Текст книги "На острие танкового клина. Воспоминания офицера вермахта 1939–1945"

Автор книги: Ханс фон Люк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Как добрались? – спросил он. – Понравилось лететь в «Хейнкеле» Зайдеманна над водой?

Он здорово посмеялся, когда я рассказал ему о приключении с 20-мм пушкой.

– Я не очень-то верю, что удастся убедить Гитлера принять наш план, но надо попробовать все же протолкнуть его, заручившись подписями Шмундта и Гудериана. Хорошо бы вам вылететь в Берлин уже сегодня самолетом курьерской связи. Каждый день на счету. Удачи.

Он пожал мне руку.

Все так же в своей пропыленной, полинявшей и выгоревшей тропической форме я приземлился в Берлине, послав предварительно из Фраскати донесение фон Арниму.

Какой контраст с Римом! Повсюду виднелись груды развалин – следствие бомбежек, многие дома лежали в руинах, а лица некогда доброжелательных берлинцев потемнели и осунулись. Сразу же становилось ясно, что никто тут не верит в «окончательную победу» Гитлера и Геббельса, хотя открыто высказывать подобных мыслей никто не решался – слишком уж велика была опасность доноса.

Тем же вечером меня принял генерал Шмундт. Он тоже находился в курсе дела. Как лицо, ответственное за меры по выводу личного состава, он подписал план, даже не читая его.

На следующее утро я предстал перед генерал-полковником Гудерианом, вновь назначенным начальником генерального штаба армии. Я не видел его с самого начала войны. Он выглядел уставшим, но в глазах еще виделся прежний свет.

– Люк, я рад видеть одного из ветеранов танковых войск живым и здоровым. Сколь многие из наших храбрых танкистов уже никогда не вернутся! Мы потеряли Сталинград. Вы, наверное, знаете, как много опытных солдат и офицеров погибло там или попало в плен. Теперь то же самое грозит нам в Африке. Не могу даже думать о бывалых военнослужащих трех дивизий старого доброго Африканского корпуса с их неоценимым опытом войны в пустыне, как и о тех новых дивизиях, которые посланы в Тунис.

Потому-то я сразу согласился на план эвакуации, который был разработан Роммелем, хотя у нас и немного надежд получить согласие Гитлера. Идея послать к нему вас, закаленного фронтового бойца, разумна, в любом случае ваше мнение будет значить больше, чем наше, – Гитлер уже окрестил нас «пораженцами». Можете уехать сегодня ночным поездом, прибудете в Берхтесгаден завтра утром.

– Господин генерал-полковник, только один вопрос, прежде чем я уйду. Почему вы вернулись – вернулись после того, как Гитлер отстранил вас? Мы часто спрашиваем себя об этом.

– Отвечу вам, – произнес Гудериан. – Если бы я отказался, чего бы мне лично хотелось, в моем кресле мог бы очутиться кто-нибудь другой, который, возможно, ничего не понимает в тактике танкового боя или же просто станет поддакивать Гитлеру. А так я могу попытаться спасти то, что еще можно спасти, и попробовать сделать что-то, чтобы отвратить худшее. Сейчас, как никогда прежде, возросла угроза вторжения западных союзников в Италию или в Южную Францию или же и туда и туда. По этой причине мне необходимы жизнеспособные танковые войска с опытным личным составом. Все, что я могу сделать для всех нас, я сделаю.

Тут Гудериан высказал неожиданную просьбу:

– Люк, у вас ведь хорошие отношения с Роммелем, не так ли? Мы с ним уже многие годы не сталкивались, а мне бы очень хотелось поговорить с ним. Если случится так, что вы встретите Роммеля в ставке фюрера или где-то еще, попросите его, пожалуйста, увидеться со мной. Лучше всего в Мюнхене. Никто не должен знать об этом. Гитлер тут же заподозрит заговор, что будет иметь для нас далеко идущие последствия. Вы поняли, что я имею в виду?

– Конечно, господин генерал-полковник. Я сделаю все, что смогу, и сообщу вам.

Он улыбнулся, как всегда, тепло и располагающе и велел мне быть свободным.

Я снова отправил по рации сообщение фон Арниму и сказал, что буду в ставке на следующий день.

Всю долгую ночь я трясся в купе спального вагона на пути на юг, авиация противника не побеспокоила наш состав.

Первым, кого я встретил в Берхтесгадене, оказался подполковник фон Бонин, которого я видел последний раз в канун Нового года в 1942 г., когда он сопровождал Роммеля на мой командный пункт в пустыне.

– Что вы тут делаете? – воскликнул он. – Я-то думал, вы сражаетесь в последней битве в Тунисе.

Я по секрету рассказал ему о моем задании и спросил, через кого и как лучше подобраться к Гитлеру с моей просьбой.

– Мой друг, – отозвался он, – тут мы не на поле боя. Даже слово Роммеля здесь немного значит. Мы в царстве бюрократии. Таким образом, есть один путь: вы идете к «офицеру, отвечающему за Африку», некоему полковнику Икс , который доложит о вас генерал-полковнику Йодлю. Тот получит добро от фельдмаршала Кейтеля относительно того, где и как вы будете препровождены к фюреру. Для начала я отведу вас к первому звену командной цепочки. Однако с 12.30 и до 14.00 тут полуденный перерыв, так что поговорить нельзя ни с кем. Это здешняя действительность. В Африке больше сотни тысяч наших солдат истекают кровью, сражаясь за жизнь, а тут свято соблюдается перерыв – войны словно нет!

Полковник Икс принял меня очень дружески настроенным. Я изложил суть вопроса и попросил доложить обо мне Йодлю.

– Послушайте, дружище, забудьте о плане эвакуации. Североафриканский ТВД можно уже считать списанным со счетов. Конечно, мы еще посылаем туда, что можем, чтобы продолжать борьбу, однако больших надежд у нас нет. Благословляйте Бога, что выбрались из этой мясорубки. Ваша мать будет рада увидеть вас снова живым и здоровым.

Я просто остолбенел. Все было просто – проще не бывает. Похоже, он был прав, ТВД именно «списали» – просто списали, и все.

– А вы хоть представляете, – начал я несколько жестко, – каково там? Знаете, через что мы прошли? Понимаете, что мы проигрываем войну там только потому, что никогда не получали достаточно снабжения? Пожалуйста, договоритесь о моей встрече с генерал-полковником Йодлем сегодня во второй половине дня.

Встречу назначали на три часа. После съеденного наскоро обеда Бонин дал мне адрес и телефонный номер Роммеля. Что бы ни случилось, я хотел доложить ему о результатах.

Затем со своим большим конвертом в руках я просителем предстал перед Йодлем. Мы, фронтовики, знали, что он был опытным штабным офицером, но не любили его за подхалимаж перед Гитлером. Я объяснил Йодлю суть задания и то, почему фон Арним выбрал меня в посредники.

– Дела очень плохи, господин генерал-полковник, – проговорил я. – Мы больше не способны сдерживать натиск британцев и американцев. Особенно из-за КВВС, которые делают невозможными любые передвижения войск, когда нет дождей. Мы не способны держать длинный фронт от Габеса до города Тунис. Чтобы предотвратить катастрофу, необходимо как можно быстрее вывести личный состав, который понадобится на фронтах, когда западные союзники высадятся в Европе. По этой причине я должен передать план эвакуации, который был тщательно разработан Роммелем и фон Арнимом и подписан также Кессельрингом, Гудерианом и Шмундтом.

С этими словами я протянул ему конверт.

– Меня послали сюда, – продолжал я, – как простого полевого офицера в надежде, что это, может быть, произведет некоторое впечатление на фюрера.

Йодль долгое время смотрел на меня, не открывая конверта.

– Послушайте, Люк, – произнес он наконец, – нет и не может быть вопроса об эвакуации частей армии «Африка» или об обсуждении «немецкого Дюнкерка», как вы его называете. Фюрер не расположен даже думать об отступлении. Мы не позволим вам увидеться с ним лично. Он очень разозлится и вышвырнет вас вон. Кроме того, фюрер на несколько дней углубился в чистую политику, поскольку у него сейчас с государственным визитом руководитель Румынии Антонеску, – без всякой паузы Йодль взял меня за локоть и подвел к огромной карте боевых действий, занимавшей всю стену. – Вот тут вы можете видеть фронт в России, каким он был, перед тем как мы потеряли Сталинград. Что вы думаете о Сталинграде?

– Господин генерал-полковник, у нас хватало бед и забот на своем собственном ТВД, чтобы мы еще думали о Сталинграде. Мы только никак не могли понять, зачем надо было бросать на произвол судьбы 200 000 опытных бойцов. В общем-то, слово «Сталинград» для нас источник особого беспокойства, потому что нас ожидает та же судьба, если только никто не предпримет попытки спасти то, что еще можно спасти.

Йодль не сказал ни слова. После короткой паузы он протянул мне руку:

– Я понимаю вас – вас всех, однако ваше «задание» бессмысленно. Доложите об этом фон Арниму.

Когда я уходил от Йодля, я видел в его глазах беспомощное сочувствие к армии «Африка».

Глубоко разочарованный, я отправился к радистам и послал донесение фон Арниму:

– Фюрер меня не примет, план отвергнут Йодлем. Вылетаю обратно в Рим, а оттуда в Тунис.

Я доложил об отъезде полковнику Икс и вновь встретился с Бонином.

– Пожалуйста, скажите Роммелю о провале моей миссии. Я попробую вылететь обратно в Африку. Если не удастся, тогда свяжусь с Роммелем, – сказал я Бонину.

Более ничего не удерживало меня в Германии, больше всего я хотел быть со своим батальоном. В Риме немецкий офицер связи сказал мне, что получен строгий приказ не посылать более военнослужащих в Африку, в г. Тунис отправлялось по воздуху только снабжение. Однако я не отказался от намерения перебраться через море, а пока оставался в Риме и ежедневно являлся в приемную отдела связи.

Новости с фронта день ото дня становились все тревожнее. Позиции по «линии Марет» были потеряны, однако остатки армии «Африка» все еще держались под Габесом, а 5-я танковая армия – к западу и юго-западу от г. Тунис. Американцам не удалось протиснуться в огромную брешь между двумя армиями и нарушить взаимодействие между ними. В первой половине апреля все еще оставалась возможность перебросить значительную часть войск на Сицилию с полуострова мыс Бон севернее г. Тунис. Годились все средства: от «Юнкерсов-52» («Танте Ю»), которые доставляли снабжение и возвращались обратно пустыми, до торпедных катеров и знаменитых «паромов Зибеля» – больших плоскодонных барж, передвигавшихся за счет тяги, обеспечиваемой старыми авиационными двигателями. Однако, кроме раненых, покидать Тунис не дозволялось никому. Как-то в апреле я встретился в Риме с генералом Гаузе – его послали к Командо Супремо (полагаю, фон Арним просто хотел спасти опытного офицера генерального штаба, очень нужного Роммелю) – и с генералом Байерляйном, который выбыл из строя по причине тяжелой болезни.

К концу апреля фронт на юге находился на грани крушения – боеприпасы, горючее и пополнения почти не приходили через море. Внезапно из ставки фюрера в Рим пришел приказ: «Немедленно приступить к эвакуации немецких и итальянских войск из Туниса. Задействовать все имеющиеся в распоряжении транспортные средства».

Затем поступило распоряжение действовать по тому самому плану, который я представлял Йодлю несколько недель назад. «Юнкерсы», торпедные катера и «паромы Зибеля» вступили в дело. Мой батальон все еще находился на юге в составе армии «Африка». Им не представлялось шанса пробиться на север к полуострову мыс Бон. Я получил последнее радиосообщение от капитана Бернхардта:

«Не осталось ни топлива, ни боеприпасов, лишены возможности передвижения, ожидаем решающей атаки. Передаем привет командиру и нашим семьям. 3-й танково-разведывательный батальон».

Когда первые солдаты и офицеры прибыли на аэродромы для эвакуации, там их уже ждали американские танкисты:

– Привет, ребята. Похоже, все для вас кончилось, – приветствовали они наших военнослужащих. – Ручки вверх!

В ставке колебались больше полумесяца, чтобы все же решиться на «немецкий Дюнкерк». Тысячи людей можно было бы спасти, если бы Йодль сразу дал добро нашему плану.

6 мая, после широкомасштабного наступления союзников по всему фронту, немецко-итальянские части некогда гордой армии «Африка» сложили оружие. В плен отправились свыше 130 000 немецких солдат.

Попасть в плен испокон веку считалось позором как в личном плане, так и в «общегосударственном». Несмотря на то что со стороны британцев и американцев можно было ожидать гуманного обращения, многие старались избежать плена. Некоторым удалось вырваться всеми правдами и неправдами. Некоторые из военнослужащих парашютной дивизии добрались до Сицилии, привязавшись к шасси переполненных Ju-52.

Вдруг в Риме мне встретился лейтенант фон Мутиус из моего батальона.

– Поскольку ни техники для разведки, ни боеприпасов у нас не осталось, – рассказывал он, – меня со снабженцами отправили на полуостров мыс Бон. Когда стало ясно, что конец уже близок, мне посчастливилось отыскать в гавани целенький и хорошо замаскированный «паром Зибеля». Механики пришли к выводу, что паром готов к отплытию. Я спросил солдат, бесцельно слонявшихся поблизости, не хочет ли кто из них добраться со мной на Сицилию. Желающих нашлось до сотни, с ними мы и отплыли до рассвета. Шли только по компасу и без помех прибыли на Сицилию. Однако высадиться там нам не разрешили из-за отсутствия соответствующих документов. «Ну хорошо, хорошо, – прокричал я итальянцам, – мы снова выходим в море». Мы причалили в неохраняемой бухте. И вот мы здесь, готовые вновь встать в строй.

Лейтенант фон Вехмар из моего батальона, который после войны стал корреспондентом агентства UP в Германии, а сегодня наш посол в Лондоне, поведал о своей судьбе годы спустя:

«В последние дни мне довелось участвовать в боях на севере. После капитуляции мы с одним офицером сумели сбежать и найти американский джип, на котором решили выбраться из Туниса и доехать до Марокко. Нам не удалось добраться дальше Алжира, где “ами” (американцы) засекли нас и взяли в плен, когда мы пытались добыть горючего. Как большинство немецких военнопленных, нас отправили в США, где я и оставался в лагере в Тринидаде, шт. Колорадо; обращались там со мной хорошо. Хотя тогда я очень горевал по поводу того, что попал в плен, если подумать, наверное, это обстоятельство и спасло мне жизнь».

Винфрид фон Занкт-Пауль, племянник одного моего доброго друга, поступил в наш батальон в конце 1942 г., переведенный по моему запросу, и побывал в боях с эффективным отрядом «Молинари». Спустя долгое время после войны я снова встретился с ним в Гамбурге. Он рассказал мне о последних днях моего батальона:

– Как-то, когда мы еще действовали на юге Туниса, нашему отряду удалось оторваться от британцев, хотя они и захватили наш небольшой ремонтный грузовик. На следующий день они вернули нам машину. Экипаж передал слова британского командира: «Не можем же мы оставить вас в пустыне без запчастей и воды. Вот вам немного воды, возвращайтесь в свой батальон».

Вот еще один эпизод благородства на той войне.

– Когда вы улетели в Германию, – сказал мне Занкт-Пауль, – командование принял капитан Бернхардт. В начале мая 1943 г. мы все еще сражались в южном секторе. Когда 9 мая нам пришлось сдаться, в строю батальона оставалось 90 активных штыков, при этом ни одного бронеавтомобиля и лишь чуть-чуть горючего. Британский офицер, который брал нас в плен, подошел к Бернхардту и сказал: «Для нас честь принять капитуляцию 3-го разведывательного батальона. Я разрешаю вам оставить пистолет при себе. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?» «Пожалуйста, не заставляйте нас топать в Тунис пешком, – попросил Бернхардт, – мы очень устали». Британцы организовали для нас грузовики и доставили на них прямо в лагерь, по дороге мимо нас тащились пленные, шли пешком, причем среди них был даже один генерал.

– В Константине, – продолжал Занкт-Пауль, – нас посадили на поезд и отвезли в Касабланку, охраняли нас американцы с деревянными дубинками. «Мы не собаки, – сказали мы им, – уберите дубинки». С тех пор относились они к нам хорошо, охрана даже разговаривала с нами. По пути на запад мы проследовали мимо одного гигантского склада боеприпасов, он был не меньше футбольного поля. Нам пришло в голову одно и то же: сколько у них всего, да при таких условиях у нас просто нет шанса выиграть войну. В лагере для военнопленных в Опелике, штат Алабама, с нами обращались превосходно. Так все и шло до тех пор, пока в начале апреля 1946 г. нас не отправили в Англию, где мы провели еще год, прежде чем нас отпустили по домам.

Во всех этих рассказах, которые я слышал еще тогда, в Риме, и в историях, поведанных спустя многие годы после войны, всегда присутствовали отзвуки горького финала той беспощадной и благородной войны в Северной Африке. В то время как все в Риме гадали, где и когда станут – и станут ли – союзники высаживаться в Италии, африканская глава уже закрылась для меня. Мыслями же я оставался по ту сторону моря с моими храбрыми солдатами, для которых война уже закончилась.

Глава 14 Берлин и Париж 1943–1944 гг

И снова поезд повез меня на север, вверх по Апеннинам, через равнину реки По к Альпам. Вокруг царила такая мирная атмосфера, что просто не верилось, что итальянцы могут чувствовать опасность прихода войны в их собственный дом. Погода стояла по-летнему теплая, и по пути я видел людей, занимавшихся повседневным трудом. От офицера связи в Риме я получил распоряжение ехать в Берлин через Мюнхен.

В Мюнхене мне хотелось повидать друзей, но главным образом я беспокоился о том, как выполнить просьбу Гудериана организовать ему встречу с Роммелем.

Мне дали номер в знаменитой гостинице «Четыре времени года», принадлежавшей братьям Вальтершпиль. По телефону я связался с Роммелем, который проходил лечение в Земмеринге.

Я рассказал ему о проваленном «задании» и о безнадежно затянутом приказе об эвакуации. Роммель никак не прокомментировал мое сообщение – его телефон мог прослушиваться.

В «замаскированной» форме я передал ему просьбу Гудериана, на что Роммель тотчас же откликнулся. После того как я сообщил Гудериану о его согласии, они договорились о встрече в «Четырех временах года». Я попросил Вальтершпилей зарезервировать номер и в любом случае не распространяться о визите к ним двух знаменитых военачальников.

В день встречи я свиделся с Роммелем, и он расспросил меня о событиях, происходивших в последние дни, перед тем как меня отправили в Европу. Он сказал, что впал в немилость у Гитлера, и заметил, что ему будет приятно обменяться мнениями с Гудерианом, с которым ему уже очень давно не случалось побеседовать лично. Вскоре прибыл и Гудериан, перебросился со мной двумя словами, после чего они уединились для разговора. О чем они говорили, я не знаю.

Вальтершпилю очень льстил визит столь важных персон в их с братом отель. Он накрыл для меня столик несколько в стороне от прочих посетителей и угощал продуктами с «черного рынка», которые «простые» клиенты не могли бы получить у него даже за большие деньги. Когда я курил сигарету в холле, ожидая Роммеля и Гудериана, к моему столику подсела пожилая дама приятной наружности.

– Не возражаете? – осведомилась она, достала из сумочки серебряную коробочку, взяла из пепельницы мой сигаретный окурок и положила в коробочку, где уже лежали другие.

– Прошу простить меня, – проговорила она в смущении, – но по карточкам дают очень мало табака, так что приходится делать самокрутки из окурков. Поскольку кофе не достать уже давно, сигареты – единственное, что помогает пережить трудные времена. Еще раз простите.

Я был глубоко потрясен. Как же тяжело было тем, кто оставался дома! Им приходилось жить на скудном пайке, терпеть воздушные налеты и постоянно переживать за тех, кто воюет на фронте. Когда я отдал даме пачку с оставшимися сигаретами, она мне благодарно улыбнулась.

Роммель и Гудериан спустились в холл раздельно. Короткое рукопожатие:

– Всего наилучшего, Люк, – и оба удалились.

Пробыв несколько дней в Мюнхене, я отправился в Берлин, живущую под свист бомб бывшую «столицу Европы».

Венцель Людеке, мой офицер по особым поручениям в Африке и бывший помощник режиссера с UFA, предложил мне квартиру под крышей [85] около Курфюрстендамм, в качестве места для постоя в Берлине, на что я с готовностью согласился. Я побывал в лагере переформирования и забрал из гаража свой верный «Мерседес».

Чтобы получить дальнейшее направление, мне надо было побывать в управлении кадров. Я отправил запрос прямо на имя генерала Шмундта, у которого побывал в ходе выполнения своего неудавшегося «задания». Чего мне ждать? Снова Восточный фронт? Шмундт немедленно развеял сомнения:

– Люк, вы незамедлительно приписываетесь к «командному резерву» сроком на один год. Мы потеряли множество хороших командиров, так что теперь необходимо сформировать резерв для действия на возможных ТВД в Италии и во Франции. Я найду вам должность, на которой вы сможете поделиться своим опытом с молодежью.

Подобная перспектива приводила меня в ужас. Только не это! Целый год дома! Я хотел на фронт. Тут вдруг меня осенило:

– Господин генерал, вы не можете так поступить со мной. Позвольте мне внести коррективы? Вместо года – полгода. И не здесь, а в Париже, где находится армейское училище командиров механизированной разведки. Именно там я смогу лучшим образом передавать опыт будущим командирам. Что скажете?

Шмундт не смог сдержать смеха:

– Типично для вас, людей из разведки. Вы всегда гибки и готовы к неожиданным решениям. Будь по-вашему.

Через несколько дней меня официально направили в училище в Париж сроком на полгода с августа 1943 г. по март 1944 г. Там меня встретил полковник фон Вехмар, кузен моего предшественника в Северной Африке.

Тем временем наступил конец мая 1943 г. Тепло весны сделало даже такой пропащий город, как Берлин, немного более привлекательным.

Я водворился в квартиру под крышей. Каждый вечер вступал в действие режим затемнения. Маленький чемоданчик всегда стоял наготове. Там находились самые важные из моих документов и запас кофе и сигарет, которые я достал на снабженческом складе в г. Тунис. Как только начинала выть сирена – случалось это почти ежедневно, – я подхватывал свой чемоданчик и бежал в бомбоубежище. В море домов Берлина нельзя было позволить себе остаться на улице во время воздушного налета. Слишком много шансов было погибнуть от осколков или обломков зданий. Кроме того, всем надлежало подчиняться указаниям сотрудников системы ПВО.

Союзники теперь сбрасывали все больше и больше зажигательных боеприпасов, от которых немедленно возникали множественные очаги возгорания, если же был ветер – настоящие огненные бури. Конечно, квартира под крышей была особенно уязвимой, но я шел на риск.

Теперь и я получал продовольственные карточки – с голоду не умрешь, но и не пожируешь особо. Еда была хуже, чем в лагере переформирования. Что поделаешь, солдат надо кормить – им воевать на фронте. На «Мерседесе» я мотался туда-сюда между Курфюрстендамм и казармами. Многих из моих друзей было не найти. Некоторые переселились в сельскую местность, другие, особенно евреи и интеллигенция, исчезли навеки – того, кто не успел сбежать за границу, по всей видимости, отправили в концентрационные лагеря.

Мы, солдаты-фронтовики, как и друзья, которых я спрашивал, о существовании подобных лагерей знали (самым знаменитым в Берлине являлся Заксенхаузен), нам был известен и термин, применяемый к подобным местам, «охранное заключение». Но вот о том, что́ происходило за колючей проволокой, нам ничего не было известно.

В начале июня меня пригласили на вечеринку к прусской княгине, с которой меня до войны познакомил мой друг фон Папен. Вероятно, по причине окружавшей меня как военного, прибывшего из Африки, «экзотической ауры», а скорее, из-за моего презента – кофе – меня принимали как дорогого гостя. Там я встретился с Дагмар, дочерью попечителя наикрупнейшей в Европе сети детских приютов. Она праздновала свой двадцать первый день рождения.

Мы тотчас же нашли друг друга. На следующий день я пригласил ее на обед. Она сказала мне сразу («чтобы вы знали, с кем имеете дело»), что ее признали «на одну восьмую еврейкой» и она обладает «арийскими правами». Ее мать – одна из самых элегантных женщин Берлина – была «на четверть еврейкой». Просто ужасно, как бюрократия клеймила народ Германии, решая «еврейский вопрос». Я познакомился с родителями Дагмар, людьми космополитических взглядов, которые – как и сама Дагмар – бегло говорили по-английски и по-французски.

Мы встречались часто, как только могли. Постепенно Дагмар утратила отвращение ко всему военному – военных она наряду с партийными функционерами считала своего рода квинтэссенцией власти Третьего рейха.

Я подумывал о будущем, но не мог забыть и о решении сторониться близкой привязанности до конца войны. Я обещал, однако, что она будет жить в Париже до конца периода моей преподавательской работы. Мне хотелось вытащить ее из большого концлагеря, каким стал Берлин, и уберечь от опасности воздушных налетов, а заодно позволить ей перестать чувствовать себя «полноценной на семь восьмых».

В конце июня я взял отпуск, чтобы поехать повидаться с друзьями в Гамбурге и с матерью и сестрой во Фленсбурге.

Мой друг, Боос, жил вне городской черты Гамбурга, недалеко от Фридрихсруэ, где по выходе в отставку проживал Бисмарк. В ночь перед тем, как я должен был ехать в Фленсбург, Гамбург подвергся страшнейшему за всю войну воздушному налету. В руины обратились целые кварталы. Потери среди гражданского населения были просто огромными [86] . Из сада Бооса мы видели, как пылал Гамбург. Ранним утром в пригороды хлынули тысячи беженцев, они пришли пешком, многие с ожогами от фосфорных бомб, большинство из них не сумели спасти ничего из того, что имели. Эти люди и теперь еще возникают перед моим мысленным взором. Их размещали в лагеря по экстренному приему беженцев. Теперь я еще лучше понимал раненых, которые рвались обратно на фронт, – там они действовали, сражались, тогда как гражданское население вынуждено было погибать, лишенное возможности что-либо сделать.

Фленсбург, несмотря на свой статус морской базы, пока еще не пострадал. Нашу большую квартиру реквизировали для беженцев, оставив матери лишь две комнаты. Сестру тоже призвали, и она служила в командовании в Голландии. Мать жила за счет бартерной торговли с фермерами, с которыми мы были знакомы еще до войны. На ценные «objets d’art» [87] , которые привозил мой отец с Дальнего Востока, она выменивала у крестьян масло и мясо. Так ей удавалось получить прибавку к скудному пайку, полагавшемуся по карточкам. Будучи пожилой женщиной, она не могла быть как-то полезной для войны, а потому не могла и рассчитывать на повышенный рацион. Хотя и с болью в душе, я тем не менее одобрил ее бартер, а также пообещал прислать из Франции что-нибудь, что могло бы стать для нее полезным.

Я восхищался матерью. Она мужественно переносила не только смерть второго мужа, моего отчима, но и то, что ей приходилось жить в постоянном страхе за троих детей, которых призвали на войну. Мы провели вместе несколько счастливых часов, я попытался немного утешить и успокоить ее. Привезенный мной кофе тоже помог ей скрасить жизнь в несколько следующих недель.

Я вернулся в Берлин, дни и недели текли быстро – пролетали. В лагере переформирования я беседовал с молодыми призывниками, рассказывая им о своем опыте солдата. Мать Дагмар, которую не признавали за арийку, но считали «терпимой» как жену выдающегося человека, уехала в Швейцарию и решила не возвращаться. Оставаться в Берлине и дальше становилось для нее слишком опасно.

С Дагмар и несколькими друзьями я отпраздновал свой тридцать второй день рождения. По этому случаю барон фон Бёзелагер прислал мне шампанского и коньяка из моего «подводного склада». Не последний ли это день рождения? По крайней мере, последний дома.

Наступил август 1943 г., пришло время сделать шаг в становившееся все более неопределенным будущее. Расставание с Дагмар оказалось куда более болезненным, чем я ожидал.

– Так или иначе я вытащу тебя в Париж, можешь мне поверить.

Имея при себе подорожную, я сел в «Мерседес» и развернулся спиной к Берлину. Мои личные вещи из квартиры Людеке перекочевали к Дагмар, которая отвезла их на хранение за пределы Берлина. Через две недели квартиры не стало – сгорела от попадания зажигательной бомбы.

Сделав остановку у Бёзелагеров под Бонном, я приехал в Париж и доложил о прибытии «Буби» фон Вехмару, коменданту училища механизированной разведки. Затем отправился в местную штаб-квартиру, к коменданту города, генералу фон Бойнебургу, командовавшему в России стрелковой бригадой в нашей 7-й танковой дивизии [88] .

– Рад видеть вас живым и невредимым, мой дорогой Люк. Полагаю, вы не откажетесь поселиться поблизости от вашего училища в Инвалидах [89] ?

– Так точно, господин генерал. Мне бы еще получить право ездить на своем «Мерседесе», который так хорошо послужил мне в России.

Меня поселили в отличном пентхаусе на Рю-Бикси, из которого открывался вид на весь Париж. Квартира принадлежала швейцарскому бизнесмену, который уехал домой, передав ее в распоряжение военного коменданта – вместе с прислугой, которая жила там же. Для женщины наступили прекрасные времена, потому что я снабжал ее провизией, о которой многие в Париже уже забыли.

Начался первый четырехнедельный курс. Между курсами делался перерыв продолжительностью в неделю для оценки предыдущего набора. На одном из курсов появился мой друг, Франц фон Папен, служивший до того на Восточном фронте. На другом – де Мезьер, позднее ставший генералом Бундесвера, и майор Вальдов, позднее командир в моей танковой дивизии.

Я встретился с Ж.-Б. Морелем и Клеманом Дюуром, которые обрадовались, увидев меня снова живым и здоровым. Они не сомневались, что скоро западные союзники высадятся где-нибудь во Франции.

– Ханс, вы не сможете выстоять. Вам не выиграть войну на два фронта, войну против неприятеля, обладающего подавляющим материальным превосходством. Оставайся тут, пока все не кончится, мы спрячем тебя так, что никто не найдет.

– Вы знаете, что я не могу, – ответил я. – У каждого из нас есть своя страна и своя присяга. А посему я должен остаться верен ей – если потребуется, до конца.

После нескольких недель моей жизни в Париже на квартиру ко мне вдруг пришел чрезвычайно взволнованный Клеман.

– Ханс, Гестапо арестовало Мореля. Мы не знаем, где он. Полагаю, он сотрудничал с Сопротивлением или просто ляпнул что-то не то в отношении немцев. Вы же знаете, что Морель – настоящий патриот и служил офицером во французской армии.

Я пообещал Клеману сделать все возможное.

Оказалось, что один важный чин из Гестапо жил в одном со мной доме на Рю-Бикси. Мы несколько раз встречались в лифте или на улице, перебрасывались словом-другим. Похоже, он ценил во мне фронтовика и до известной степени восхищался мной.