного маэстро из Прадо. По его мнению, ты на подступах к ложному учению, идеям нечестивой, злокозненной эпохи. И я испугалась! Очень сильно испугалась! – Глаза Марины вдруг наполнились слезами.

– Чепуха какая-то, – промолвил я. – Полная бессмыслица.

– Ой! – воскликнула она. – Перед уходом он передал мне кое-что для тебя!

Марина потерла глаза и принялась лихорадочно рыться в сумке. Отыскав несколько сложенных пополам больших листов бумаги, она помахала ими передо мной. Тонкая пачка состояла из трех или четырех фотокопий рисунка, скорее, даже эскиза, выполненного пером и тушью. С первого взгляда мне почудилось изображение египетской мумии, но я отверг идею как нелепую.

– Что это?

– Ключ. Он так сказал. «Ключ к вратам славы». Он настоятельно просил тебя поразмышлять над ним с открытым сердцем и отказаться от пагубных заблуждений. И тогда, возможно, ты сумеешь противостоять злу.

Весьма заинтригованный, я просмотрел бумаги. Это оказались фотокопии страниц из старого популярного журнала «Ла илюстрасьон де Мадрид». И я почти не ошибся, на них действительно был представлен рисунок высохшего, почерневшего мертвого тела, который сопровождался надписью, превращавшей его в чрезвычайно любопытный документ: «Император Карл V, выполнено с натуры в 1871».

– Что ты собираешься с этим делать? – Марина смотрела на меня с недоверием и страхом, отводя взор от жутковатого рисунка.

– Заняться данным вопросом, естественно, – улыбнулся я. – Противодействие злу всегда являлось благой целью.

– А почему бы тебе не выбросить все это из головы и никуда не ввязываться?

– Не могу. – Я вновь обнял Марину за плечи, уводя ее прочь от витрины. – И тем более теперь, когда начинается самое интересное.

К сожалению, блаженное ощущение близости, которое я испытывал минуту назад, бесследно исчезло.