Текст книги "TV-люди"

Автор книги: Харуки Мураками

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Он закрыл глаза и покачал головой. Затем выпил второй эспрессо, который ему подали.

– Стыдно такое говорить, но я теми же ногами вышел на улицу и купил женщину. В первый раз в жизни купил женщину. Думаю, что и в последний.

Некоторое время я смотрел на свою чашку. А затем подумал о том, каким самонадеянным человеком я был раньше. Хотелось как-то рассказать ему об этом. Однако у меня бы не получилось об этом рассказать удачно.

– Когда вот так рассказываешь, кажется, что это произошло с кем-то другим,– сказал он и рассмеялся.

А затем замолчал, задумавшись. Я тоже молчал.

– «После того как вся эта история закончилась, король и все его придворные рассмеялись, надрывая себе животики»,– вдруг сказал он.– Каждый раз, когда я вспоминаю о том моменте, на ум приходит эта фраза, как условный рефлекс. Мне кажется, что к глубокой грусти всегда примешивается что-то слегка комичное.

На мой взгляд, как я и оговаривался раньше, эту историю нельзя назвать поучительной. Однако это подлинная история, которая случилась с ним, история, случившаяся со всеми нами. Поэтому, услышав ее, я не смог рассмеяться от души, не могу сделать этого и сейчас.

Кано Крита

Меня зовут Кано Крита, я помогаю в работе своей старшей сестре Кано Мальта.

Конечно же, по-настоящему меня зовут не Кано Крита. Это имя я использую, когда помогаю сестре. То есть профессиональный псевдоним. Вне работы я использую свое настоящее имя Кано Таки. А называю я себя Крита потому, что моя сестра называет себя Мальтой.

Мне еще не приходилось бывать на острове Крит. Иногда я смотрю на него на карте. Крит – греческий остров недалеко от Африки. Он длинный и узкий, формой напоминает кусок мяса на косточке, обглоданный собакой, на нем есть известные руины. Кносский дворец. Легенда о том, как молодой герой заблудился в лабиринте, а царевна его спасла. Если у меня появится возможность съездить на остров Крит, я обязательно ею воспользуюсь.

Моя работа заключается в том, чтобы помогать сестре, которая слушает воду. Моя сестра профессионально занимается тем, что слушает воду. Слушает воду, которая пропитала человеческое тело. Не стоит, наверное, и говорить, что на это не всякий способен. Необходим талант и необходима тренировка. В Японии это может, вероятно, только моя сестра. Когдато давно сестра изучала это искусство на острове Мальта. Туда, где практиковалась моя сестра, приезжали и Аллен Гинзберг, и Кит Ричардс. На острове Мальта есть такое специальное место. В этом месте вода имеет очень большое значение. Сестра занималась там несколько лет. А затем вернулась в Японию, назвала себя Кано Мальта и приступила к работе, стала слушать воду в человеческом теле.

Мы снимаем старый дом в горах, где живем вдвоем. У нас есть погреб, там сестра хранит разные сорта воды, привезенные из разных областей Японии. Вода стоит в керамических кувшинах. Так же как и для вина, погреб – самое подходящее место для хранения воды. Моя работа заключается в том, чтобы как следует сохранить эту воду. Если в нее попадает грязь, я ее вычерпываю, а также слежу за тем, чтобы зимой она не покрывалась льдом. Летом – чтобы в ней не заводились насекомые. Не особенно сложная работа. И времени почти не отнимает. Поэтому большую часть дня я обычно провожу за архитектурными чертежами. А когда к сестре приходят посетители, подаю чай.

Ежедневно сестра прикладывает ухо к каждому кувшину в погребе и внимательно вслушивается в еле уловимые звуки, возникающие в них. И так каждый день, часа по два-три. Для нее это тренировка слуха. Разная вода издает разные звуки. Сестра заставляет и меня этим заниматься. Я закрываю глаза и пытаюсь обратиться в слух. Однако мне почти не слышно звуков воды. Наверное, у меня нет такого таланта, как у сестры.

– Сначала ты должна услышать звук воды в кувшине. А уже потом сможешь услышать звуки воды в человеческом теле,– говорит мне сестра.

Я изо всех сил напрягаю слух. Однако ничего не слышу. Хотя иногда мне кажется, будто я что-то всетаки слышала. Будто что-то шевельнулось очень далеко. Доносится такой звук, словно бы маленькая букашка раза два-три взмахнула крылышками. Вернее сказать, не звук доносится, а воздух еле-еле вздрагивает. Но через мгновение все исчезает. Словно играет со мной в прятки.

Мальта говорит, жаль, что я не слышу этого звука.

– Именно таким людям, как ты, необходимо четко улавливать звуки воды в человеческом теле,– говорит Мальта.

А говорит она так, потому что я женщина с проблемами.

– Ты просто должна его услышать,– говорит Мальта. А затем качает головой.– Если ты сможешь его слышать, то проблема решится сама собой,– говорит Мальта.

Сестра всем сердцем беспокоится обо мне.

У меня и правда есть проблема. И я никак не могу избавиться от нее. Все мужчины, встречаясь со мной, обязательно пытаются меня изнасиловать. Каждый, кто меня увидит, валит на землю и стягивает ремень со штанов. Я не понимаю почему. Это давно уже началось. Сколько себя помню.

Полагаю, что я красавица. Тело у меня превосходное. Грудь большая, зад подтянутый. Смотрю на себя в зеркало и понимаю, что секси. Когда иду по улице, все мужчины ошарашенно глядят вслед. Мальта мне говорит:

– Но ведь это не значит, что насилуют всех красивых женщин в мире без исключения.

Я согласна с ней. Только мне так не повезло. Наверное, и на мне за это ответственность лежит. Наверное, на них желание нападает оттого, что я робею от их взглядов. Они раздражаются, когда это видят, и подсознательно жаждут изнасиловать меня.

Какие только мужчины не насиловали меня раньше. Насиловали грубо, несмотря на сопротивление. Учитель в школе, одноклассник, домашний репетитор, дядя по маминой линии, сборщик счетов за газ, даже пожарный, который приехал тушить пожар в соседнем доме. Как бы я ни пыталась этого избежать, ничего не получалось. И ножом меня резали, и по лицу били, и шлангом душили. Вот так грубо насиловали.

Поэтому я уже давно перестала выходить из дома. Если так и дальше будет продолжаться, меня в конце концов убьют. Вместе с сестрой мы уединились в горах подальше от населенных мест и заботимся о воде в кувшинах, стоящих в погребе.

Всего один раз я убила насильника. Если говорить начистоту, убила-то его моя сестра. Этот мужчина, как и остальные, пытался меня изнасиловать. В нашем погребе. Он был полицейским. Пришел к нам с каким-то расследованием, однако с того момента, как открылась дверь, казалось, что он уже и минуты не может потерпеть, поэтому прямо на месте меня и повалил. Разорвал на мне одежду на клочки и спустил свои штаны до колен. У него еще пистолет бултыхался. Я в страхе сказала, что он может делать что хочет, только пусть не убивает меня. Он ударил меня в лицо. Однако в этот момент, к счастью, вернулась сестра. Она услышала шум и появилась со здоровенной палкой в руке. А затем решительно ударила полицейского сзади по голове. Раздался глухой звук, словно что-то куда-то провалилось, и полицейский потерял сознание. Затем сестра принесла с кухни нож и аккуратно, как разделывают брюхо тунца, перерезала ему горло. Разрезала бесшумно. Сестра мастерски точит ножи. Ножи, которые точит сестра, режут невероятно остро. Ошеломленно я наблюдала за этим.

– Зачем ты это делаешь? Зачем перерезать ему горло? – спросила я.

– Лучше перерезать на всякий случай. Зато потом не будет гнить. Все-таки он полицейский. Возможно, так и его призрак не станет нам являться,– сказала Мальта.

Моя сестра очень практично разбирается с делами. Крови из него вышло очень много. Эту кровь сестра слила в один из кувшинов.

– Лучше выдавить всю кровь,– сказала Мальта.– Тогда он не начнет гнить.

И пока не стекла вся кровь, мы держали полицейского вверх тормашками за ноги в ботинках. Он оказался крупным мужчиной, поэтому держать его за ноги было тяжело. Будь Мальта не такой сильной, у нас наверняка ничего бы и не получилось. А она крупная, как дровосек, и сильная.

– Не твоя вина в том, что мужчины нападают на тебя,– сказала Мальта, держа его за ноги.– Все это из-за воды в твоем теле. Это вода не подходит телу. Потому люди пытаются извлечь эту воду. Они на это злятся.

– А каким образом можно избавиться от этой воды? – спросила я.– Не могу же я всю жизнь прятаться от людских глаз. Не хочу я так.

Честно сказать, я хотела бы жить во внешнем мире. У меня лицензия проектировщика высшей категории. Я получила ее, обучаясь заочно. Получив лицензию, я участвовала в различных архитектурных конкурсах, даже получила несколько премий. Моя специальность – конструирование тепловых электростанций.

– Нельзя торопиться. Нужно прислушаться. И тогда ты услышишь ответ,– сказала Мальта.

А затем потрясла полицейского за ноги, чтобы слить кровь в кувшин до последней капли.

– Но мы же убили полицейского. Что нам теперь делать? Ужас, если кто-нибудь про это узнает,– сказала я.

Убийство полицейского – тяжелое преступление. За него смертной казни не избежать.

– Закопаем его на заднем дворе,– сказала Мальта. И мы закопали на заднем дворе полицейского с перерезанным горлом. Закопали и пистолет, и наручники, и блокнот, и ботинки. Все сделала Мальта, и яму выкопала, и тело перетащила, и яму закопала. За работой Мальта, подражая голосу Мика Джаггера, напевала «Going to a Go-Go». Закопав его, мы утоптали землю, а сверху набросали сухих листьев.

Конечно, местная полиция провела тщательное расследование. Искали пропавшего полицейского, перевернув все вверх дном. К нам тоже приходил инспектор. Задавал вопросы. Однако не нашел никаких зацепок.

– Все в порядке, никто не узнает,– сказала Мальта.– И горло перерезали, и кровь выжали. И яму довольно глубокую выкопали.

Мы смогли вздохнуть с облегчением.

Однако со следующей недели в доме стал появляться дух убитого полицейского. Дух полицейского со спущенными по колена штанами поднимался и спускался в погреб. Он бряцал пистолетом. Вид у него был жалкий, однако, как бы он ни выглядел, привидение есть привидение.

– Странно, мы же перерезали ему горло, чтобы его дух не являлся,– сказала Мальта.

Сначала я боялась этого духа. Ведь это мы убили полицейского. Забиралась в кровать сестры и спала с ней, дрожа от страха.

– Тебе нечего бояться. Он же ничего не может. Мы ведь как следует перерезали ему горло и кровь спустили. А его штуковина больше не встанет,– сказала Мальта.

Так и я постепенно привыкла к присутствию призрака. Призрак убитого полицейского ничего не делал, просто ходил туда-сюда, беззвучно выпуская воздух через разрезанное горло. Просто шагал. Ничего особенного, стоит только привыкнуть. Больше не пытался на меня нападать. И крови нет, и сил, чтобы на меня напасть. Что-то пытался сказать, но воздух только свистел через отверстие в горле, и ничего сказать он не мог. Точно как и говорила сестра. Если разрезать, то потом никаких проблем не будет. Иногда я специально, раздевшись донага, кривлялась, пытаясь спровоцировать дух полицейского. Даже ноги расставляла. Даже делала кое-что совсем неприличное. Жутко неприличное, даже и сама не думала, что на такое способна. Однако дух уже ничего не чувствовал.

Благодаря этому я обрела в себе уверенность. Я перестала бояться.

– Я больше не боюсь. Мне никто не страшен. Меня ничто больше не связывает,– сказала я Мальте.

– Возможно,– ответила Мальта.– Но ты все равно должна услышать звук воды в своем теле. Это очень важно.

Как-то раз мне позвонили. Предложили спроектировать новую крупную тепловую электростанцию. Сердце запрыгало от радости. В голове было несколько планов новых электростанций. Мне так хотелось оказаться во внешнем мире и построить много-много электростанций.

– Но если ты окажешься во внешнем мире, то, возможно, опять столкнешься с неприятностями,– сказала Мальта.

– Я хочу попробовать,– ответила я.– Хочу попробовать еще раз с начала. Мне кажется, что на этот раз у меня все получится. Потому что я больше не боюсь. Меня ничто больше не связывает.

Мальта покачала головой и сказала, что ничего со мной не поделаешь.

– Но будь осторожна. Нельзя терять бдительность,– сказала Мальта.

И я вырвалась во внешний мир. Спроектировала несколько тепловых электростанций. Мгновенно стала первой в этой профессии. У меня был талант. Электростанции, спроектированные мной, были оригинальными, надежными, и ни одна из них не сломалась. Работающие на них люди хвалили меня. Когда ктото собирался построить тепловую электростанцию, обязательно приходил ко мне. Я сразу же разбогатела. В самом лучшем месте в городе я купила целое здание и обосновалась на последнем этаже. Установила разные системы безопасности, электронную сигнализацию, наняла охранника – гея, похожего на гориллу.

Так я жила в роскоши и счастье. До того момента, пока не пришел тот мужчина.

Он был очень большой. С зелеными горящими глазами. Он сломал все системы безопасности, вырвал сигнализацию, избил охранника и вышиб дверь моей комнаты.

Стоя перед ним, я не боялась, однако ему не было до этого никакого дела. Он сорвал с меня одежду и спустил штаны. А затем грубо изнасиловал и перерезал горло. У него был очень острый нож. Разрезал мое горло так, будто это было мягкое масло. Так легко, что я сразу и не поняла, что его перерезали. А затем наступила темнота. И в темноте шагал полицейский. Он пытался что-то сказать, но только воздух свистел сквозь отверстие в горле. А затем я услышала звук воды, пропитавшей мое тело. Да, услышала понастоящему. Такой тихий звук, но я его как следует услышала. Я опустилась в глубь своего тела, прильнула ухом к стене внутри его и еле услышала, как капает вода. Кап. Кап. Кап.

Кап. Кап. Кап.

Меня. Зовут. Кано. Крита.

Зомби

Он и она шли по дороге. Дорога проходила рядом с кладбищем. Глубокой ночью. Даже туман поднялся. Они не хотели идти по этой дороге так поздно. Однако обстоятельства сложились так, что пришлось. Крепко держась за руки, они быстро двигались вперед.

– Как в клипе Майкла Джексона[2]2
  «Триллер».


[Закрыть],– сказала она.

– Точно, сейчас надгробия зашевелятся,– сказал он.

В этот момент раздался скрип, будто что-то тяжелое шевельнулось. Остановившись, они, не сговариваясь, переглянулись.

Он рассмеялся:

– Ерунда! Нечего бояться. Ветка шелохнулась. Наверное, от ветра.

Но ветра не было. Она сглотнула и оглянулась по сторонам. Какое-то неприятное чувство. Словно предчувствие беды.

Зомби.

Но ничего не было видно. Никаких признаков воскресших мертвецов. Они пошли дальше.

Ей показалось, что на его лице появилось жесткое выражение.

– Почему ты так неуклюже ковыляешь? – неожиданно спросил он.

– Я? – удивилась она.– Неужели так неуклюже?

– Просто жуть.

– Правда?

– Ноги колесом.

Она закусила губы. Может, и есть немножко. Подошвы чуть стерлись по бокам. Но не так же, чтобы высказывать это в лицо.

Но она ничего не сказала. Она любила этого мужчину, а он любил ее. В следующем месяце они собирались пожениться. Не хотелось ссориться из-за каких-то мелочей.

Пусть у нее немного кривые ноги, что же с того.

– Впервые встречаюсь с женщиной с кривыми ногами.

– Да? – сказала она с вымученной улыбкой. Может, он пьян? Но нет, сегодня ведь совсем не пил.

– А еще у тебя в ухе аж целых три родинки!

– Да ты что! – сказала она.– И в каком?

– В правом. Внутри правого уха три родинки. Очень противные.

– Тебе не нравятся родинки?

– Ненавижу родинки, они такие противные. Разве есть на свете люди, которым бы они нравились?!

Она еще сильнее закусила губы.

– А еще у тебя иногда воняет под мышками,– продолжал он.– Мне давно это на нервы действует.

Если бы мы познакомились летом, вряд ли бы все еще встречались.

Она вздохнула. А затем вынула руку из его руки.

– Постой-ка. Тебе не кажется, что ты говоришь лишнее? Это уже чересчур. Ты никогда себе такое…

– И воротник блузки грязный. Я про ту, которая сегодня на тебе. Почему ты такая неряха? Почему у тебя все шиворот-навыворот?

Она молчала. Не могла и слова сказать от злости.

– А ты слушай, у меня куча всего, что я хочу тебе сказать. Ноги колесом, вонючие подмышки, грязный воротник, родинки в ухе – а ведь это только часть. Вот еще! Чего ты нацепила серьги, которые тебе не идут? Выглядишь как девка продажная. Да нет, шлюхи и то поприличнее носят. Если уж захотела такое нацепить, то кольцо бы в нос вставила. Как раз подойдет к твоему двойному подбородку. Кстати, вспомнил о двойном подбородке. У твоей мамаши он как у свиньи. Хрюкает как свинья. Ты будешь такой же лет через двадцать. Да и жрете вы похоже, что мамаша, что дочка. Свиньи. Набиваете рот и чавкаете. И папаша просто ужас. Даже толком писа′ ть не умеет! Недавно прислал письмо моим родителям, так все со смеху попадали. Кто же так пишет-то! Он, наверное, и начальную школу не закончил. Что за жуткая семейка. Из трущоб вылезли. Такое облить бензином да поджечь. На жиру хорошо будет гореть наверняка.

– Если тебе все так не нравится, зачем тогда собираешься жениться?

Он ничего на это не ответил. А затем выкрикнул:

«Свинья!»

– А вот еще – то, что у тебя там. Ужас, да и только. Я смирился и просто делаю свое дело, но там уже все как дешевая растянутая резина. Будь у меня такое, я бы точно сдох. Будь я женщиной и имей такое, от стыда бы сдох. Неважно, какой смертью. Просто бы сдох. Потому что жить с этим – позор.

Она растерянно стояла рядом.

– Как ты смеешь так…

В этот момент он внезапно схватился за голову. Затем лицо скривилось от боли, он стал раздирать ногтями кожу на висках.

– Больно как,– сказал он.– Голова раскалывается. Не могу терпеть. Как плохо!

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– В каком порядке?! Я больше не могу терпеть! Кожа лопается, прямо горит.

Она коснулась руками его лица. Его лицо было горячим, будто охвачено огнем. Она попыталась помассировать виски, и кожа стала сползать чулком. Показалось гладкое красное мясо. Она сглотнула и отпрянула назад.

Он встал на ноги. А затем усмехнулся. И стал сдирать кожу с лица.

Глазные яблоки повисли. Нос превратился в два темных отверстия. Исчезли губы, обнажились зубы. Они оскалились в усмешке.

– Я был все это время с тобой, чтобы когда-нибудь сожрать твое мясо, похожее на свинину. Думаешь, с тобой можно общаться для чего-то другого? Ты не понимаешь даже этого?! Идиотка, что ли? Идиотка? Идиотка? Хе-хе-хе.

Облезлый кусок мяса погнался за ней. Она бежала что было мочи. Но убежать от куска мяса, топотавшего следом, так и не смогла. На краю кладбища скользкая рука схватила ее за воротник блузки. Тогда она закричала изо всех сил.

Ее обнимал мужчина.

В горле пересохло. Мужчина с улыбкой смотрел на нее.

– Что с тобой? Плохой сон приснился?

Она приподнялась, огляделась по сторонам. Они лежали в постели гостиницы, расположенной на берегу озера. Она потрясла головой.

– Я что, кричала?

– Очень,– ответил он со смехом.– Такой ужасный крик. Все постояльцы, наверное, слышали. Наверняка подумали, что здесь произошло убийство.

– Извини,– сказала она.

– Ничего,– сказал он.– Неприятный сон?

– Не представляешь, насколько неприятный.

– Расскажешь?

– Не хочу,– сказала она.

– Лучше рассказать. Расскажешь, дрожь сразу уляжется.

– Да ладно. Сейчас говорить не хочу. Некоторое время они молчали. Она лежала, прижавшись к его обнаженной груди. Издалека доносилось кваканье лягушек. В его груди сердце билось медленно и четко.

– Послушай,– сказала она, вспомнив,– хочу тебя спросить кое о чем…

– О чем?

– Нет ли у меня родинок в ухе?

– Родинок? – переспросил он.– Тех трех противных родинок в правом ухе?

Она закрыла глаза. Все еще продолжалось.

Сон

Глава 1

Вот уже семнадцатый день, как я перестала спать. Я не говорю о бессоннице. О бессоннице я имею мало-мальское представление. Когда я училась в университете, однажды со мной случилось что-то вроде бессонницы. Оговорюсь, что «вроде бессонницы», поскольку не уверена, было ли мое состояние той самой болезнью, которую в народе называют бессонницей. Если бы я сходила в больницу, там бы разобрались, бессонница это или нет. Однако я никуда не пошла. Мне показалось, что мой поход в больницу не принесет мне никакой пользы. Никаких особых причин для этого на ум не приходило. Я просто интуитивно так почувствовала. Этот поход бесполезен. Поэтому я не пошла к врачу и ничего не рассказала ни семье, ни друзьям. Я ведь знала – расскажи я об этом, мне велят сходить в больницу.

Около месяца продолжалось «что-то вроде бессонницы». За этот месяц мне ни разу не удалось нормально выспаться. Наступает ночь, я ложусь в постель и собираюсь спать. И в тот же момент будто условный рефлекс срабатывает, и я не могу заснуть. Как ни пытаюсь заснуть, не получается. И чем больше думаю о том, что надо заснуть, тем меньше хочется закрывать глаза. Я пробовала и алкоголь, и снотворные, но ничего не действовало.

С наступлением рассвета начинает казаться, что ты наконец засыпаешь. Однако этот сон и сном-то не назовешь. Кончиками пальцев я чуть касаюсь самой кромки сна. А мое сознание бодрствует. Я чуть дремлю. Но в соседней комнате, отделенной тонкой стенкой, это сознание вовсю бодрствует и внимательно следит за мной. Мое тело плывет в рассветных сумерках, но при этом продолжает чувствовать собственное сознание и дыхание. Мое тело пытается заснуть, и в то же время мое сознание пытается бодрствовать.

И эта неполноценная дрема продолжается с перерывами весь день. В голове все плывет как в тумане. Я не могу определить точное расстояние, вес и ощущения от окружающих предметов. А еще дрема, словно волна, захлестывает меня с определенными интервалами. На сиденье в электричке, за столом в аудитории или за ужином я неосознанно впадаю в дремоту. От меня упархивает сознание. Мир бесшумно колышется. Я роняю предметы на пол. Будь то карандаш, сумочка или вилка, они громко падают на пол. А мне больше всего хочется упасть прямо на месте и заснуть крепким сном. Но не получается. Бодрствующее сознание все время рядом. Я продолжаю чувствовать его холодную тень. Это моя собственная тень. Как странно, думаю я сквозь дрему. Я нахожусь внутри собственной тени. Я иду в дреме, я ем в дреме, я разговариваю в дреме. Удивительно, что никто вокруг не замечал моего чрезвычайного положения. За тот месяц я похудела на шесть килограммов. И, несмотря на это, ни семья, ни друзья, никто не заметил. Того, что я жила как во сне.

Именно так, буквально жила во сне. Мое тело утеряло чувствительность, словно я тонула. Все вокруг казалось медленным и мутным. Само то, что я живу в этом мире, стало казаться недостоверной иллюзией. Я думала, что стоит подуть сильному ветру, как мое тело унесет на самый край мира. В то место на краю мира, которого я никогда не видела, о котором никогда не слышала. А потом мое тело навеки отсоединится от сознания. Поэтому я хотела за что-нибудь покрепче уцепиться. Однако сколько ни смотрела по сторонам, не видела ничего, за что бы могла схватиться.

Ночью наступало бодрствование. До того я была совершенно измотана. А затем мощной силой меня прикрепляло к ядру бодрствования. Эта сила была слишком мощной, поэтому все, что я могла,– это продолжать бодрствовать до самого утра. Я продолжала не спать в ночной тьме. Почти не могла размышлять. Слушая, как часы отмеряют время, я просто спокойно наблюдала за тем, как понемногу сгущается ночная тьма, а затем опять светлеет.

Но вот однажды все закончилось. Никаких предпосылок, никаких внешних причин не было, все закончилось в одночасье. Во время завтрака я ощутила желание спать, будто внезапно начала терять сознание. Не говоря ни слова, я вышла из-за стола. Кажется, я что-то уронила на пол. Кажется, кто-то что-то сказал. Я ничего не помню. Пошатываясь, добралась до своей комнаты и, не раздеваясь, свалилась в кровать, так и заснула. А затем проспала двадцать семь часов кряду. Мама беспокоилась и несколько раз тормошила меня. Била по щекам. Но я не просыпалась. Двадцать семь часов мои глаза даже не приоткрывались. Когда я проснулась, стала опять такой же, как и прежде. Вероятно.

Я не знаю, по какой причине у меня началась бессонница и по какой причине она внезапно прошла. Она была чем-то вроде толстых темных туч, которые издалека приносит ветер. Внутри этих туч полнымполно неизвестных мне несчастий. Никто не знает, откуда они приходят и куда уходят. Как бы то ни было, они пришли, застлали небо над моей головой, а затем ушли.

Однако отсутствие сна сейчас – это совершенно другая история. Другая с начала и до конца. Я просто не могу спать. Даже дремать не могу. Если отбросить тот факт, что я не могу спать, во всем остальном я совершенно в порядке. Совсем не хочу спать, и сознание остается очень ясным. Настолько, что можно даже сказать – яснее обычного. В организме нет никаких отклонений. Аппетит хороший. Усталости не чувствую. С практической точки зрения нет никаких проблем.

Ни муж, ни ребенок не замечают того, что я не сплю. И я ничего не говорю. А что говорить, ведь только в больницу отправят. А я ведь понимаю. Ну пойду в больницу, и ничего ведь не изменится. Поэтому и не говорю. Так же как и тогда, когда у меня была бессонница. Я понимаю лишь одно. С этим мне нужно разбираться только самой.

Поэтому они ничего не знают. Внешне моя жизнь течет так же, как и всегда. Очень ровно, очень регулярно. Проводив утром мужа и ребенка, я, как обычно, на машине еду за покупками. Муж – зубной врач, у него клиника недалеко от дома, минутах в десяти на машине. Клиникой он управляет вместе со своим приятелем по стоматологическому институту. Поэтому и техника, и секретаря в приемной они оплачивают пополам. Если у одного слишком много пациентов, то их может принять другой. И мой муж, и его приятель мастера своего дела, поэтому, начав здесь свой бизнес почти без какой-либо протекции, они всего за пять лет добились того, что клиника стала процветать. Что один, что другой работают очень много.

– Я хотел бы работать поспокойнее. Но не время жаловаться,– говорит муж.

Ну да, говорю я. Не время жаловаться. Это точно.

Чтобы открыть клинику, нам пришлось взять в банке ссуду, куда как больше, чем мы рассчитывали сначала. Стоматологическая клиника требует инвестиций в дорогое оборудование. Потом еще жесткая конкуренция. Если ты сегодня открыл клинику, это не значит, что завтра к тебе хлынут пациенты. Полно стоматологических клиник, которые разорились оттого, что не приобрели своих пациентов.

Когда открыли клинику, мы были еще молодыми, бедными, с новорожденным младенцем на руках. Никто не знал, сможем ли мы выжить в этом жестоком мире. Однако прошло пять лет, худо-бедно мы выжить смогли. Не время жаловаться. Долгов еще осталось две трети.

– Ты красавчик, вот пациенты к тебе и валят,– говорю я.

Вечная шутка. Я говорю так, потому что он вовсе не красавчик. Если описывать его, так у него странное лицо. Я и сейчас иногда думаю об этом. Почему я вышла замуж за человека с таким странным лицом, хотя у меня были приятели и покрасивее.

Мне сложно толком объяснить, что в его лице странного. Он, конечно же, не красавец, но и некрасивым мужчиной его тоже не назовешь. В его лице нет какой-либо изюминки. По правде сказать, мне ничего не остается, как просто называть его «странным». Возможно, лучше всего описать его лицо как «невыразительное». Но ведь не только это. Более важно то, что в лице мужа есть какой-то элемент, который трудно ухватить. Мне кажется, если его ухватить, то весь образ «странности» можно будет понять. Но я пока не смогла этого. Как-то раз мне было необходимо для чего-то нарисовать лицо мужа, и я попробовала это сделать. Но не получилось. Взяла карандаш в руки, села над листом бумаги, но никак не могла вспомнить, какое у него лицо. Это меня немного озадачило. Мы так давно живем вместе, а я не могу вспомнить, какое лицо у моего мужа. Когда смотришь, то все понятно. Даже в голове можешь нарисовать. Но стоит попытаться нарисовать его по памяти, как понимаешь, что совершенно ничего не помнишь. Это ошеломляет, словно утыкаешься в невидимую стену. Ничего не могу вспомнить, кроме того, что у него странное лицо.

Иногда это меня беспокоит.

Однако на большинство людей он производит приятное впечатление, а это очень важно с такой работой, как у него. Думаю, не стань он стоматологом, то добился бы успеха и в любой другой работе. Поговорив с ним, люди, кажется, неосознанно испытывают чувство покоя. До того как я встретилась с мужем, мне ни разу не приходилось видеть людей такого типа. Все мои подружки в восторге от него. Конечно же, и мне он нравится. Даже думаю, что люблю его. Но, строго говоря, ничего такого, что вызывало бы во мне восторг, в нем нет.

Зато он умеет очень естественно смеяться, словно ребенок. Обычно взрослые мужчины так смеяться не умеют. А еще, хотя, может, это и само собой разумеется, у него очень красивые зубы.

– Не моя вина в том, что я красавчик,– говорит муж с улыбкой.

Всегда повторяет одно и то же. Эта глупая шутка понятна только нам двоим. Однако, обмениваясь ею, мы в каком-то смысле напоминаем друг другу о действительности. Действительности, которая заключается в том, что мы худо-бедно простояли все это время. И для нас это довольно важный ритуал.

В восемь пятнадцать утра он садится на свой «блуберд» и вывозит машину с парковки нашего дома. Затем рядом с собой сажает ребенка. Школа сына располагается по пути в клинику. «Будьте осторожны»,– говорю я. «Не беспокойся»,– говорит он. Всегда один и тот же сценарий. Но я должна это сказать. «Будьте осторожны». А муж должен ответить. «Не беспокойся». Он вставляет кассету с записью Гайдна или Моцарта в магнитолу и, подпевая мелодии, заводит двигатель. А затем они машут мне рукой и уезжают. Они так похоже машут рукой. Голова наклонена под одним и тем же углом, ладонь одинаково раскрыта на меня и чуть покачивается вправо-влево. Словно кто-то тщательно отрепетировал с ними это движение.

Я езжу на собственной машине, старенькой «хонда-сити». Пару лет назад одна приятельница уступила мне ее практически задаром. Бампер помятый, дизайн старый. Местами вылезает ржавчина. Пробег у нее уже около ста пятидесяти тысяч километров. Иногда, раз или два в месяц, двигатель перестает заводиться. Сколько ни поворачивай ключ, никак не завести. Однако все не так плохо, чтобы ехать в мастерскую. Если повозиться минут десять, двигатель вдруг приятно заурчит и заведется. Я думаю, с этим остается только смириться. У чего угодно и кого угодно раз или два в месяц может ухудшиться состояние, бывает, что все идет наперекосяк. Так мир устроен. Муж называет мою машину «твой ослик». Но что бы там ни говорили, это моя машина.

На своей «сити» я еду в супермаркет. Закончив покупки, прибираюсь и стираю. Готовлю обед. Утром стараюсь двигаться как можно быстрее. Если получается приготовить и ужин, разделываюсь и с ним. В таком случае всю вторую половину дня могу потратить на себя.