Текст книги "Бриллианты императрицы"

Автор книги: Хаджи-Мурат Мугуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Брухмиллер сел на стул и стал с балкона вглядываться в ту сторону, где, судя по карте и точным, детальным рассказам Щербатова, лежал клад.

Но пейзаж Ларса и весь лесной облик маячившей перед ним горы вовсе не были схожи с тем, что было написано и нарисовано на девяносто девятой и сотой страницах книги. Гора была не рядом, а в стороне от дороги, никаких тропинок не было видно, кустарник густо облепил подошву горы. На рисунке же был сплошной лес могучих стволов.

«Черт ее знает, где эта ведущая к камню дорожка!» – подумал пастор, вглядываясь вперед.

– Отдыхаете? – услышал он голос начальника станции. – Это хорошо. Наш горный воздух лучше всякого лекарства.

Пастор приветливо улыбнулся и развел руками.

– Их ферштее нихт… мой не говорит русски… – проговорил он.

– Да, да – засмеялся хозяин, – я говорю, воздух, воздух гут. – Он широко открыл рот и всей грудью вдохнул, показывая этим, как хорош и целебен воздух Ларса.

– О я, яволь… – как бы догадавшись, проговорил Брухмиллер и, слегка опираясь на руку начальника станции, стал медленно сходить по ступенькам.

– Э-э, друг, может, тебе еще нельзя это, – обеспокоился хозяин. – Ферботен, ферботен! – показывая на сердце, сказал он, вспоминая ставшее знакомым проклятое слово, которым фашисты в дни оккупации 1941–1942 годов запрещали решительно все в занятых ими в те дни советских местностях.

Пастор слабо улыбнулся, но все с той же настойчивостью продолжал спускаться вниз.

Во дворе, кроме мальчуганов да черной, с любопытством взиравшей на них козы, никого не было.

– Куда вы… доктор сказал нельзя много двигаться, – разводя руками, попытался остановить его хозяин.

Но пастор, открыв рот, широко вдохнул в себя воздух, улыбнулся и убежденно сказал:

– Гут, зер гут…

– Гут так гут, это верно, – согласился хозяин, – только не ходи ты далеко, чертов немец, а то еще загнешься где, а я за тебя отвечать буду, – кивая головой и уходя по своим делам, сказал начальник станции.

Брухмиллер остался один. Он тихо брел мимо каких-то невысоких построек, прошел домик, из которого неслись по радио веселые частушки, миновал окраину и не спеша выбрался к леску.

Пока никаких тропинок не было, хотя ручейки действительно попадались на пути. Пастор поднял голову. Ручейки сбегали с горы, за кустарником виднелись деревья, но открывавшийся пейзаж был абсолютно иным.

– Черт знает что! Напутал этот старый черт или я вышел не к тому месту! – пожимая плечами, пробормотал пастор.

Неудачи преследовали его. Почтарев, из-за которого и помогли ему приехать сюда Гопкинс и Вернер, умер. Молодой идиот Ладо чуть не провалил его в городе. Места, в котором были зарыты бриллианты императрицы, пока что не было видно.

«Не могло ж за эти годы все здесь перемениться так, что даже гора и лес не похожи на рисунок князя!» – вглядываясь вперед, озирая лес, то останавливаясь, то снова шагая вперед, размышлял пастор. – «Не обманул ли меня этот старый негодяй Щербатов?» – подумал пастор.

Но нет, он не осмелился бы. Ведь господа Гопкинс и Вернер знали о кладе, это они через свои органы отпечатали текст и месторасположение клада, взятые у князя. Можно допустить, что два русских голодных эмигранта могли попытаться надуть его, коммерсанта Мюллера, но обмануть американскую и немецкую разведку, втянуть их в дутое дело… Не-ет, этого не могло быть! И Щербатов, и Курочкин были слишком ничтожными людьми и отлично знали, что бы с ними сделал разгневанный Гопкинс.

Но тогда в чем же дело? Где этот проклятый ручей и тропинка, идущая от него влево?

Пастору смертельно хотелось сейчас же броситься на дальнейшие поиски нарисованной князем тропинки, но осторожность прежде всего. Эта тишина и безлюдье могли быть обманчивы. Надо было запастись терпением, ведь срок три-четыре дня, которые дал ему доктор, начался только сегодня.

И пастор, постояв неподвижно под самым склоном горного отрога, повернулся и, делая вид будто бы гуляет, медленно побрел назад, срывая на ходу то полевой цветок, то листок с какого-нибудь кустика.

Во дворе он встретил встревоженного фельдшера, укоризненно качавшего головой и то и дело показывавшего ему на сердце.

Пастор мягко улыбнулся, ласково потрепал его по плечу и пошел в комнату, откуда вкусно пахло яичницей и еще чем-то, что приготовили ему заботливые стряпухи.

В понедельник, часам к одиннадцати утра, обстановка прояснилась. Перед полковником Боциевым лежали две телеграммы – одна со станции Шелковской, другая из Тбилиси.

В первой сообщалось, что на станции скончался мужчина, попавший под колеса поезда. Бумаги, найденные при нем (паспорт и командировочное удостоверение сроком на тридцать дней), были выданы тбилисской гормилицией и Цекавшири^[3] на имя Владимира Ивановича Цагарели.

Боциев немедленно телеграфировал, чтобы труп был сфотографирован, а лицо покойного Цагарели снято в профиль и анфас, а также пальцы покойного были немедленно дактилоскопированы. Все эти материалы полковник просил срочно выслать в Орджоникидзе.

Вторая телеграмма сообщала, что из Тбилиси в связи с разгромом контрабандной группы бежал Владимир Отарович Муштаидзе, двадцати семи лет, человек без определенных занятий, подозревавшийся в переходах через турецкую границу и контрабанде. Приметы Муштаидзе, подробно приведенные в телеграмме, целиком совпадали с данными Дарьи Савельевны и теми, которые поступили со станции Шелковской.

– Я говорил тебе, капитан, пустое дело, – протягивая Сослану телеграммы, сказал Боциев. – Ну, а как служитель бога?

– Сегодня почувствовал себя лучше. Думаю, что завтра-послезавтра выясним, чего это он так внезапно заболел в Ларсе.

– Никто не посещал его?

– Пока нет. Вчера вечером его компаньоны – туристы справлялись из Тбилиси о нем. Сегодня утром тоже.

– Что он делал ночью?

– Долго лежал с закрытыми глазами, часа в два ночи достал из чемодана какие-то бумаги, рылся в них, читал, перечитывал, сердито что-то бормотал по-немецки, по-видимому не находя в них чего-то нужного.

– Это он, вероятно, бумаги умершего Почтарева пересматривал.

– Больше половины прочитанного разорвал в клочья, спрятав обрывки в карманы брюк. Наверное, ночью или днем выкинет, гуляя где-нибудь вокруг Ларса. В три часа я везу к нему доктора. Карсанов, конечно, понимает, что я неспроста стал его шофером, но он не интересуется ничем, кроме больного сердца интуриста, а я молчу.

– Очень хорошо! Карсанов умный, тактичный и преданный родине человек. Ну, иди, шофер, вечером явись с очередным докладом, – пошутил Боциев, отпуская капитана.

Доктор осмотрел пастора и облегченно сказал переводчику:

– Железный организм у этого немца! Передайте ему, что все идет замечательно, сердце уже не шумит, работает без перебоев, пульс отличный. Если сегодня ничего не изменится, то послезавтра он сможет продолжить поездку.

– Благодарю. Моему сердцу особенно помог ваш чудодейственный воздух. Мне много говорили о целебных свойствах Кавказских гор, его воздуха и источников, теперь я сам убеждаюсь в этом. Спросите доктора, могу ли я осторожно, соблюдая его указания, погулять вокруг этого местечка. Моя сегодняшняя прогулка очень помогла мне.

Доктор подумал, взял руку, пощупал пульс, снова прослушал сердце больного и затем решительно сказал:

– Можно! Воздух для сердца – главное. Но предупредите больного, что ходить надо медленно, останавливаясь и отдыхая, и, главное, не больше часа. Перед сном и утром после завтрака.

И, поклонившись, доктор хотел уйти, но, что-то вспомнив, сказал фельдшеру:

– Шофер далеко?

– Здесь, на балконе, – ответил фельдшер. – Позвать?

– Скажите ему, чтобы… Хотя… – раздумывая, сказал доктор, – хотя позовите его.

Вошел шофер, что-то дожевывая и закрывая ладонью рот.

– Как у тебя с горючим, Сабан? – спросил по-осетински доктор. – Мне надо съездить в Казбек. Там заболела девочка, дочка тракториста Губинидзе.

– Хватит, товарищ доктор. Я будто знал. Оба бака доверху залил бензином.

– Ну, тогда в дорогу, – обрадованно сказал доктор и, обращаясь к фельдшеру, напомнил: – Следи, чтобы много не гулял. Нельзя переутомлять его сердце, да питайте пока молочными и овощными блюдами, а завтра с утра можно и мясное.

Автомобиль загудел под окнами и пошел по шоссе к Дарьялу. Брухмиллер, неплохо понимавший осетинскую речь, с удовольствием убедился в том, что никому из этих простаков даже и в голову не приходила мысль заподозрить его в чем-либо.

Пастор плотно пообедал и решил перед второй прогулкой в лесок полежать, отдохнуть и спокойно подумать о происходящем.

Нет, опасениям не было места.

В дверь заглянул переводчик.

– Что нужно, мой друг? – слабым, как бы сонным голосом спросил пастор.

– Если завтра вам будет лучше, может быть, захотите проехать на водную станцию? Там купальни, лодки, пляж – словом, можно и покататься, и посмотреть, как отдыхают после трудового дня горожане.

– Откуда? Ведь озера никогда здесь не было! – забывая о том, что он «иностранец», с удивлением воскликнул мнимый пастор.

– В ваших путеводителях его еще нет, но озеро искусственное и создано руками самих горожан еще в пятьдесят втором году, – сказал переводчик.

«Чуть не влип! Хорошо, что этот человек глуповат», – с облегчением подумал Брухмиллер. – Спасибо, мой друг, завтра вряд ли… я еще слаб.

– Если я вам не нужен, господин Брухмиллер, то до завтра! Надо ехать в город. Всего хорошего!

– Скажите, есть здесь поблизости водопад с ручьями вокруг и тропинки к нему? Я очень люблю красивые виды и охотно прогулялся бы к такому водопаду.

Переводчик подумал и затем, утвердительно кивая головой, сказал:

– Есть, как же! С полкилометра западнее местечка есть и дорога вверх, и водопад с ручьями.

Пастор просиял.

– Благодарю вас. До свидания! – кивнул головой Брухмиллер.

«Простаки!» – еще раз подумал он и, закрыв глаза, вернулся к своим мыслям. Почтарева в живых нет. Местонахождение клада пока не обнаружено. Где-то тут, поблизости от него, лежали в земле бриллианты императрицы, но найти их было трудно.

Надо пойти западнее того места, где искал вчера. Там гуще лес, легче укрыться от случайного глаза, да и ручьев, сбегающих с горы, там, кажется, больше.

Пастор вспомнил о Лотхен. Сердце его немного защемило. Он не столько любил, сколько привык к своей уютной, говорливой жене.

«Как она обрадуется, когда один из перстней императрицы засверкает на ее холеном пальце…»

Мысль его перебежала к Щербатову, Курочкину. «Старику надо будет дать еще пятьдесят фунтов, и хватит. Жить этому старому грибу осталось немного».

Пастор вспомнил Гопкинса, Вернера, своих спутников из Европы, с которыми вместе приехал на Кавказ. Брухмиллер не вспомнил лишь о Ладо, с трупа которого в это время в далекой Шелковской станице милиция снимала фото для полковника Боциева. Пролежав минут сорок, пастор встал, взял свою географическую книгу и опять несколько минут тщательно всматривался в ландшафт горного отрога Килиманджаро.

– Не похоже, – пожимая плечами, пробормотал он, – хотя разве вот это… – Он тщательно разглядывал изображенный на рисунке покатый склон, густо затканный лесом.

Брухмиллер положил в карман книгу, вынул из чемодана толстую складную металлическую палку и спокойно сошел во двор. Он дружелюбно улыбнулся осетинке, хозяйничавшей у плетня, потрепал по щеке молча и испуганно взиравшего на него мальчугана, обошел стороной злобно лаявшую цепную овчарку.

Начальник почтовой станции, сняв с головы широкополую войлочную шляпу, приветственно помахал ему вслед.

Пастор шел неторопливо, осматривая как бы с любопытством встречавшихся ему по пути людей, иногда останавливаясь возле какого-нибудь деревца или куста. Он срывал цветы, пышно украшавшие предгорья, нюхал какой-либо лист, растирая его между пальцами и даже пробуя на язык. При этом он восторженно покачивал головой, всем своим видом показывая, как захвачен роскошной флорой и всей природой этих мест.

Пастор все больше удалялся от местечка, уходя глубже в лес. Вот он и совсем исчез за деревьями. Ларс остался далеко позади. Пройдя еще с четверть километра, Брухмиллер резко свернул на тропинку, причудливо извивавшуюся в темной зелени.

«Она! – с облегчением подумал кладоискатель. – А вот и ручеек, вот поворот вверх. Она, она самая!» – весело ступая по краю сбегавшего с гор ручья, думал пастор.

Да, теперь этот путь был весьма схож с тем, который был описан князем.

Шум водопада подходил все ближе, вода уже сверкала сквозь сырую и темную зелень кустов.

Тропинка рванулась влево.

«Как в книге! – вынимая из кармана „Африку“, засмеялся пастор. – Не надо спешить. Все идет отлично. Сначала уничтожим эти дурацкие бумаги Почтарева».

Брухмиллер сел на камень у самого края ручейка. Быстро оглядевшись и убедившись, что здесь нет никого, он вытащил из кармана брюк связку писем и пожелтевших от времени бумаг.

– К черту! – разрывая письма, пробормотал он, швыряя клочки в быстро несущийся горный поток. – Пусть Терек унесет в море эту дребедень, – с облегчением сказал он, глядя, как разорванные в клочья бумаги, в пене и брызгах, исчезали меж кустами.

Покончив с бумагами покойного Почтарева, пастор вымыл руки, вытер их платком, закурил и снова быстро и зорко огляделся вокруг.

Было безлюдно. За деревьями шумел водопад, свежая тенистая прохлада окутывала тропинку; воздух был напоен ароматами горных цветов, трав и запахами буйно распустившегося леса.

«Хорошо тут, куда лучше, чем у этой немчуры!» – делаясь снова «туземцем» и забывая о Мюнхене, Вернере и своей жене Лотхен, разнеженно подумал пастор. Но эта идиллия тянулась недолго. Брухмиллер встал, отвинтил что-то в своей палке, надавил сильно на рукоять, и из нижней части железной палки выдвинулась острая, довольно широкая двухлопастная лопата.

«Хорошая работа! Спасибо Гопкинсу, снабдившему меня ею!» – вспомнил он с благодарностью американца, устроившего ему типографский вкладыш в географическую книгу и добывшего сделанную по особому заказу эту необходимую палку-лопату.

Пастор пошел к водопаду, то отодвигая на ходу мешавшие ему идти ветки, то обходя сросшиеся кусты.

Шум усиливался, и сквозь завесу ветвей и листвы, Сверкая и шурша, стали пробиваться тяжелые жемчужные капли водопада. Еще несколько шагов, и белые, пенящиеся струи горного водопада забурлили над головою пастора.

Но Брухмиллера не привлекала к себе дикая красота потока. Глаза его рыскали по земле. Он искал большой плоский камень, под которым были зарыты бриллианты царицы. Но камня не было.

Брухмиллер перескочил через стремительный поток. Нога его попала в воду. Желтый щегольской ботинок промок. Но и тут не было проклятого камня. В отчаянии пастор бросился к водопаду. Тысячи брызг, капелек сверкающей водяной пыли обдали его. Тут, довольно далеко от тропинки, стояло толстое дерево. Правда, это был не бук, это был ствол дикого ореха, но пастору было не до того. Под деревом виднелся выступ каменной гряды, обнажившегося от ветров и времени гранита.

«Вероятно, это и есть, – облегченно обтирая мокрое от брызг лицо, решил он. – Старик легко мог спутать камень с выступом. Тут и поток, и водопад, рядом и тропинка. Конечно, это и есть место клада, – убеждая самого себя, решил пастор. – За дело! Нельзя терять ни минуты!» И он с силой ткнул в землю под выступом скалы свою лопату.

Верхний покров земли легко поддавался усилиям Брухмиллера. Земля была сыроватой, и первые десять минут работа шла легко. Зато потом острие лопаты все чаще со звоном и скрежетом натыкалось на гранитное основание утеса. Порывши минут двадцать пять и изрядно устав, пастор наконец убедился, что тут был сплошной гранит. Никакого клада здесь не было.

– О-о, ч-черт! – откладывая в сторону лопату, став на колени и ощупывая пальцами обнажившийся гранит, пробормотал он.

Надо было искать где-то возле этого места. Приходилось начинать все снова, и Брухмиллер, усталый, потный и обескураженный неудачей, плеснув себе на лицо водой из потока, стал снова с ожесточением копать в метре от прежнего места. Здесь лопата зазвенела о гранит значительно раньше. Уже на пятой минуте пастор почувствовал, что везде сплошной камень. Он с отчаянием сплюнул и стал копать напротив, под самым стволом дерева. Тут работа пошла успешней, вырытая яма росла, земля поддавалась легко, на траве медленно росла черная куча выброшенной земли. Но клада не было.

Так можно было проработать целую вечность, исковырять километры почвы вокруг всей этой проклятой земли, и все напрасно!

Он развернул свою книгу.

«Черт его знает, где этот старый подлец закопал царские сокровища!» – с отчаянием и тоской думал он, в сотый раз читая уже выученную наизусть запись Щербатова: «…водопад… тропинка слева… толстый ствол бука…» Он поднял голову и с ненавистью только теперь заметил, что дерево, под которым он так усердно рыл землю, было орехом.

– Вот черт! – ударив с размаху лопатой по стволу неповинного дерева, пробормотал он. – Но где же этот бук, где водопад с плоским камнем, где, наконец, та самая тропинка, по которой надо идти к сокровищам?

Оглядываясь, пастор заметил, что в стороне от проложенной вдоль ручья тропинки через лес в гору тянутся еще две. Брухмиллер взял свою лопату и устало пошел наугад по первой из них.

Шел он недолго, не больше пятнадцати минут. То, что увидел он, наполнило его сердце отчаянием. Два водопада, один небольшой, другой побольше, висели над зеленой поляной. Несколько тропинок, во всяком случае не менее десяти, вверх и вниз обегали их. Дальше, за кустами, слышался шум еще одного потока, низвергавшегося сверху. Где был нужный водопад, под каким из многих десятков растущих тут деревьев находился клад, узнать было невозможно.

– Да здесь целый лес буков! – роняя от отчаяния лопату, прошептал Брухмиллер и, переводя глаза дальше, увидел еще один водопад. «Шестой!» – с отчаянием подумал он.

Найти в этом хаосе деревьев, кустов, скал, тропинок, водопадов искомое место было невозможно. Пастор опустился на камень и стал молча, бездумно, не шевелясь, всматриваться в могучую, девственную красоту природы.

– Чтоб ты провалился! – наконец сказал он и, подняв с земли свою лопату, наугад пошел вперед.

Мечта его рушилась. Он ясно видел, что бриллианты ускользают от него.

– Неужели я напрасно рвался сюда? Не может быть! Надо искать, надо еще искать, лучше, старательней, – лихорадочно шептал он, шагая по тропинке и ища только одного – плоский камень, тот самый, под которым лежали бриллианты. – Он здесь, может быть где-то рядом, – возбужденно бормотал пастор, оглядываясь по сторонам, прыгая через пни и камни и убеждая самого себя в том, во что уж не верил и боялся признаться себе.

Никакого плоского камня вокруг не было, а тропинка, разветвляясь, все уходила вверх и вела за собою готового закричать, завыть, заплакать от неудачи и отчаяния пастора.

– Значит, все было напрасным – и мой приезд сюда, и расходы, и ответственность, и поиски этого проклятого клада!

Он остановился. Идти дальше было глупо. Местность становилась все более дикой и неприветливой. Вдруг пастор услышал какой-то шум, голоса и шаги идущих сверху людей.

Брухмиллер стал за куст. Тень от деревьев скрыла пастора.

Шаги приближались, сверху сорвался камень, зашуршали ветки, послышались голоса, и пастор уже отчетливо стал различать отдельные слова.

– Посидим немного, мама, у родника, а потом пойдем дальше, – упрашивал чей-то детский голос.

– Нет, дочка, надо спешить к остановке. Автобус через полчаса подойдет из Ларса, – отвечал женский голос.

Говорили по-осетински, и Брухмиллер хотя и с трудом, но все же понял их. По тропинке вышли девочка лет одиннадцати и женщина лет тридцати.

– Надо торопиться, дочка, а то придется ждать целый час, – торопила женщина.

– Мама, здесь кто-то из города, – шепнула девочка, заметив неосторожно высунувшегося пастора.

– Здравствуйте! Гуляю. Любуюсь водопадом, – подбирая слова и выходя на дорожку, сказал Брухмиллер. – А вы кто? – поинтересовался он.

– Из аула Корочи, что за этой горой. Вот веду дочку в город, к врачу ушному. Спешим к автобусу, – ответила мать, кланяясь и останавливаясь возле пастора.

– Это хорошо. Вы в Ларс идете?

– Нет! Зачем в Ларс! Спустимся вниз по тропинке, а там у шоссе остановка автобуса.

«Отлично! – подумал пастор. – По крайней мере болтать не будут». И, окидывая глазом водопады, сказал:

– Красиво тут. Целых два сразу.

– И-и, этого добра у нас здесь больше двух десятков. Чуть ли не на каждом шагу ручьи спадают с гор, – махнув рукой, сказала женщина и, поклонившись, продолжала: – Извините, мы спешим!

Мать и дочь скрылись на одной из тропинок, а ошеломленный фразой женщины Брухмиллер все стоял, растерянно повторяя:

– Больше двух десятков!

Делать тут дальше было нечего. Найти плоский камень среди раскиданных по этим отрогам водопадов было делом невыполнимым. В этой проклятой дыре надо было жить минимум полгода.

Он со злостью швырнул ногой ненужную теперь лопату, и она со звоном полетела в кусты. Проклятие! Так хорошо составленный план, обдуманный им и одобренный Гопкинсом, рухнул. Этот болван князь теперь сам бы не смог найти зарытые им богатства.

Брухмиллер, не двигаясь, стоял на одном и том же месте, бессмысленно поводя глазами и что-то бормоча.

Глава VI

Фото, снятые с покойного Ладо, были увеличены и размножены. Два из них были немедленно отосланы в Тбилиси, остальные уложены в фототеку полковника Боциева, а одно пришито к делу. Рядом с ним находились и три снимка, сделанные с пастора; первый – когда Брухмиллер лежал в постели и его осматривал врач; второй – когда пастор спускался с лестницы дома в Ларсе, намереваясь в первый раз идти на поиски клада, и третий – Брухмиллер в поте лица копающий яму под большим стволом ореха.

Только когда Дарью Савельевну вместе с ее мужем Антоном Ефимычем пригласили к полковнику, старуха, чтобы успокоить удивленного и обеспокоенного мужа, рассказала ему о своем визите в милицию.

Антон Ефимыч почесал голову, задумался, а затем сказал:

– А что, жена, может, и вправду этот гость похож на Булата?

– Вот придем к полковнику, узнаем, – решительно сказала старуха.

И они вышли из дома.

– Садитесь, друзья, извините, что побеспокоил пожилых людей, но мне нужна ваша помощь, – сказал Боциев, усаживая стариков возле себя. – Вот поглядите, не найдете ли среди вот этих двадцати фотокарточек кого-нибудь похожего на ваших ночных гостей.

Оба старика стали медленно, по очереди рассматривать десятки неизвестных им лиц, изображенных на карточках.

– Он! – решительно сказала Дарья Савельевна, протягивая мужу одну из карточек. – Гляди, Антоша, этот самый грузин, что вторым-то племянничком Почтареву назвался.

– Точно! А вот и другой, что на Булата Казаналипова смахивает, – кладя на стол портрет пастора, спускающегося по лестнице, сказал Антон Ефимыч.

– Так вы утверждаете, что именно они, вот эти два человека, были у вас тогда ночью?

– Они! – убежденно сказал старик.

Дарья Савельевна утвердительно кивнула головой.

– Спасибо, товарищи! – сказал Боциев. – Мы сами уже знали об этом, но никогда не лишне еще раз убедиться в своих выводах.

– Да как вы их, этих антихристов, нашли, как сняли? – разводя руками, спросил Антон Ефимыч.

– Ну что ты говоришь, Антоша! Да разве ж можно спрашивать об этом? – сказала старуха.

– Можно, можно, дорогая мамаша. Разве без вашей помощи, если бы вы не пошли утром в милицию, мы бы узнали об этих людях? Мы с вами делаем одно общее дело, – провожая стариков, тепло сказал полковник. – Скоро, очень скоро мы закончим это дело, но возможно, что вы оба еще раз будете нужны.

– Служу советскому народу! – вытягиваясь во фронт, отрапортовал старый солдат.

– Ну иди, иди, вояка! – добродушно сказала старуха. – А ты, батюшка, – уж совсем по-свойски обратилась она к полковнику, – вызывай нас, когда тебе это надо будет.

Пастор шел обратно быстро, крупным шагом, размахивая руками и бормоча проклятия. Теперь этот плотный, быстро шагающий человек ничем не был похож на того скромного, вежливого, медленно гулявшего Брухмиллера, каким он был всего два часа назад.

– Сорвалось! Проклятье! Эти богатства так и останутся зарытыми в земле, пока какой-нибудь остолоп, копая канаву или яму, не наткнется на мои сокровища!!

Пастор забыл обо всем – и о том, что он должен еще быть в роли больного, и что «сокровища» были не его, а бывшей императрицы.

– Все было напрасно! – размахивая руками, шептал он. – И расходы, и расчеты, и возня с этими идиотами, князем и Курочкиным… Да! Но что же теперь делать с Гопкинсом? Ведь Почтарева нет. Значит… – Пастор даже остановился, похолодев от страха. – Значит, придется в Тифлисе, – он поправился, – в Тбилиси пойти по тому адресу, который на самый крайний случай дал мне Вернер. Черт возьми, как все складывается скверно!

Он возбужденно вытер лоб, поминутно останавливаясь и разводя руками.

– Принес же черт этого негодяя с предложением откопать проклятый клад!.. Но разве все было не продуманно или случайно? – забормотал пастор. – Вовсе нет! Все было тщательно, до самых мельчайших подробностей обдумано и разработано совместно с Гопкинсом и капитаном. Все, все детали, вплоть даже до внезапной болезни в дороге, – все это было разработано американцем.

Пастор вспомнил пилюлю, которой снабдили его перед отъездом сюда. От нее внезапно начинало усиленно и тревожно биться сердце, неметь конечности и бледнеть лицо… А вклеенные в географическую карту подробные сведения о месте клада, а рисунок склонов этой подлой горы, которая сейчас возвышалась над ним, а водопад, тропинки… словом все, все было заранее подготовлено и рассчитано, кроме одного. Вся эта местность во всех ее углах – утесы, леса, склоны – как две капли воды похожи один на другой. Где тут, к черту, за двое-трое суток можно разыскать клад!

Пастор в отчаянии оглядел зеленые отроги горы.

«Будь ты проклята вместе с князем, императрицей и всем тем, что живет и растет в этом окаянном месте!» – со злобой подумал он, плюнул и широким, крупным шагом пошел к Ларсу.

Ломаным, малопонятным языком, а больше знаками он объяснил встревоженному начальнику станции, что хочет немедленно же продолжать путь в Тбилиси.

Удивленный хозяин вызвал к телефону переводчика, которому пастор резко и в категорической форме сообщил, что он «здоров, просит доктора больше его не навещать, а немедленно прислать машину, чтобы следовать дальше в Грузию».

– Такси будет только завтра утром. Сейчас вряд ли найдем свободное, уже поздно. Потерпите, пожалуйста, до утра, а к девяти часам такси будет в Ларсе, – сказал переводчик.

Пастор был сух, говорил он по телефону нелюбезно, короткими, отрывистыми фразами, и обеспокоенный этим переводчик осведомился, что с ним, не обидел ли кто из жителей гостя.

– Я просто не в духе. Мне надоело сидеть в этой дыре, но делать нечего. Жду вас завтра к девяти, – вешая трубку, сказал Брухмиллер.

«Идиоты, чтоб вас черт побрал!» – выругал он в сердцах и переводчика, и не понимавших ни его языка, ни его настроения окружающих.

Он молча поужинал, сердито кивнул головой хозяину и лег в постель. Сон не шел к пастору. Мысли о том, что теперь, согласно приказу Гопкинса, ему обязательно нужно будет в Тифлисе пойти на явочную квартиру, чтобы у какой-то «Розочки» получить нужные американцу сведения, пугали его.

«И за что я должен буду работать на этого подлеца? Клада не нашел, денег получил на расходы мало. Вся эта затея с бриллиантами мне самому уже обошлась больше ста фунтов, – вспоминая авансы и разные денежные выдачи князю и его сподручному, вздохнул пастор. – Но нельзя же возвратиться ни с чем? Разве они простят мне, если я даже не попытаюсь встретиться с этой „Розочкой“?.. Что же делать?»

Он вздохнул, перевернулся на бок и продолжал все думать о том, как ему следует поступить в этой ненужной и опасной поездке в Тифлис. Так он проворочался на кровати часов до четырех и наконец, обессиленный, уснул тяжелым и тревожным сном.

Брухмиллер проснулся в восемь, а к девяти приехал переводчик. На этот раз пастор был приветлив со всеми. Он тепло поблагодарил хозяина дома за гостеприимство, хотел даже расплатиться с ним, но начальник станции отвел в сторону руку Брухмиллера, попросив переводчика передать гостю, что «на Кавказе гость – лицо почетное и что упоминание о деньгах – это кровная обида хозяевам». Пастор мило улыбнулся, пожал всем руки, сел в такси и понесся по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси.

Когда машина скрылась из виду, переводчик спросил хозяина:

– Что он там рыл?

– Не знаем! – пожимая плечами, ответил начальник. – Как крот, в четырех местах изрыл землю, затем чего-то озлился, швырнул в кусты свою лопату. Видимо, искал что-то.

Глава VII

Туристы, приехавшие в Тбилиси три дня назад, разбились на группы. Одна поехала осматривать старинные достопримечательности Мцхета. Вторая группа осматривала самый город, начиная от частично уцелевшего майдана до Метехского замка и знаменитого Сионского собора, в котором, по традиции, служили грузинские экзархи. Когда туристы обходили тяжелые, несколько мрачные коридоры храма, фотографируя низкие своды, старые иконы, росписи и фрески древнего храма, молодая голландка, вспомнив о тяжело и так внезапно заболевшем Брухмиллере, сказала:

– Как был бы рад видеть этот древний храм наш милый пастор! Ведь церкви и монастыри особенно интересовали бедного Брухмиллера.

– Кстати, господа, какие о нем вести? – щелкнув фотоаппаратом, спросил итальянский художник.

– Вчера ему было значительно лучше. Мы с Густавом, – сказал один из молодых немцев, – вечером звонили в… – он с трудом выговорил: – Ор-ж-кид-се, и нам любезно ответили из Бюро по туристским поездкам, что наш милый пастор поправляется и даже гуляет вокруг того селения, в котором мы оставили его.

– Он уже здоров и, возможно, даже сегодня к вечеру будет здесь, – добавила переводчица. – Мы также запросили о здоровье господина пастора.

– Чудесно! – обрадовались интуристы. – Нам очень не хватает этого милого собеседника.

– Выясните, пожалуйста, когда господин пастор прибудет сюда, чтобы мы могли устроить ему приятную встречу, – попросил переводчицу один из молодых немцев.

– После обеда я созвонюсь с Орджоникидзе и совершенно точно выясню день приезда господина Брухмиллера, – обещала переводчица, и они пошли дальше.

Впереди был еще Метехский замок и поездка на новое, недавно созданное Тбилисское море. Вечером предстояло подняться на фуникулере на гору Давида, возвышавшуюся над городом.

Третья группа туристов уехала в Коджоры, загородное дачное место, и затем должны были посетить знаменитый Ботанический сад.

Шумный, веселый город с его приветливыми, экспансивными обитателями понравился иностранцам.