Текст книги "Фрактальный принц"

Автор книги: Ханну Райаниеми

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Таваддуд сжимает и разжимает кулаки в такт мучительным конвульсиям птицы, но долго выносить этого не может.

– Что вы делаете? – шипит она на Сумангуру.

– Допрашиваю, как я и говорил.

– Каким образом?

– Копирую ее разум в вир. В ограниченную реальность, если вам угодно. А потом использую генетический алгоритм: задаю вопросы птичьему мозгу и меняю его структуру до тех пор, пока не получаю сознательную реакцию. – Сумангуру сжимает растопыренные пальцы. – Потребуется всего несколько тысяч циклов. Приблизительно полминуты.

– Прекратите. Немедленно, – требует Таваддуд. – Вы имеете дело с гражданином Сирра. Я не позволю ее пытать. Я поставлю в известность Совет.

Она сжимает кулак и поднимает кольцо, готовая вызвать Кающегося.

Сумангуру оборачивается к ней. Усмешка в сочетании с его шрамами превращается в пугающую гримасу.

– Речь идет о будущем вашего города. Я могу заставить ее говорить. Надо только не бояться испачкать руки.

Таваддуд с трудом сглатывает. Не об этом ли предупреждала Дуньязада? Что это не игра. Что есть вещи, которые ей придется сделать. Таваддуд переводит взгляд на отчаянно бьющегося карина. В висках стучит. Нет, так нельзя.

– Может быть… стоит применить другой способ. Более мягкий.

Он должен быть.

Она снимает с плеча свою медицинскую сумку, ставит ее на стол и открывает. Вытащив бими, она надевает сеть на голову.

– Прошу вас, отпустите ее. Я смогу узнать все, что нам требуется.

– Как?

– Я способна сплетаться с джиннами. Она захочет закрепиться в моем теле, как до этого держалась за тело Алайль.

Сумангуру хмурится.

– Объясните.

– Взаимосвязанные контуры. Истории в наших головах. Когда кого-нибудь любишь, происходит сплетение. Два существа проникают друг в друга, как два роя светлячков. Всегда найдется способ… пригласить кого-то. Похитители тел делают это при помощи историй. Но можно действовать более открыто. Атар реагирует на команды, которые мы называем Тайными Именами. Многие из них были утрачены, но, если знать правила, можно использовать их в разных целях.

Гогол Соборности настороженно прищуривается.

– И вы знаете эти правила.

– Меня этому учили.

– В губернияхэто запрещено Основателями. Нам известно, что так можно дойти до кошмаров и чудовищ. Разумы гуманоидов созданы для раздельного существования.

– Похоже, что это вы боитесь испачкать руки, – говорит Таваддуд.

Сумангуру смотрит сначала на нее, потом на Арселию. Его лицо выражает почти детское любопытство.

– Ну хорошо, – отвечает он наконец. – Мы попусту тратим время. Только позаботьтесь, чтобы она не улетела.

Птичий вольер не обеспечивает такой гармонии, как приемные покои Таваддуд. Она посвящает несколько минут тому, чтобы погрузиться в медитацию, выровнять дыхание и избавиться от своих тревог, растворив их в шуме птичьей стаи, шелесте растений и влажном горячем воздухе. Затем она шепотом обращается к металлической птице, сидящей в ее руках.

Скажи мне свое имя. Я Таваддуд. Скажи свое имя.

Сначала ничего не происходит, только по спине пробегает холодок. Таваддуд осознает, насколько опасна ее попытка в зараженном диким кодом дворце, даже под защитой Печатей. Но это лучше, чем смотреть, как мучается невинное создание.

Как тебя зовут?

Внутри птицы, в ее голове, что-то шевелится, словно испуганная змея. В атаре в птичьем сердце, будто дым, колышется смутный образ. Она ощущает себя уроборосом в замкнутом пространстве металлической оболочки, в маленьком мирке, который кажется сном, но вот возникает залитый светом коридор, и ее окликает голос.

«Я Арселия».

Арселия,повторяет Таваддуд. Арселия, послушай, я собираюсь рассказать тебе историю.

«Я не люблю истории. Они всегда лгут».

Это правдивая история, я тебе обещаю.

«О чем она?»

О любви.

«Мне нравятся любовные истории».

Хорошо,говорит Таваддуд и начинает рассказывать.

Давным-давно жила на свете девушка, которая любила только монстров.

Глава одиннадцатая
ВОР И ШРАМЫ

Этот вир пахнет порохом и машинным маслом. Вдали слышатся выстрелы. Я обнажен и привязан к металлическому стулу в ярко освещенном помещении. Пластиковые ремни больно врезаются в запястья и лодыжки, а в спину давят тонкие перекладины спинки.

Тигр уже не тигр, а человек, он стоит в тени, скрестив руки на груди, на обезображенном шрамами лице отстраненное выражение. Затем он выходит на свет, и в его движениях все еще угадывается хищная грациозность тигра.

– Хороший корабль, – произносит он. – Плотского, безусловно, многовато, но это мы сможем исправить. И начнем с твоей подружки.

– Что ты сделал с Миели?

– С оортианкой? Ничего. Это она оказала мне услугу, помогла выбраться. – Он придвигает себе стул, разворачивает его, садится и опирается на спинку, так что его лицо оказывается вплотную к моему, как прежде морда тигра. – Итак, нам пора поговорить.

Я вздрагиваю. Наши разумы все еще заключены в Ларце. А вир находится внутри «Перхонен». В Соборности принято разделять миры и разумы. Но от этого не становится лучше.

Человек-тигр медленно открывает складной нож.

– Этот вир создан из моих воспоминаний, – говорит он. – Я воспроизвел множество деталей. Хорошие аватары. Нервы, мускулы, вены. – Он пробует остроту лезвия на кончике большого пальца, и на коже, словно улыбка, проявляется алая полоска. – Другие часто забывают о плоти. Но о своем противнике никогда не стоит забывать. Он всегда здесь, даже когда ты его не видишь. Квантовому подонку это хорошо известно.

Я не успеваю сдержать смех, и он вырывается изо рта вместе с капельками слюны и крови.

– У тебя всегда было отличное чувство юмора, ле Фламбер, – признает он. – Думаю, мы не будем затягивать эту процедуру, если ты скажешь, что понадобилось от меня этой суке Пеллегрини на этот раз.

– Я смеюсь не из-за этого, – отзываюсь я.

– Что ж, если смех тебе помогает…

Он поднимает нож, приставляет его к уголку моего глаза и начинает надавливать…

– Знаешь, я ведь хотел дать тебе шанс, – говорю я, несмотря на текущую по лицу кровь. – Поэтому и оставил Врата Царства открытыми. Я верил, что у тебя были веские причины, чтобы сделать то, что ты сделал. Но теперь я думаю, что тебе просто нравится калечить людей.

Он широко раскрывает глаза и делает шаг назад. Черты моего лица начинают расплываться. Тело меняется. Его Код эхом раздается в моей голове – мягкая холодная мертвая кожа под моими пальцами.Моя усмешка напоминает тигриный оскал. Усилием мысли я растворяю стул и поднимаюсь на ноги.

– Что ты сделал? – рычит он.

– Возможно, я меньше, слабее и младше, но это не значит, что я не могу быть умнее. Ты правильно заметил: не стоит забывать о своем противнике. Я создал вир небесной тверди. Да, знаю, что это считается невозможным. Только если у тебя нет оортианской техники, управляемой программами Соборности. «Перхонен» – отличный корабль.

Он замахивается ножом, но я уже призрак, не подчиняющийся законам вира.

– Тебе надо было пройти сквозь Врата, – заявляю я. – Обезьяны не всегда лгут.

Я замораживаю вир и блокирую свою связь с ним. Разрыв реальности возвращает меня в темный лес. Тигр замер на середине прыжка. Я подбираю свой меч, миную тигра и направляюсь к выходу.

Врата возвращают меня обратно в физическое тело, оставленное посреди безумного водоворота маршрутизатора. Я подхватываю Ларец, вырываю его из хрупких объятий устройства, и в этот момент налетает стая Охотников.

Рой бабочек на глазах у Миели замирает и осыпается, ухмыляющееся лицо бога из Ларца растворяется в воздухе.

– «Перхонен»? – шепотом окликает она.

Я здесь,отвечает корабль.

– Ты в порядке?

Кажется, да. Только как-то странно себя чувствую. Как будто я заснула.

– Если этот ублюдок повредил тебя, я…

Миели. Охотники. Они близко.

В спаймскейпе начинается настоящее безумие. «Перхонен» покрывается каракулями, словно нарисованными разозленным ребенком. Миели пытается погрузиться в боевую сосредоточенность, но системы корабля еще не оправились после заражения и действуют очень медленно. Поздно что-либо предпринимать.

Охотники стаей хищных рыб окружают судно, тысячи и тысячи крохотных звездочек облепляют корабль и проходят сквозь него. Загрузочные лучи опутывают центральную каюту смертоносной паутиной, но на этот раз действуют намного деликатнее – ничего не прожигают. Они оставляют «Перхонен» и гигантской стрелой направляются к маршрутизатору.

Он исчезает в ослепительной вспышке антиматерии, хищные существа рвут в клочья свадебный букет. В космосе бушуют вихри пи-мезонов и гамма-лучей. В мгновение ока конструкция зоку прекращает свое существование, и на ее месте медленно расплывается облако осколков и обломков. Рой охотников проходит сквозь него и исчезает, направляясь к главной артерии Магистрали на скорости, близкой к скорости света.

Вскоре вокруг «Перхонен» снова воцаряется темнота и безмолвие. Пробудившиеся вякив ее стенах снова начинают испускать голубовато-зеленое сияние.

Миели,говорит корабль. Я по-прежнему принимаю сигнал Жана. Он где-то здесь.

Все еще чувствуя оцепенение во всем теле, Миели сворачивает крылья и модули «Перхонен» в более компактную фигуру и посылает корабль в облако обломков, прожигая себе путь антиметеоритным и лазерами. Вскоре они поднимают на борт ку-сферу, в которой заключен вор, в скафандре и шлеме и все еще прижимающий к груди небольшую черную шкатулку. Он не двигается.

Миели отдает мысленный приказ снять шлем. Пузырь из метаматерии исчезает, а под ним оказывается лицо, чуть раньше воспроизводимое роем бабочек.

Ублюдок.

Миели извлекает из своей руки кинжал из ку-частиц и приставляет его к горлу захватчика…

– Постой!

Голос принадлежит вору. Но это ничего не значит.

– Миели, остановись, это же я!

Он говорит точно как вор. Миели замирает, но не убирает кинжал.

– Что произошло?

Покрытое шрамами лицо трансформируется в блестящее от пота лицо вора с угольно-черными бровями и впалыми висками.

– Я заполучил Коды Основателя Сумангуру. А песнь, внедренная в камень зоку, была тем же трюком, что и в случае с Ченом, с той лишь разницей, что на этот раз он сработал. Вир, изображавший небесную твердь, служил ловушкой. И охотники, как мне кажется, тоже принадлежали ему. Я велел им оставить меня, и все получилось.

Вор говорит торопливо, едва переводя дыхание.

– Ты ничего не добился, негодяй, – отзывается Миели.

– Неважно, – отвечает вор. – Мы победили. И у меня есть план.

Несколько мгновений Миели молча смотрит на него. Затем берет из его рук Ларец. Вор не сопротивляется. Она медленно разламывает шкатулку. Черные обломки разлетаются во все стороны, как на негативном снимке крошечной медленной новой звезды.

– Ты использовал в качестве приманки «Перхонен», – бросает она.

– Да.

– Ты едва не убил нас всех. Или еще хуже.

– Да.

Она отталкивает его. Вор уплывает на противоположный конец каюты, на его лице выражение вины.

– Убирайся от меня к черту! – восклицает она.

Измученная Миели скрывается в рубке. Она упивается своим гневом и проверяет все системы «Перхонен», желая убедиться, что не осталось никаких следов бога из Ларца.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она у корабля.

Странно. Отдельные мои фрагменты взбунтовались. Я их больше не ощущала. Все гоголы выполняли распоряжения Сумангуру. И еще какая-то часть меня попала в Ларец и не вернулась.

– Мне очень жаль, – говорит Миели.

Но это еще не самое худшее. Куда страшнее было видеть, как ты чуть не отказалась от борьбы. Дважды. Ты едва удержалась, чтобы не выпустить странглетовый снаряд, Миели. И это не было блефом.

Миели молчит.

Ты слишком себя извела. Ты переусердствовала, стараясь сдержать свои обещания, защищая меня и позволяя Пеллегрини изменять тебя. На этот раз ты чуть не сорвалась. А меня не было рядом, чтобы тебя поддержать.

Какое-то время Миели не в силах вымолвить ни слова. Она привыкла постоянно ощущать присутствие «Перхонен» и ее поддержку с первого же дня, как только создала ее. Но сейчас в голосе корабля звучат суровые нотки.

– Вор виноват в том, что с тобой случилось, – заявляет Миели. – Он зашел слишком далеко. Я собираюсь…

С вором я сама разберусь,говорит «Перхонен». Тебе незачем делать это вместо меня. То, что ты меня сотворила, еще не означает, что я не существовала раньше. Ты вернула меня из небытия, и за это я никогда не перестану тебя любить. Ты подарила мне новую жизнь и тем завоевала мою вечную преданность. Но я не только твоя песня. Не все можно выразить словами или песней, как делал Карху, когда лечил тебе зуб, пока ты была маленькой. И не всю вину можно свалить на вора.

Голос корабля эхом отзывается в сапфировых стенах.

А что, если Пеллегрини захочет сделать из тебя гоголов? Ничего не изменится. Они будут такими же сильными, как ты. А ты останешься той же Миели.

– Ты никогда не говорила со мной подобным образом, – замечает Миели.

В этом не было необходимости. Но я не желаю смотреть, как ты себя уничтожаешь. Этим тебе придется заняться без меня.

«Перхонен» расправляет крылья, простирающиеся на несколько миль, – магнитные поля и ку-точки, блестящие, словно роса в паутине. Гигантские паруса подхватывают солнечный ветер и возвращают корабль на прежний курс – к Магистрали, к Земле.

Вот что мы должны сделать. Мы поговорим с вором, отправимся на Землю и осуществим его план, хоть вор и чуть не скормил меня тигру. Мы вернем Сюдян и наконец все обретем свободу. Дай слово, что ты не сдашься.

Миели охватывает стыд. Куутар и Ильматар, [21]21
  Героини финского эпоса. Куутар– дочь Луны, Ильматар– богиня воздуха, сотворившая мир.


[Закрыть] простите меня.

– Я обещаю, – шепчет она.

Вот и хорошо. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Мне надо залечить раны.

На этом общение с кораблем заканчивается.

У Миели кружится голова. Некоторое время она сидит без движения. Затем переходит в центральную каюту. Там голо и пусто, совсем как в ее голове. При слабом ускорении корабля пепел и мелкие обломки неторопливо перекатываются по помещению.

Медленно и нерешительно Миели начинает напевать песни – простые песни о кого, о еде и питье, об уюте и сауне. Так же медленно в каюте начинают появляться каркасы мебели, словно нарисованные невидимым пером.

Пришло время заняться уборкой,думает Миели.

Я рассматриваю свое новое лицо в зеркальной стене корабля и ощупываю голову, стараясь определить размеры. Шрамы и линия подбородка кажутся не совсем правильными. Но еще больше меня беспокоит Код. Он надежно заперт в ячейке мозга, однако мне придется снова им воспользоваться. Сожженные тела и грязь, и электричество.Меня пробирает дрожь. Вот, значит, что определяет Сумангуру? Немудрено, что он был так расстроен после нескольких веков, проведенных в Ларце.

Я закрываю глаза и пытаюсь отвлечься от боли при помощи виски из крошечного фабрикатора в своей каюте. Я, конечно, мог бы просто заглушить боль. Но, как давным-давно на Марсе учил меня мой приятель Исаак, алкоголь – это не просто химия, это традиция, это чувство, это Бахус, разговаривающий в твоей голове и делающий все вокруг лучше. По крайней мере, такова его теория. На этот раз вкус, солодового виски вызывает ощущение вины.

Тем не менее я делаю большой глоток. Пока я пью, в каюте появляется бабочка – аватар корабля. Я слежу за ней. Но она молчит.

– Послушай, это был единственный способ, – говорю я. – Он должен был ухватиться за шанс выбраться наружу. Я не в состоянии изменять небесную твердь на территории Сборности, для этого требовалась оортианская техника. Мне пришлось дать ему доступ к тебе, чтобы поймать его. Мне жаль, что так вышло.

Бабочка все так же молчит. Ее крылышки вызывают у меня воспоминание о камне, увиденном в воспоминаниях Сумангуру. Пламя богов. Гнев Основателя примешивается к моим чувствам. Я приказываю себе успокоиться.

– В каждой ловушке обязательно должна быть приманка, – продолжаю я. – И мне жаль, что этой приманкой оказалась ты.

– Ты ни о чем не жалеешь, – отзывается корабль. – Ты Жан ле Фламбер. О чем ты можешь жалеть?

Бабочка опускается на край моего стакана. Тонкий слой псевдоматерии и золотистая жидкость на дне искажают ее белое отражение.

– На Марсе я считала, что ты можешь помочь Миели. Я верила в это. Я думала, ты сумеешь доказать ей, что она не обязана подчиняться Пеллегрини. Я надеялась, что ты увидел другую сторону ее личности. Ты даже заставил ее петь. Но в конце концов ты оказался таким же, как она. Ты готов стать кем угодно, лишь бы получить то, что тебе хочется.

– Тебе легко говорить, – отвечаю я. – Ты ведь просто…

Я умолкаю в нерешительности. Слуга? Рабыня? Любовница? Кем же на самом деле является для Миели «Перхонен»?Но я так и не могу это определить.

– Мне жаль, – бормочу я.

– Похоже, тебе сегодня нравится это слово.

– Мне нравится моя шкура, – возражаю я. – Я ею дорожу и не отрицаю этого. И я не намерен возвращаться в Тюрьму или в какой-либо другой ад, уготованный мне копами. Прежде я справлялся с Пеллегрини. Я способен ей противостоять.

Я прикусываю язык. Богиня наверняка все время нас слушает. Но корабль это, похоже, ничуть не беспокоит.

– Вот как? – иронизирует бабочка. – И поэтому ты позволяешь ей манипулировать собой и заставлять совершить невозможное?

– Тебе не понять, что стоит на кону. Если Чен владеет артефактом Вспышки, который обладает теми свойствами, о которых я думаю, я…

– Я понимаю, что стоит на кону для меня, – перебивает «Перхонен». – А ты?

Трудно заставить отвести взгляд бабочку, даже если у тебя лицо величайшего полководца Солнечной Системы. Поэтому я сам отвожу взгляд.

– Я хочу стать свободным, – говорю я. – И могу сделать еще одну попытку. На Марсе у меня было кое-что, но я от всего отказался. Я даже думаю, что намеренно позволил себя поймать, можешь в это поверить? В прошлый раз Пеллегрини показала мне, чем я занимался. Ко мне вернулось множество воспоминаний, которые я считал безвозвратно утраченными, – о ней, о том, кем она была, о Земле. – Я тру переносицу и ощущаю грубый, чужой шрам. – Понимаешь, у меня был план, великолепный план, но я им не воспользовался.Вместо этого я напрямую схватился с Ченом. Решил выяснить, смогу ли его одолеть. – Я трясу стакан, сгоняя бабочку, и наливаю себе еще виски. – Так что дело не в том, чтобы стать Жаном ле Фламбером. Дело в том, чтобы избавиться от него.

– А как насчет твоего очередного плана? – интересуется корабль. – Он сработает?

– Сработает. Это самый лучший из всех моих замыслов. Вот только после того, что произошло, я не уверен, что Миели на него согласится.

– Расскажи-ка, в чем он заключается.

И я рассказываю «Перхонен» историю о воинствующем разуме и камне Каминари. Я рассказываю о контроле над небесами и городе Сирре, об Ауне и похитителях тел. Не все, конечно, но достаточно, чтобы убедить «Перхонен» в том, что план сработает. И в том, что на этот раз вся тяжелая работа выпадет на мою долю. Бабочка слушает. А я гадаю, смеется ли сейчас где-нибудь Пеллегрини – в моей голове или где-то далеко отсюда.

– Ты прав, – произносит «Перхонен», когда я заканчиваю. – Миели никогда на это не согласится. Она скорее умрет.

Усилием воли я возвращаю себе свое лицо.

– И что же нам делать?

Я осторожно передвигаю парящий в воздухе стакан, словно шахматную фигуру. Теперь твой ход.

– То, что получается у тебя лучше всего, – отвечает корабль. – Мы ее обманем.

Глава двенадцатая
ТАВАДДУД И КАРИН

ИСТОРИЯ ТАВАДДУД И АКСОЛОТЛЯ

Девушка, которая любила только монстров, в одиночестве шла по узким улочкам Города Мертвых. Гули, привлеченные теплом недавно вырытых могил, бродили вокруг, глядя на нее пустыми глазами. Она явилась сюда в поисках места, где ее не сумели бы найти ни Кающиеся, ни Вейрац. Если кто-то придет, она сможет притвориться гулем. Здесь, среди мертвецов, она будет в безопасности.

Она продолжала шагать вперед. Гули последовали за ней.

Дуни вернулась от сплетателя совсем другой – на ее шее появился кувшин джинна, и теперь это были два существа, слившиеся в единое целое. К ней девушка пойти не могла. Сестра стала чужой.

А отец…

Гуль дернул ее за руку. Он был высоким, изможденным, со спутанной грязной бородой, но его хватка оказалась удивительно сильной.

– Я на рассвете застрелил ангела-изгоя! – вопил он. – «Проклинаю тебя, Марион», – сказал он, сгорая…

Гуль бесцветным голосом кричал ей прямо в лицо, и к словам примешивалась ужасная вонь гниющих зубов. Девушка вырвалась от него и пустилась бежать.

Но далеко ей не удалось уйти. Из могил вышли другие гули и, щурясь на дневной свет, глухим шепотом рассказывали свои истории. Они окружили ее грязной, вонючей толпой, хватали за руки, толкали. Девушка зажала уши ладонями, чтобы не слышать их жалоб, но они оттаскивали ее руки от головы…

Вдруг налетел холодный ветер, колючий, словно песок. И послышался голос:

– Эта… принадлежит… мне.

Толпа гулей, словно по команде, подхватила ее и куда-то понесла. По пути девушка ударилась головой о горячую стену надгробия. Но прежде чем погрузиться в темноту, она ощутила поднявшие ее песчаные руки.

– Кто ты и что здесь делаешь? – услышала она голос, как только очнулась.

В полной темноте светилась только мыслеформа джинна – лицо, состоящее из крохотных тусклых огоньков.

Что она могла ответить? Что выросла в отцовском дворце на Осколке Гомелеца. Что едва ей исполнилось восемь, как Крик Ярости унес ее мать.

Что она нередко убегала от своих наставников-джиннов: имея склонность к древним языкам, она выучила много тайных слов, которые сбивали их с толку.

Что после того, как ее сестра отправилась к сплетателю, чтобы стать мухтасибом, она почувствовала себя совсем одинокой. Она страстно хотела слушать запретные истории, хотела встречать возвращающихся из пустыни охотников за сокровищами, разговаривать с гулями и старыми джиннами из Города Мертвых. А вместо этого отец отдал ее Вейрацу.

– Меня зовут Таваддуд, – произнесла она. – Спасибо, что спас меня.

Склеп был очень маленьким, всего лишь крохотный закуток между гудящими машинами, которые вмещали разум джинна, в грубой бетонной постройке, возведенной гулями. Пол усыпан песком. Единственный источник света – лицо джинна.

– А, так ты та, кого ищут Кающиеся? – спросил джинн. Голос у него был мягким и робким, но вполне человеческим. – Ты должна уйти.

– Я уйду, – пообещала Таваддуд, потирая виски. – Мне только надо немного отдохнуть. Обещаю, утром я уйду.

– Ты не понимаешь, – сказал джинн. – Я не тот, с кем ты могла бы провести ночь. И это неподходящее место для таких, как ты.

– Я не боюсь, – отозвалась она. – Ты не можешь быть хуже Кающихся. Или моего мужа.

Джинн рассмеялся, как будто пламя, разгораясь, зашипело и стало потрескивать.

– Ах, дитя, ты ничего не понимаешь.

– У тебя есть имя? – спросила Таваддуд.

Огоньки в его лице затрепетали.

– Когда-то меня звали Зайбак, – ответил джинн. – Ты рассмешила меня. За это можешь остаться здесь и отдохнуть, ничего не опасаясь.

Вот так девушка, которая любила монстров, стала жить в склепе джинна Зайбака в Городе Мертвых. Она довольствовалась скудной пищей и проводила долгие дни, восстанавливая надгробия вместе с гулями и другими слугами джинна. Она сделала более уютным склеп Зайбака, украсив его ковриками и подушками, свечами и глиняными кувшинами.

На ее вопросы о Зайбаке другие джинны отвечали только шепотом.

– Он мечтает умереть, – сказал один гуль. – Он устал. Но в Городе Мертвых нет смерти.

Но когда они были вместе, Зайбак не говорил о смерти. Вместо этого он отвечал на все ее вопросы, даже на те, которых не хотели слышать ее наставники-джинны.

– Как выглядит пустыня? – спросила Таваддуд однажды вечером. – Я всегда хотела пойти и посмотреть, так, как поступают муталибуны.

– Наша пустыня совсем не такая, какой видят ее муталибуны. Пустыня полна жизни, в ней текут реки мыслей и растут леса памяти, стоят замки историй и снов. Ее даже нельзя назвать пустыней.

– А почему же ты пришел сюда? Почему джинны приходят в Сирр?

– Ты не представляешь себе, что значит быть джинном. Нам всегда холодно. Нет виров, нет плоти. Но мы помним свои тела: они чешутся, болят и страдают. Конечно, есть еще атар, но это совсем не то. Здесь, по крайней мере, теплее. А мы тоскуем по теплу.

– Если все так ужасно, почему ты не возьмешь к себе кого-то из гулей, как делают другие? Почему ты живешь один?

На это джинн ничего не ответил. Он покинул склеп, направил куда-то свой разум, и той ночью Таваддуд заснула в одиночестве и в холоде.

Через несколько ночей Зайбак вернулся. Таваддуд зажгла свечи и украсила склеп. Она помылась в баке с прохладной водой и пальцами расчесала спутанные волосы.

– Расскажи мне историю, – попросила она.

– Не расскажу, – ответил Зайбак. – Ты сошла с ума, раз просишь меня об этом. Тебе пора вернуться к своей семье.

– Я не понимаю, за что ты себя наказываешь. Расскажи мне историю. Я хочу этого. Я хочу тебя. Я видела, как изменилась моя сестра. Она никогда не остается в одиночестве. Ты мог бы жить во мне. И тогда тебе больше не пришлось бы мерзнуть.

– Все совсем не так. Стоит тебе ко мне прикоснуться, и ты возненавидишь меня.

– Я не верю тебе, Зайбак. Ты хороший. Я не знаю, что, по твоему мнению, ты сделал, но уверена, что была бы счастлива стать частью тебя.

Зайбак долго молчал, так долго, что Таваддуд решила, будто он рассердился и опять исчез и уже никогда не вернется. Но потом он неторопливо, как настоящий рассказчик, начал говорить.

ИСТОРИЯ О ЗАЙБАКЕ И ТАЙНЕ

В молодости у меня было тело. Я жил в городе. Теперь уже трудно его вспомнить. Но каждое утро мне приходилось ездить на поезде. Я помню, как он покачивался. Помню, что внутри пахло людьми, кофе и пирожками. Еще помню, как размышлял, что легко могу представить себя кем-то другим: татуированным парнем в голубой спортивной куртке или девушкой, склонившей голову над пьесой и вслух повторяющей строчки. Достаточно было всего лишь на мгновение поймать взгляд человека.

Я хорошо помню этот поезд, но не помню, куда он шел.

И я помню, когда все рухнуло. С неба попадали дроны. Здания, словно разбуженные животные, сдвинулись со своих фундаментов. Вдали слышался грохот, космические корабли, пытаясь скрыться, поднимались ввысь.

А потом была целая вечность холода и темноты.

Когда я пробудился ко второй жизни, мне потребовалось много времени, чтобы к ней приспособиться. Я должен был сдерживать себя, чтобы не погрузиться в мозги химер, и смотреть яркие сны, чтобы не сойти с ума. Я создал себе сон-поезд, где мог принимать облик других людей. И он, покачиваясь и постукивая, нес меня сквозь годы.

Однажды в этом поезде мне встретился Принц-цветок.

Он стоял, слегка отклонившись назад и держась рукой за желтый поручень под потолком. На нем был голубой бархатный пиджак с цветком на лацкане. На лице усмешка.

– Зайбак, что ты здесь делаешь, совсем один? – спросил он.

Я подумал, что это сон, и рассмеялся.

– Неужели лучше пробовать на вкус рухов и химер, как мои собратья? – отозвался я. – Я предпочитаю смотреть сны.

– Сны – это хорошо, – заметил он, – но однажды тебе придется проснуться.

– И стать бесплотным разумом в пустыне? Чтобы меня поймали муталибуны, посадили в кувшин и отдали в услужение жирным господам и госпожам Сирра, которые будут забавляться, пока не соизволят меня отпустить? – спросил я. – Любой кошмар лучше такой участи.

– А что, если бы я научил тебя, как завладевать их жирными телами? – поинтересовался он, насмешливо сверкнув глазами.

– Как же это сделать?

Он обнял меня за плечи и прошептал на ухо:

– Я открою тебе тайну.

Позволь мне открыть ее тебе, Таваддуд, чтобы мы могли стать единым целым.

Было время, когда девушка, которая любила монстров, и Зайбак жили почти как карин и мухтасиб более того, она не была ни его повелительницей, ни его рабыней. Они вместе искали укромные места, ходили по Городу Мертвых и тайным тропам Бану Сасан.

На некоторое время они стали новым существом. Когда Таваддуд смотрела, как на крыши склепов падает дождь и от них поднимается пар, казалось, будто Зайбак видит это впервые.

Однажды в Город Мертвых пришел человек по имени Кафур. Когда-то он был высоким и красивым, но теперь прихрамывал и ходил, закутавшись в балахон и надвинув на голову капюшон.

– Я слышал, что здесь появилась женщина, которой удалось приручить Аксолотля, – обратился он к гулям.

Те пошептались и проводили его к Таваддуд.

Она с улыбкой предложила ему чашку чая.

– Слухи, без сомнения, весьма преувеличены, – сказала Таваддуд. – Я просто бедная девушка, которая живет в Городе Мертвых и служит джинну за то, что он предоставил ей кров.

Кафур смотрел на нее, почесывая короткую бородку.

– Что ж, и тебе этого достаточно? – спросил он. – Я знаю, ты из хорошей семьи и привыкла к лучшим условиям, чем здесь, в склепе. Если ты пойдешь со мной, я покажу, как может жить в Сирре женщина, способная заставить джинна выполнять ее желания.

Таваддуд покачала головой и отослала его прочь. Но, раздумывая над его словами – и ее мысли смешивались с мыслями Аксолотля, – она поняла, что скучает по обществу людей, по тем, кому не приходится жить в склепах и чьи прикосновения не напоминают песчаный ветер. Та ее часть, что была Зайбаком, говорила, что надо было принять предложение. А та часть, что была Таваддуд, отвечала, что никогда не покинет его. Но, возможно, все было и наоборот.

Однажды утром она сказала Зайбаку, что видела во сне поезд.

– Ты превратишься в меня, – произнес Зайбак. – Я слишком стар и силен.

– Да, ты ведь мой огромный джинн, мой ужасный Аксолотль, – поддразнила его Таваддуд.

– Да, я Аксолотль.

После этих слов Таваддуд замолчала.

– Я думала, он просто насмехался над тобой, – прошептала она наконец.

– Я рассказал тебе, что украл мое первое тело. Я явился в Сирр из пустыни и практически завладел им.

Таваддуд закрыла глаза.

– Мой дед помнил ту ночь, когда пришел Аксолотль, ночь гулей, – начала она. – Он говорил, что это походило на чуму. Она распространялась вместе с шепотом. Улицы были заполнены людьми с пустыми глазами, безумцы резали собственную плоть, жадно ели, занимались любовью.

– Да.

– В конце концов гулей подняли на Осколок Соареца. Мужья взяли своих жен, которых больше не узнавали, матери взяли детей, которые разговаривали странными голосами, и всех их прогнали вниз, в пустыню.

– Да.

– Кающиеся начали охотиться за историями. Сказать неправду означало смерть.

– Да, – Зайбак немного помолчал. – Мне хотелось бы заявить, что я не желал этого. Что я был опьянен ощущением плоти, что потерялся в многочисленных сплетениях и не понимал, что делаю. Но это было бы ложью. Я был голоден. И я все еще голоден. Если ты останешься со мной, Таваддуд, твои мысли станут моими мыслями. Ты этого хочешь?

– Да!

Нет,ответила одна из ее половинок, но Таваддуд не знала, которая.

Она проснулась в холодном и тихом склепе и уже не могла понять, о чем напоминал ей клубящийся над крышами после утреннего дождя пар. Она сидела, пока солнце не поднялось до середины неба, и пыталась вспомнить тайну Принца-цветка, но она исчезла вместе с Зайбаком-Аксолотлем.