Текст книги "В долине Лотосов"

Автор книги: Гу Хуа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Что это за рабочая группа такая?! Сплошное издевательство! Сами сфабриковали материал и обманывают уком! Ну, погоди, Ли Госян, я до тебя доберусь, ты у меня еще попляшешь! В лицо называла меня старым товарищем, старым революционером, а чуть отвернулся – ударила в спину… Я знаю эту тактику, мы сами применяли ее, когда сражались с японцами, с чанкайшистами, а вы применяете ее против своих же товарищей! Вы еще в штаны ходили, когда мы вели подземную войну, гибли от пуль… Кровь тогда лилась рекой, трупы громоздились горами, но мы все-таки освободили родину, а вы сейчас устраиваете никому не нужную борьбу, не даете людям жить спокойно!

Гу Яньшань дергал дверь, пинал ее, но тщетно – снаружи был повешен замок. Охранники, вооруженные старыми винтовками, не обращали на него внимания, а только болтали да покуривали. Не исключена возможность, что Гу Яньшань и его боевые друзья отбили эти винтовки еще у японцев, а сейчас с их помощью охраняли самого Гу Яньшаня.

– Собаки! Цепные псы! Откройте, откройте дверь! Я поучу вас стрелять и целиться… Какого черта вы меня здесь заперли? Разве это тюрьма? Если хотите сажать по-настоящему, так везите в уезд, а в этом чулане я сидеть не намерен!

Никто не откликнулся. Следовало благодарить уже за то, что на него не надели кандалы. Да, борьба была безжалостной, в ней не оставалось места для каких-то там человечности, гуманности и прочих буржуазных штучек. В конце концов Гу Яньшань устал, охрип, в горле как будто полыхал огонь. Он напился – к счастью, вода была рядом, – и его веки словно налились свинцом. Прислонившись спиной к двери, он бессильно сполз на пол и тут же заснул. Ночью проснулся от холода, кругом темно, даже своих пальцев не видать. Он нащупал кровать, завернулся в тюфяк и стал бродить по чулану, точно пленный генерал.

Теперь в голове у его прояснилось, он начал хладнокровно обдумывать все, что случилось днем. И первым делом почувствовал стыд, смешанный с раскаянием: старый боец, коммунист подвергся небольшому унижению и сразу барабанит по дверям, по стенам и орет на всю улицу, будто крикливая баба! Ну что за позор! Ведь ты, Гу Яньшань, уже двадцать лет как в революции и партии, а не можешь выдержать такого пустякового испытания? Ты думаешь, что в мирное время всегда светит солнце, дует нежный ветерок и не бывает черных туч, дождей и бурь? Когда тебя демобилизовали, ты был всего лишь командиром взвода, да и на гражданке занимал должность не больше кунжутного зернышка… И тут у него появилась мысль, которую до этого он тщательно скрывал, которая могла довести его до большой беды. Уж не оттого ли он страдает, что вышел из северо-восточной полевой армии маршала Пэн Дэхуая – заместителя начальника генерального штаба, которого в старых пьесах назвали бы самым лучшим генералом Поднебесной, гордостью страны? В пятьдесят девятом году Пэн Дэхуай снова сразился за народ – выступил против доморощенной плавки чугуна и стали, против коммун с их общественными столовыми, был смещен с должности, лишен звания маршала и объявлен правым оппортунистом. Все в стране знали, что он ни в чем не виноват, пострадал напрасно, что бороться с ним – значит идти против совести, против воли народа. Потом нагрянул трехлетний голод, и никто действительно не стал плавить в домашних печах чугун и сталь, перестали похваляться пустяками, объявляя их искусственными спутниками, и обедать в общественных столовых, хотя и не признали, что приняли его идеи. А что означает нынешнее движение? Едва голодные годы прошли и народ вздохнул, начал налаживать жизнь и производство, как нашлись умники, которые стали искать виновных в ослаблении политики, в «реабилитации правых»! Ведь это все равно, что, «пройдя реку, ломать мост», своих не узнавать…

А что ты, Гу Яньшань, по сравнению с маршалом Пэн Дэхуаем? Крохотный заведующий сельским зернохранилищем, обыкновенный «солдат с севера», да к тому же всего лишь отстраненный от должности и отданный под следствие. Тебя даже в настоящую тюрьму не посадили, ни кандалов, ни наручников не надели… Впрочем, сидеть в собственном доме как в тюрьме – это уже совсем смешно. Неужели на свете и такое бывает? Гу Яньшань и сам чувствовал, что его мысли заходят чересчур далеко, приобретают чересчур опасный характер. Хорошо еще, что они остаются в голове, не вырастают в нечто реальное, а то его мигом ухватили бы за хвост и действительно упрятали в тюрьму.

И все-таки запретные мысли возвращались к нему, настроение то улучшалось, то ухудшалось. Он никак не мог понять причины той напасти, которая свалилась на него. Маршал Пэн Дэхуай не жалел своей жизни ради народа, дрался за справедливость, участвовал в крупной политической борьбе. А он, Гу Яньшань, разве когда-нибудь стремился к власти, хотя бы помышлял о ней? Да и по плечу ли ему это? Конечно, нет. Он всего лишь честный человек, который всегда старался делать то, к чему его звала партия. Человек уже немолодой, добрый, простой и ничем не приметный. Что же случилось? Неужели революционная борьба распространилась и внутрь, когда свой начинает бить своего, когда уничтожают собственных бойцов? Борьба «не на жизнь, а на смерть»? Как это все бесчеловечно и страшно! И неужели он сам действительно чем-то провинился перед революцией? «Преступно распродавал рис из государственного амбара»! Наверное, имеется в виду то, что он за последние два года снабжал рисовыми отходами сестрицу Лотос, чтобы поддержать ее торговлишку… Знать, здорово он очумел, если только сейчас понял давно известное всему селу!

Ответив на этот вопрос, он немного успокоился, решив, что его грех не так уж велик, как объявила рабочая группа на основании приказа из уезда. За последние годы многие организации и частные лица покупали в зернохранилище рисовые отходы, чтобы кормить ими свиней, уток, кур, кроликов. Может быть, он действительно совершил служебный просчет, когда начал продавать Ху Юйинь отходы совсем для другого… Черт возьми, как пришла ему в голову эта мысль? Хотя он давно уже не питал никаких греховных намерений в отношении женщин и все сельчане считали его солидным человеком, ему, откровенно говоря, нравилась Ху Юйинь. Нравилось смотреть на ее смеющееся лицо, на большие черные глаза с ярко-белыми белками, нравилось слушать ее певучий голос. Когда он сидел у ее лотка, ему было так приятно и тепло, будто в родном доме. Красивые и нежные женщины всем нравятся – даже многим женщинам, не говоря уже о мужчинах. Разве это преступление? Неужели он, давно лишенный женской ласки, не мог насладиться подобной лаской хотя бы мысленно? Он решился помочь сестрице Лотос именно потому, что это не разрушало ее семью и не затрагивало никаких моральных устоев. Неужели и здесь количество переходит в качество и рисовые отходы, превратившись в рисовый отвар, довели его, Гу Яньшаня, до серьезного проступка?

Он подумал, что, наверное, месяц, а то и два будет находиться под следствием, торчать в этом чулане и даже за нуждой ходить под конвоем. Трудно перенести, пережить это время! Обычно он любил каждое утро, встав спозаранку, взять веник из бамбуковых веток и подмести улицу у входа в зернохранилище, перекинуться словом или шуткой с членами коммуны, спешащими на работу, похлопать по плечу ребенка, идущего в школу с ранцем за спиной. Вечером он привык прогуливаться по главной улице, стоять со знакомыми у дверей какой-нибудь лавки или зайти в нее, чтобы опрокинуть стаканчик подогретой водки из батата, пожевать жареного арахиса, порассуждать о делах. Но теперь все эти привычки приходилось оставить. Он был в нескольких метрах от главной улицы и вместе с тем на другом краю земли!

* * *

Лишь на пятый день заключения руководительница рабочей группы Ли Госян явилась к Гу Яньшаню с допросом.

– Почтенный Гу, говорят, в эти дни ты был несколько возбужден? Да, мы тоже не думали, что такой старый и уважаемый товарищ, у которого полагалось бы только учиться, попадет в столь серьезное положение. Не исключена возможность, что уком решил сделать тебя типичным примером для развертывания движения! – Ли Госян по-прежнему говорила очень гладко и отчетливо. Слыша ее, Гу Яньшань каждый раз жалел, что такой великолепный голос не находит себе достойного применения. Почему ее не взяли дикторшей на радио?

Он лишь холодно кивнул ей. Вообще, у него были к ней сложные чувства – презрение, смешанное с жалостью и в то же время некоторым уважением. Подумать только: эта баба сейчас представляет уком, держит в своих руках судьбы всех сельчан, в том числе и его самого! Начальство ее уважает, люди вынуждены ее терпеть, она устраивает одно собрание за другим, выступает, поучает, подсчитывает чужие доходы, словно свои собственные, рассуждает о марксизме-ленинизме, о классовой борьбе, о «четырех чистках» и «четырех нечистых». Говорит по два-три часа и даже не кашлянет, глотка воды не выпьет, как будто ее в специальном вузе обучали без передышки произносить всякие революционные слова.

– Ну как, о чем ты думал все эти дни? На мой взгляд, даже более сложные проблемы не трудно решить, если честно говорить о них с коллективом. К тому же мне лично хотелось бы, чтобы ты как можно раньше отмылся, вышел из этого чулана и вместе с революционными массами всего села включился в великое движение по перегруппировке классовых рядов и новому воспитанию кадровых работников! – одним духом произнесла Ли Госян и, чтобы подчеркнуть свою искренность, растрогать «солдата с севера», добавила: – Как видишь, я специально пришла сегодня одна, без других членов группы, чтобы поговорить с тобой по душам. Да и какая у меня может быть предвзятость по отношению к тебе!

Но Гу Яньшань не растрогался, а только взглянул на нее, как бы говоря: болтай все что хочешь, а мне с тобой толковать не о чем. Ли Госян почувствовала эту неприязнь и решила слегка уколоть его, чтоб не зазнавался. Она достала из кармана густо исписанный блокнот, неторопливо полистала его и, добравшись до нужной страницы, уже совсем другим, официальным тоном начала:

– Гу Яньшань, здесь есть один интересный подсчет, который тебе не мешает послушать. Как установила наша рабочая группа, со второй половины шестьдесят первого года, то есть за два года и девять месяцев, в вашем селе было сто девяносто восемь базарных дней – из расчета шесть в месяц. Перед каждым из этих дней ты продавал новой капиталистке лоточнице Ху Юйинь по шестьдесят фунтов риса, из которого она делала рисовый отвар для дальнейшего обогащения. Итого ты продал ей одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят фунтов риса. Это факт?

– Больше десяти тысяч фунтов?! – чуть не подскочил Гу Яньшань. Действительно, эта сумма была для него неожиданной, он не занимался такими дотошными подсчетами.

– Немало, правда? – иронически усмехнулась Ли Госян почти одними глазами. Она явно наслаждалась: всего раз уколола, а он уже подпрыгнул, с ним нетрудно будет сладить.

– Но ведь это рисовые отходы, а не настоящий «рис из государственного амбара», как говорится в приказе! – громко заспорил Гу Яньшань, уже не в силах сдерживать свою ярость.

– Отходы или рис – какая разница? Разве ты как заведующий зернохранилищем имеешь право взять из амбара десять тысяч фунтов? Ты что, сажал их, сеял? Откуда ты мог их взять, как не из государственного амбара? Ты докладывал об этом в уездный отдел продовольствия? Кто тебе дал такие полномочия? – Ли Госян по-прежнему сидела не двигаясь, но говорила, как скорострельная пушка.

– Отходы – это отходы, а рис – это рис. Я продавал ей отходы по установленной цене, как и другим лицам и организациям. На все есть счета, можете проверить. Я никакой выгоды не получал!

– Ах, все так чисто? В то, что ты не получал денежной выгоды, мы можем поверить, но ты получал холостяцкую выгоду… – не моргнув глазом, парировала Ли Госян. Она по-прежнему испытывала злорадство – точно охотник, который видит, как в его сети попадает глупый горный козел. – Неужели такие вещи тебе должна объяснять рабочая группа?

– Что это за холостяцкая выгода?

– А то, что эта лоточница – первая красавица на селе и очень соблазнительна!

– Как вы, женщина, можете говорить такое!

– Не притворяйся! На свете нет котов, которые бы не любили лакомиться рыбкой. Тебе еще не поздно признаться. Когда началась ваша связь? У нее по этой части наследственный опыт, еще мать ее была проституткой!

– У меня с ней связь?! – всплеснул руками Гу Яньшань и даже отступил на два шага. Глаза его чуть не вылезли из орбит.

– А что? – не без кокетства переспросила Ли Госян, склонив набок голову.

– У меня с ней связь? У меня? – повторил Гу Яньшань. Жилы на его лбу набухли и зашевелились, точно синие дождевые черви. Пятиться в изумлении он уже не мог – позади была стена. – Вот что, Ли Госян, зови сюда членов своей группы, я сниму перед вами штаны и покажу, способен ли я… Ой, будь я проклят, что я сказал…

– Да ты просто хулиган! – Руководительница группы хлопнула рукой по столу, как бы не в силах больше терпеть. Ее глаза округлились, брови встали торчком, все лицо излучало благородный гнев. – Как ты смеешь здесь хулиганить, старый негодяй? Если тебе не терпится снять штаны, я созову общее собрание села и можешь сделать это перед массами! А хулиганство перед женщиной, да еще руководительницей группы, тебе дорого обойдется!

– Я… я случайно это сказал, вы меня просто вынудили, у меня не было другого выхода… Будем считать, что я не говорил этих слов! – залепетал Гу Яньшань, закрыв руками лицо. Он был наивным человеком, без всякого опыта в интригах, и, когда его хватали за больное место, сразу сникал. – Другие ошибки я совершал, но эту никак не мог, у меня… мужская болезнь…

– Это не имеет особого значения! – быстро возразила Ли Госян, хотя была немало изумлена тем, что мужчина признался ей в самой сокровенной слабости. Изумлена и в то же время обрадована, потому что ей было приятно чувствовать себя сильной, духовно унизить этого бородача, который в свое время отверг ее. – Садись, почтенный Гу, давай оба сядем, не надо так переживать! Я с самого начала не имела к тебе никакого зла. Если ты совершил ошибку, зачем же еще дерзить? Наша рабочая группа проводит политическую линию и не столько наказывает кадровых работников, сколько лечит их, спасает. Непримиримы мы только к тем упрямцам, которые мешают нашему движению!

Как бы показывая пример, Ли Госян первая подошла к столу и села. Гу Яньшань тоже сел, но чувствовал во всем теле невыразимую слабость, а в голове – печаль, тоску и холод. В дверь заглянули охранники. Ли Госян жестом велела им удалиться и продолжала:

– Итак, вернемся к нашему разговору. Если ты будешь предельно откровенен с рабочей группой, я могу сама поручиться за тебя перед укомом. – Она вернулась к своему излюбленному тону задушевной беседы и вновь предприняла психическую атаку, надеясь расширить брешь и окончательно сокрушить этого неофициального руководителя сельчан. – Твоя проблема состоит не в том, о чем ты говоришь, а, по-видимому, в гораздо более серьезном. Допустим, что у тебя нет любовной связи с Ху Юйинь, но экономическая, идейная связь несомненно есть. Ты использовал свыше десяти тысяч фунтов государственного риса – ну ладно, рисовых отходов! – чтобы поддержать ее превращение из крестьянки в торговку, в новую капиталистку, в первую богачку вашего села. Эта женщина не так проста, как кажется. Кстати, какие у нее отношения с Ли Маньгэном? Они числятся назваными братом и сестрой, но у Ли Маньгэна вроде бы нет того, что ты именуешь мужской болезнью? Ведь Ху Юйинь еще ни разу не рожала, а вместо этого занимается накопительством. И Ли Маньгэн служит для нее политической опорой, он в течение длительного времени поддерживал ее обогащение. Далее, очень подозрительны связи Ли Маньгэна с Цинь Шутянем, связи Цинь Шутяня с Ху Юйинь, связи Ху Юйинь с налоговым инспектором, вышедшим из семьи бюрократов и помещиков. Мы установили, что этот инспектор брал с Ху Юйинь за каждый базарный день всего один юань налога, хотя ее ежемесячный доход превышал триста юаней. В чем тут дело? Таким образом, вы долгое время использовали и поддерживали друг друга и стали теплой, отлично спевшейся компанией, фактически кликой, которая держала в своих руках всю политическую и экономическую жизнь села…

Ли Госян выжидательно остановилась. На лбу Гу Яньшаня выступили крупные капли пота.

– Какая клика? Какая клика может быть в нашем селе?! Это же кровопийство, травля людей до смерти!

– Что, испугался? Да, снюхалась ваша шайка! – снова повысила голос Ли Госян. – Конечно, если вы все осознаете, во всем честно признаетесь, можно будет подумать, стоит ли называть вашу группу кликой. Лед толщиной в три фута за один день не намерзает! Еще в прошлом году революционные массы доложили в уездный отдел общественной безопасности о вашей компании… Мы можем ходатайствовать перед укомом, чтобы ее не расценивали как клику, но это зависит от искренности вашей позиции. Вот Ху Юйинь повела себя неискренне и сбежала, боясь наказания, но нам удалось схватить ее мужа Ли Гуйгуя! Ты должен решить, кто ты: известный в селе человек, всеобщий примиритель, надежда и вождь своих односельчан или просто любитель попить и поесть, способный затянуть в свое дело многих людей, а это уже не шутки, от этого зависят жизни…

В словах Ли Госян звучали сочувствие, сердобольность, гуманность.

– О небо, я головой клянусь, что у нас в селе нет никаких клик! – простонал вконец обессилевший Гу Яньшань. За эти минуты он постарел лет на десять.

Глава 7. Молодая вдова

Уже два месяца Ху Юйинь жила в уездном городе Сючжоу провинции Гуанси у дальнего родственника своего мужа, рассчитывая пережить здесь невзгоды, обрушившиеся на Лотосы. «Когда налетает буря, лучше всего спрятаться» – таков пассивный и в то же время распространенный способ, к которому прибегают простые крестьяне. Но есть и другая поговорка: «От монаха убежал, а от монастыря – нет», означающая, что от всех опасностей на свете не спрячешься. К тому же сейчас во всех провинциях проводится одна и та же политика, и, как бы далеко ты ни убежал, достаточно телефонного звонка или телеграммы, чтобы тебя отправили назад под конвоем.

За эти два месяца Ху Юйинь днем и ночью думала о своем «монастыре», то есть о Лотосах. От мужа она получила только одно письмо, полное успокоительных слов, но можно было понять, что движение бурно развивается, вредителей заставляют каяться и во время митингов выстраивают перед сельчанами. Руководители села на собраниях не появляются, всем заправляет рабочая группа. Налогового инспектора, родом то ли из чиновников, то ли из помещиков, подвергли резкой критике. Народные ополченцы реквизировали в зажиточных семьях многие вещи, в том числе и его, Ли Гуйгуя, мясницкий нож, но это даже хорошо, потому что он больно уж страшен… Говорят, что во время этого движения будут снова определять социальное положение каждого. В конце письма Ли Гуйгуй советовал жене подольше не возвращаться и ни в коем случае не отвечать ему. «Ну что за глупый человек! – думала Ху Юйинь. – Из наших собственных дел упомянул только о мясницком ноже, а об остальном я должна сама догадываться… И что это за руководители села не появляются на собраниях: Гу Яньшань, Ли Маньгэн или кто-нибудь другой? В каких зажиточных семьях реквизировали вещи и какие именно? Значит ли это, что отобрали и наш новый дом? Могут ли нам приписать какое-нибудь новое социальное положение? Ох уж эти мужчины! Слишком они неотесаны, несообразительны, даже письма толком написать не умеют…» Но больше писем от мужа не было. Может быть, его схватили?! Чем больше Ху Юйинь предавалась своим догадкам, тем больше холодело ее сердце – точно у курицы, которую после прихода гостя посадили в клетку и которая чувствует скорый конец. Но что это будет за конец, она смогла бы понять, лишь послушав людей и посмотрев на все собственными глазами. Неужели их превратят в отбросы общества и они станут, как нынешние вредители, бродить в лохмотьях, с неумытыми лицами, а детишки будут кидать в них камнями, комьями грязи, ругать, бить и плевать? И не только детишки, но и все «революционные массы» при каждом новом движении, каждой кампании.

О небо, если таков конец, то как же тогда жить? Нет, нет, не может быть! Она никогда не делала ничего дурного, не говорила опасных слов и не ругала власти. Напротив, она смотрела на Гу Яньшаня, Ли Маньгэна и других кадровых работников как на своих отцов и братьев. Да и могла ли простая сельская лоточница питать ненависть к новому строю? Что он ей сделал плохого? Ведь именно после революции исчезли воры и грабители, ночами стало спать спокойно, а мужья прекратили играть на деньги, ходить по проституткам или заводить себе наложниц. Если бы не освобождение, она, со своим хорошеньким личиком, уже давно была бы продана в какой-нибудь портовый публичный дом! Нет, нет, она не имеет и не может иметь ничего общего с вредителями – этими черными душами, погрязшими в черных замыслах, этим гниющим человеческим мусором!

Тем временем в городе Сючжоу, где она нашла пристанище, поползли слухи, что сюда тоже прибудет рабочая группа и развернет движение наподобие земельной реформы. Некоторые ретивые соседи уже спрашивали ее родственника; «Что это за женщина поселилась в вашем доме? К какому классу она принадлежит? Сколько собирается жить здесь? Есть ли у нее удостоверение народной коммуны или хотя бы объединенной бригады?» Ху Юйинь не любила быть назойливой и поняла, что ей пора уходить: она не может больше жить у родственника и подвергать его опасности. «Бегство – еще не горе; горе – это когда некуда бежать». Она решила нарушить совет мужа и вернуться в Лотосы. Раньше она не понимала, что в такое время особенно важно быть рядом с мужем. Пусть под ножом, но рядом; пусть в могиле, но вместе. Эх, Юйинь, Юйинь, плохая ты все-таки, жестокая! На целых два месяца бросить мужа и даже не знать, что с ним… Скорей назад, скорей, скорей!

Она шла с раннего утра до позднего вечера и все время повторяла эти слова под стук собственного сердца, которое отбивало ей такт, словно барабанчик. На плечах у нее была желтая котомка, с какими ходят рабочие люди, а в ней лишь несколько носильных вещей да электрический фонарик. За весь путь она поела только два раза: жареный рис с яйцом и рисовый отвар с соевым сыром. Этот отвар был слишком соленым и темным – не то что у нее на лотке, да и масла в нем явно не хватало. Торговка в белом фартуке продавала его прохожим с таким видом, будто делала им большое одолжение. Ху Юйинь вспомнила, как за своим лотком она разговаривала, шутила с покупателями, и они обращались с ней по-родственному. Съедят миску, подойдут и непременно скажут: «Ну, хозяюшка, до свидания, еще увидимся!» А она отвечала: «Счастливого пути, не заблудитесь, а то жена у ворот, наверно, все глаза проглядела!»

Когда стемнело, Ху Юйинь наконец добралась до Лотосов. «Кто идет?» – внезапно спросил ее человек с винтовкой, отделившийся от черной стены. Ху знала его, это был парень, работавший на току. Когда она приходила за рисовыми отходами, он, вечно покрытый белой пылью, приставал к ней:

– Сестрица, познакомь меня с кем-нибудь, а то так тошно ходить холостяком!

– С кем же тебя познакомить?

– С такой же красивой и глазастой, как и ты…

– Тьфу, безобразник! Вот я тебя с нашей глазастой пестрой сукой познакомлю!

– Нет, мне нравится твоя змеиная талия да высокая грудь!

– Отстань! Кому ты нужен со своими копытами? Смотри, кликну вашего заведующего…

– Больно уж ты злая, сестрица!

– Отстань, отстань! Родители давно умерли, вот тебя и некому учить.

Да, видно, кампания в селе еще не кончилась, раз даже на ночь посты выставляют. Такой хулиганистый малый и тот выдвинулся, с винтовкой расхаживает…

– А, это ты, сама вернулась? – Парень тоже узнал ее, но заговорил очень холодно и резко, как будто плетью хлестнул в темноте, и тут же отошел. Раньше он непременно стал бы заигрывать с ней, а то и руки в ход пустил бы. И что означает его странный вопрос? Неужели, если бы она не вернулась сама, за ней послали бы погоню? Сердце Ху Юйинь сжалось, она почти побежала по плитам главной улицы. На стенах чуть ли не всех домов и лавок были написаны или наклеены какие-то лозунги, но она не могла различить их в темноте. Споткнувшись о порог собственного старого дома, она едва не упала. На дверях висит замок – стало быть, мужа нет дома, однако замок знакомый, медный, оставшийся еще от родителей. Что же делается с новым домом? На нем тоже наклеены какие-то белые полосы, причем две из них перекрещиваются. Что это значит, неужели дом не только отобран, но и опечатан? Она судорожно нащупала в котомке электрический фонарик и посветила на родные красные двери. Над ними висела вывеска, написанная черными иероглифами по белому фону: «Выставка классовой борьбы в Лотосах». Вот тебе и на, дом действительно обобществили, да еще выставку устроили! Но муж об этом ничего не писал… Эх, Гуйгуй, бестолковый ты все-таки человек, да и запропастился куда-то среди ночи! Что же ты не почувствовал, что твоя жена возвращается, не встретил ее, бесчувственный кусок меди? Впрочем, она тут же поняла, что искать его почти бесполезно – из него все равно ничего дельного не выжмешь. Лучше пойти к Гу Яньшаню. Он человек честный, справедливый, добрый, всегда всем помогает. К тому же он единственный в селе старый революционер, пользуется большим авторитетом и многое знает… Ху Юйинь быстро шла по улице в своих матерчатых тапочках, и ее шагов было почти не слышно, как будто она летела. Ворота зернохранилища оказались заперты, но калитка открыта. Сторож, увидев ее, вдруг отступил на шаг, словно встретил привидение. Странно! Раньше люди, особенно мужчины, всегда улыбались ей и глаз не могли оторвать от ее тела. Но ей некогда было выяснять, за человека принимает ее сторож или за привидение, хотелось скорее найти Гу Яньшаня.

– Дядюшка, скажите, заведующий у себя?

– Ты спрашиваешь о нашем заведующем? – как эхо откликнулся сторож, выглянул из калитки и, убедившись, что поблизости больше никого нет, приглушенным голосом продолжал: – Не ищи его, он влип в серьезное дело, вместе с тобой. Говорят, он разбазарил больше десяти тысяч фунтов риса, поощрял капитализм и все такое. Его давно посадили, стерегут днем и ночью, даже ремень от штанов отобрали, чтоб не повесился… Бедный человек!

У Ху Юйинь снова сжалось сердце: она и представить себе не могла, что почтенного Гу могут посадить… В ее глазах он всегда был представителем нового общества, власти, коммунистической партии. А теперь его стерегут как преступника… Но что дурного мог совершить этот добрый человек? На крови и поте таких, как он, стоит вся страна, разве он мог выступить против нее?

Ху Юйинь вышла на улицу и тут заметила, что на втором этаже дома Гу Яньшаня горит тусклый свет. Глядя на него, она представила себе, как Гу сидит под лампой и пишет показания или думает, как обмануть тюремщиков и покончить с собой. Нет, не может этого быть! Почтенный Гу, ты должен быть дальновиднее, тебя наверняка схватили по ошибке или чьему-нибудь наговору, все сельчане будут писать о тебе в уезд, в провинцию, куда угодно. Даже дети и те знают, какой ты хороший человек, ты всегда делал только добро… В эти мгновения Ху Юйинь забыла о собственных страхах и опасностях, ее мучило лишь сознание несправедливости, которую учинили над почтенным Гу.

А, вспомнила! Ведь три месяца назад руководительница рабочей группы Ли Госян, сидя в их новом доме, пахнувшем деревом и свежей краской, уже называла ей эту цифру – больше десяти тысяч фунтов риса; говорила, будто Ху Юйинь получила их незаконно. Выходит, почтенный Гу сейчас сидит из-за этого? Она, Ху Юйинь, нарушила закон, торговала рисовым отваром, наживалась, а страдает совсем другой человек? К счастью, полторы тысячи юаней еще остались, они спрятаны у Ли Маньгэна, надо немедленно пойти к нему и сдать их. Уж Ли Маньгэн-то, наверное, в чести, все-таки секретарь партбюро, так что у нее в селе есть опора. Он ей названый брат, но на самом деле ближе родного…

Ху Юйинь снова побежала по улице – не то побежала, не то полетела. Ее мысли путались и в то же время были ясны. Ах, Маньгэн, Маньгэн, ты тогда не смог жениться на мне, иначе тебя исключили бы из партии, но на причале у Лотосовой ты все-таки обнимал и целовал меня. Обнимал так крепко, что у меня все косточки ныли. Ты поклялся тогда, что всю жизнь будешь защищать, оборонять меня… Тот причал еще на месте, и каменная плита, на которой мы стояли, тоже… Так защити же свою сестричку, спаси ее, спаси!

Она не помнила, как переправилась через реку, как вскарабкалась на берег, как застучала в дверь дома Ли Маньгэна. Ей не часто приходилось бывать в этом доме, но она знала его, считала своим родным. В некоторые места достаточно сходить один раз, и уже помнишь их вечно, всю жизнь.

Дверь открыл не Ли Маньгэн, а его высокая и крупная жена по прозвищу Пятерня. При виде гостьи Пятерня отшатнулась точно так же, как сторож зернохранилища. Ху Юйинь вновь смутилась. Она привыкла к мужскому вниманию, к женской зависти, ревности – к чему угодно, только не к тому, чтобы от нее шарахались, как от черта.

– Маньгэн дома? – спросила Ху Юйинь, решив не замечать страха Пятерни. В конце концов, она пришла не к ней, а к человеку, который когда-то любил ее и дал ей клятву верности.

– Никогда больше не приходи к нам и его не ищи! Ты чуть не погубила и его, и всю нашу семью, чуть всех нас в тюрьму не засадила! Сейчас начальство послало его в уезд на перевоспитание, с вещами послало!.. Деньги, которые ты ему всучила, люди нашли, они в руках рабочей группы…

Ху Юйинь показалось, что она оглохла от ударившего рядом грома. Ошеломленная, она покачнулась и запричитала:

– А-а, это все мой муж виноват… О небо, дурак бессовестный!

– Дурак? Да он просто разбойник! Грозился зарезать председательшу рабочей группы, но не вышло… Сейчас он на кладбище!

С этими словами Пятерня захлопнула перед Ху Юйинь тяжелую дверь, как перед назойливой попрошайкой. Юйинь чуть не свалилась с ног, но она не могла, не должна была падать перед этой дверью, потому что иначе она действительно выглядела бы жалкой нищей, свалившейся от голода у чужого дома. И она не упала. Она сама удивилась, откуда нашла в себе силы, и не только не упала, а снова пошла, побежала, полетела, не слыша своих шагов.

Гуйгуй, где ты? Пятерня сказала, что ты хотел зарезать руководительницу рабочей группы, но это невозможно, ты не мог, ты слишком робок, ты боишься даже быков и собак… Нет, это невозможно! Ты остался для меня единственным родным человеком на всем свете, но ты почему-то не ждал меня дома, а запер двери на замок. Зачем ты убежал на кладбище, что там делаешь? Глупый, там ведь мертвецы лежат, люди даже днем туда боятся ходить, а ты ночью отправился…