Текст книги "Дедушка русской авиации"
Автор книги: Григорий Волчек
Жанры:
Современная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Новый порядок
Ночью Полторацкий поднял ТЭЧ.
– Деды, черпаки, караси, духи – подъем! Кобыхнов, Лада, Жужгов и Бегичев – спать!
ТЭЧ поднималась и строилась неохотно. Некоторых пришлось персонально сбрасывать с коек и вталкивать в строй.
– Довожу до сведения почтеннейшей публики следующее! Я никого не застучал, хотя и мог бы в отместку за пошатнувшееся здоровье. А оно-таки пошатнулось, и еще как – яйца чуть не отвалились! А если бы я стал импотентом, а? А олигофреном – после близкого знакомства с табуреткой? А если бы мне отпилили челюсть? Даже подумать страшно! Но перейдем к делу. Отныне в ТЭЧ вводится новый порядок! Есть один дед – Кобыхнов, один черпак – Лада, два борзых карася – Бегичев и Жужгов. Я и Володя Гиддигов – вне конкурса. Все остальные – караси, за исключением четырех духов. Подчеркиваю – четырех! Черемисов отныне – вечный дух, прямой наследник Вити Китаенко! Вопросы?
Вопросов не последовало.
– Теперь вторая проблема – Воскобойников. Тут вы немного перестарались, граждане экс-дедушки и экс-черпаки – у него все ноги в синяках. Соответственно, у вас могут быть крупные неприятности. Поэтому настоятельно рекомендую на допросах твердить одно и то же – ТЭЧ живет по уставу, хочет завоевать честь и славу. И еще отпуск и ранний дембель. У меня все. Отбой!
Капитан Нечипоренков
На следующий день приехала комиссия – три подполковника из политотдела корпуса. Они тоже обосновались в канцелярии ТЭЧ и, подобно Дроздову, вызывали поочередно солдат то ли на допросы, то ли на беседы, то ли на разговоры по душам. Но содержательных диалогов не получалось – бойцы ТЭЧ ограничивались тупыми односложными ответами. А Гоша не отказал себе в удовольствии поиздеваться над комиссией. Имея в активе обнадеживающее заявление Дроздова, Игорь позволил себе невинное развлечение в приятной компании. В течение полутора часов (столько длилась беседа с политотдельцами) Полторацкий поочередно разыгрывал то законченного дебила в третьей стадии олигофрении, то высоколобого интеллектуала, цитирующего Ницше, Спинозу и Кьеркегора.
В итоге комиссия уехала ни с чем. Воскобойникова в цинковом пиджаке увезли хоронить на родину, Варфоломееву, Рудыку и Охримчуку влепили строгие служебные и партийные взыскания, Курбатова разжаловали в рядовые, а ставшие вакантными сержантские лычки повесили на Кобыхнова.
Одновременно с этим в ТЭЧ появился новый замполит – капитан Нечипоренков. Капитан знавал в жизни и лучшие времена. Еще совсем недавно он был растущим перспективным политработником, замполитом соседнего авиаполка в звании майора. Но Нечипоренкову крупно не повезло – его подопечный старослужащий воин, упившись «массандрой», до смерти забил карася. Убийце дали пятнадцать лет (первые пять – в тюрьме), а Нечипоренкова понизили на одну ступеньку и в звании, и в должности.
В ТЭЧ замполит прибыл с твердым намерением навести железный уставной порядок и восстановить свое реноме. Обо всем этом Нечипоренков прямо заявил ТЭЧевцам, собрав их в Ленкомнате. «Я, воины, хохол – упертый, як козел. Запомните это» – такими словами замполит закончил свое выступление, после чего прочитал Полторацкому и Кобыхнову отдельную лекцию о том, что младшие командиры должны быть первыми помощниками и надежной опорой. Нечипоренков выразил надежду на дружбу, сотрудничество и взаимопомощь, а для начала предложил сержантам регулярно докладывать ему обо всем, что творится в подразделении (о нарушениях устава, дисциплины и распорядка дня – в первую очередь). Полторацкий в ответном слове был изумительно краток: «Служим Советскому Союзу, товарищ капитан!». Нечипоренков довольно улыбнулся и угостил сержантов дефицитными болгарскими сигаретами «Стюардесса». На том и разошлись.
Дух Филимонов
Еще одним новичком ТЭЧ был рядовой Максим Филимонов. Осенью прошлого года он был с позором изгнан с пятого курса Ленинградского высшего военно-политического училища войск ПВО страны имени Ю. В. Андропова (причина отчисления осталась тайной) и направлен служить в Кирк-Ярве. Сначала Филимонов кантовался на командном пункте «4-й километр». Лафа продолжалась всего пару месяцев – экс-курсанта невзлюбил комполка Варфоломеев. «Уберите отсюда эту наглую рожу» – потребовал суровый подполковник, и «рожу» задвинули в ТЭЧ, подальше от начальства.
Рожа у Филимонова действительно была наглой, да еще и усатой. Максим носил яловые курсантские сапоги, курсантскую шапку (сродни офицерской) и офицерский значок «Специалист 3 класса» (полученный заслуженно – после четвертого курса все курсанты училища проходили стажировку в боевых частях на должностях командиров зенитно-ракетных взводов).
Попав в ТЭЧ в отсутствии Полторацкого, Филимонов продемонстрировал бойцам свой военный билет, где в строчке «призван на действительную военную службу» значилось «август 1981 года», и безапелляционно объявил, что является «супердедом», отслужившим четыре с половиной года. Соответственно, он высказал претензии на все полагающиеся деду блага и привилегии. Работал Филимонов художником в политотделе, подчинялся непосредственно начпо подполковнику Бондареву. Рисовал Максим плохо, аляповато, но утверждал, что это – сознательно выбранный им стиль в духе постимпрессионизма и фовизма.
– Старик Гоген, как известно, учил, что главное в живописи – яркое цветовое пятно, обведенное по контуру четкой линией! – заносчиво отвечал он на мягкие отеческие замечания традиционалиста Бондарева по поводу изображения странных сине-красно-зеленых субъектов, отдаленно напоминавших летчиков в высотных костюмах.
Гоша почувствовал в Филимонове опасного демагога и соперника. Максим, овладевший военно-политической «наукой побеждать», был неглуп, умел гладко говорить, выглядел внушительно, вел себя высокомерно. Полторацкому пришлось принимать срочные меры. Однажды ночью в кубрике раздалась необычная команда:
– Духи, подъем!
С коек соскочили трое духов. Гоша вытащил из-под одеяла и быстро отоварил Черемисова (тот, несмотря на усилия Полторацкого, плохо привыкал к своей новой роли). Вскоре четверо бойцов стояли перед Игорем.
– Мало! Некомплект получается! Где пятый?
Проснувшаяся и настороженно следящая за происходящим ТЭЧ искренне изумилась. Кого Полторацкий имеет в виду?
– Я спрашиваю – где пятый? Филимонов, подъем!
ТЭЧ ахнула. Ну, дает! Филимонов, стало быть, у Полторацкого – дух?
– Игорь, брось эти шутки! Дай поспать!
– Дух Филимонов, команда подъем!
Дух Филимонов продолжал лежать. Полторацкий молча направился к его койке. Почуяв опасность, Максим быстро вскочил.
– Игорь, ты чего?
– На середину!
– Зачем?
– На середину, сказал!
Филимонов нехотя вышел в проход.
– Ну, чего надо?
– В строй!
– Зачем?
– Повторяю последний раз – в строй!
– Я не встану!
ТЭЧ ждала бурной реакции, но, ко всеобщему удивлению, таковой не последовало. Полторацкий спокойно взял табурет, поставил его на середину кубрика, сел.
– Почему не встанешь?
– Потому что я не дух!
– А кто ты?
– Я дед! Можно даже сказать, супердед!
– Вот как! Интересно! И почему жe ты дед?
– Я служу уже больше четырех лет, в несколько раз дольше, чем ты!
Игорь рассмеялся. ТЭЧ продолжала удивляться.
– Так вот оно в чем дело – товарищ Филимонов искренне заблуждается! Значит, попробуем объяснить товарищу его ошибку. Ведь все мы знаем, что очень часто убеждение действует сильнее, чем принуждение. Правильно?
Нестройный гул голосов.
– Правильно. Так вот, Филимонов, объясняю тебе популярно. Да, четыре года ты оттащил в училище, это бесспорно. Но разве ж военное училище – это настоящая служба? Нет, боец, это не служба, а лафа, детский сад! Так что ты нам свой сраный военный билет в морду не тычь! Когда ты прибыл в Кирк-Ярве?
– В конце ноября.
– Правильно – в конце ноября, вместе с духовским призывом. Значит ты – самый настоящий дух Советского Заполярья! В строй!
– Игорь, подожди, что за ерунда…
Игорь резко встал, отшвырнул табуретку, шагнул к Филимонову. Тот отскочил назад и принял боксерскую стойку.
– О, так мы, оказывается, с боксом дружим?
Игорь подошел к Максиму поближе и пнул его в пах. Бедолага с жалобным стоном повалился на пол. Гоша за ногу подтащил Филимонова к стоявшим в строю духам.
– Поставьте его!
Духи подхватили Филимонова под мышки, подняли, выпрямили. Через пару минут Максим обрел возможность стоять самостоятельно.
– Боец, может быть, у вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?
– Сволочь! Что ты делаешь, ублюдок?
– Делаю из тебя человека, Филимонов!
Гоша выдал Максу несколько звонких оплеух. Голова Максима болталась, щеки тряслись.
– Теперь небольшой тренаж! Дух Филимонов!
Молчание. Серия неприятных ударов по болевым точкам.
– Дух Филимонов!
– Я!
– Молодец!
Молчание. Еще несколько плюх.
– Я сказал – молодец! Значит, надо отвечать: «Рад стараться!».
– Понятно.
– Не «понятно», а «так точно»! Чему вас только в училище учат? Молодец, дух Филимонов!
– Рад стараться!
– Молодец!
– Рад стараться!
– Теперь так, Филимонов! Всю духовскую науку пройдешь у своих собратьев. Поскольку Жужгов – борзый карась, мне нужен новый ординарец. И я тебя, Филимонов, за твои боевые заслуги беру в ординарцы. Это большая честь – служить на благо Полторацкого и во славу родимой Отчизны! Для начала погладишь и подошьешь мне китель. Ущучил, дух?
– Так точно!
– И запомни – если ты настучишь своему Бондареву или кому-нибудь еще – я тебя кончу. Без дураков! В ТЭЧ стукачи не живут! Духи – отбой, Филимонов – за работу!
Итак, в новые обязанности Максима входили: подшивка воротничка, стирка и глажение формы, чистка бляхи ремня, начесывание шинели, мелкий ремонт одежды, ношение порцаек, походы в магазин, поиски курева, и т. д. Всю грязную и тяжелую работу в ангаре за Полторацкого делал Черемисов. И еще – Черемисов чистил Гошины сапоги. Чистка чужих сапог считалась в ТЭЧ западло, даже Витя Китаенко не чистил чужие сапоги. Но Черемисов нес и этот позорный крест.
Дембель неизбежен
В пятницу, как и было условлено, Полторацкий явился в санчасть. Наташа отослала дежурную медсестру домой и посидела с ребятами за праздничным столом, который Гиддигов, Жужгов и Мусин соорудили из подножного корма. Посидели славно, но выпили мало – бутылку шампанского и две бутылки «Белого аиста». Полторацкий, конечно, хотел выпить еще (и было чего), но решительно воспротивилась Наташа. В качестве компенсации Гоша добросовестно пропьянствовал все выходные.
А в понедельник Игоря ждал сюрприз. После ужина его вызвал старшина.
– Я с завтрашнего дня в отпуску, поеду домой, на Тернопольщину. Треба замена. Повторацкый, думаю поставить старшиною тебя. Не против?
– Сколько времени продлится ваш отпуск?
– С дорогою – пятьдесят пять дней. К приказу вернуся.
– Согласен, товарищ прапорщик!
– А то!
– На что обратить особое внимание?
– Главное, это гроши, белье и оружие! Вот ключи – от каптерки, оружейки и патронных ящиков. Береги як зеницу ока! Вот здесь подпишися. От так. Смотри, Повторацкый, теперь ты материально ответственное лицо. В курсе, шо бывает за растрату? Ну, а если с оружием и боеприпасами напортачишь, то и дисбатом не отделаешься. Усек?
– Товарищ старшина, оружейка на замке, ключ в кармане. Все будет под контролем, не волнуйтесь, отдыхайте спокойно и полноценно.
Так Полторацкий стал и. о. старшины ТЭЧ. Первый же день в новой ипостаси омрачился печальным событием. Накануне выписки из санчасти Володя Гиддигов повздорил с сержантом с 7-го километра, где стояла зенитно-ракетная позиция. Горе-сержант, крепко получив от Володи по физиономии, не нашел ничего лучшего, как ночью взломать каптерку, взять оттуда свои вещи и убежать из санчасти через окно в туалете. Под утро замерзший и изнемогший беглец притащился на свою позицию. Вернуться обратно в санчасть он наотрез отказался. Командир зенитчиков потребовал у Варфоломеева отдать Володю под трибунал. Комполка воспротивился – на фоне недавней гибели Воскобойникова шумиха по поводу мелкого неуставняка была совершенно неуместна. Дело надо было срочно замять. Но как?
Выручил Полторацкий, организовавший нужные свидетельства больных. Ситуация в новом свете стала выглядеть так: сержант, привыкший к попустительству начальства и безропотности подчиненных, грубо оскорбил рядового Гиддигова и первым затеял драку. Гиддигов, естественно, ответил (в пределах необходимой самообороны). Обиженный сержант самовольно и тайно покинул санчасть, что, кстати, является грубейшим нарушением устава, воинской дисциплины и распорядка дня. Дня большей достоверности всей этой волнующей истории Гоша поставил несколько блямб на округлившийся после обильного лазаретского питания Володин живот. С помощью Мусина и Наташи (согласившейся, правда, с большим трудом) Гоша организовал также официальную характеристику санчасти на сержанта. Из документа следовало, что злосчастный сержант был хроническим нарушителем больничной дисциплины. После всего этого Варфоломеев безбоязненно вызвал следователя военной прокуратуры, который, побыв полдня в Кирк-Ярве и опросив свидетелей, уголовное дело решил не возбуждать. На радостях Варфоломеев распорядился наказать Гиддигова пятью нарядами вне очереди.
Что касается ТЭЧевских дел, то здесь все существенно упростилось. С учетом высокого официального статуса власть Полторацкого стала абсолютной, и ТЭЧ с этим смирилась. Старики ждали дембеля (общеизвестно – дембель неизбежен, как крах империализма), а черпаки и караси понемногу свыклись с «новым курсом». А что им еще оставалось делать?
Трое суток ареста
А вскоре Игорь залетел на губу. Все произошло очень глупо. На счету Полторацкого было столько прегрешений, что его уже можно было расстрелять десять раз, но на губу он пошел всего-навсего за скромную пощечину.
Дело было так. Замполит, зайдя на этаж, увидел, что дневальный стоит не на тумбочке, а рядом с ней.
– Полторацкий, почему не следишь за порядком? Безобразие! – выкрикнул Нечипоренков, и ушел в канцелярию.
Замполит был неправ. Полторацкий за порядком следил. Такого порядка, как при Игоре, в ТЭЧ не было со дня постройки казармы. Например, если раньше увидеть дневального на тумбочке было большой редкостью, то сейчас еще большей редкостью стала возможность увидеть тумбочку пустующей. Но замполиту повезло – он увидел.
Полторацкий подошел к дневальному:
– Что, сука, припух?
Не дожидаясь объяснений и извинений, Гоша влепил дневальному звонкую пощечину, звук которой эхом разнесся по гулкому коридору. Услышав громкий шлепок, из канцелярии выскочил Нечипоренков.
– Полторацкий, ты что, ударил дневального? А ну-ка, зайди ко мне! Ты что себе позволяешь?
– Я старшина.
– Хоть маршал! Бить не имеешь права, особенно подчиненных. То, что ты совершил – это тягчайший проступок, по сути, воинское преступление! Вместо того, чтобы вести индивидуальную воспитательную и разъяснительную работу со своими подопечными, например, занятия и инструктажи с заступающими в наряд, ты занимаешься оголтелым рукоприкладством! Безобразие! И какой же ты после этого младший командир! Короче говоря, объявляю тебе дисциплинарное взыскание – от имени командира подразделения трое суток гауптвахты!
– Вы серьезно?
– Абсолютно.
– Тогда пишите записку об аресте. Только не забудьте кого-нибудь на мое место поставить.
– Я думаю, Кобыхнов справится.
Нечипоренков заполнил бланк. Игорь взял записку и пошел в санчасть. Дежурила Немировская.
– Здравствуй, Наташенька!
– Привет, доблестный воин! Что-то тебя давно не было видно.
– Я ж теперь за старшину, дел выше крыши.
– Да знаю, знаю, ты сейчас большой начальник! Так служба пойдет – скоро Варфоломеева сменишь!
– Ежели по мозгам судить, то я могу и в командармы. Только вот подучиться надо маненько. А лучший воинский университет, как известно – гауптвахта. В связи с этим, уважаемая Наталья Вениаминовна, прошу подписать данную записочку о моем, так сказать, аресте. Очень смешной срок – всего трое суток.
– Тебя сажают на губу? За что?
– Ерунда, мелочи жизни.
– Я это подписывать не буду! Я тебя лучше в санчасть положу!
– Не надо, Наташа, тут дело принципа. Кроме того, я не умею симулировать. В общем, подпиши.
– Не буду!
– Наталья, пожалуйста, мне это нужно.
– Но зачем? Все нормальные солдаты бегут от губы как черти от ладана!
– Значит, я ненормальный. Я хочу этим козлам продемонстрировать: меня понтами и наказаниями не напугаешь! Губа так губа, мне пофигу!
– Ну и когда ты собираешься садиться? Прямо сейчас?
– Нет, на губу после восьми не принимают. Сяду завтра с утра.
Губа и ее обитатели
Утром Полторацкий отправился на губу. Одет он был соответственно статусу арестованного солдата. Отглаженную форму, блистающие сапоги на сточенных каблуках с подковками, ворсистую шинель, красный кожаный ремень с сияющей бляхой и квадратную темно-синюю шапку с выгнутой кокардой Игорь оставил в каптерке. Вместо пижонского прикида он одел два комплекта теплого белья, хлопчатобумажную подменку, «деревянный» ремень из кожзаменителя, стоптанные кирзачи, старую шапку и шинель. Нарушения формы одежды на губе не допускались, и принимали туда только одетых по уставу.
Губа представляла собой часть здания караульного помещения, стоявшего на отшибе, у самого выезда из поселка. От внешнего мира гарнизонную гауптвахту отделял высокий темно-зеленый дощатый забор, обвитый колючей проволокой. Двор губы – квадратный строевой плац – освещали лампы под конусообразными жестяными колпаками. В углу забора стояла маленькая будка – туалет.
Внутри губа столь же лаконична. Двойная входная дверь, тесный тамбур, налево – кабинет начальника гауптвахты (она же – комната дежурного по караулам и военного коменданта гарнизона), прямо – решетка с табличкой «Граница поста». В решетке – дверь. За дверью – квадратный пятачок с длинным обеденным столом и двумя скамейками. Справа – металлические двери двух больших общих камер – для солдат и сержантов. Налево – узкий коридорчик и три одиночные камеры – для прапорщиков и офицеров (старожилы гарнизона не помнят, чтобы в этой камере кто-нибудь когда-нибудь сидел), для временно задержанных и для находящихся под следствием. Вся губа изнутри выкрашена в темно-зеленый цвет. Пол – голый, цементный. По коридорчику и квадратному пятачку прохаживается часовой.
Полторацкий зашел в комнату начальника. Начальник гауптвахты, старшина-сверхсрочник Кичкайло (по совместительству руководитель гарнизонного духового оркестра), комичный толстощекий субъект, сидел за своим столом и клевал носом. На диванчике сидя спал черноусый капитан – дежурный по караулам.
– Товарищ старшина, младший старшина Полторацкий явился для отсидки!
– А? Шо?
– Садиться пришел!
– Пришел, ну и добре! Давай сюды квиточек, зараз побачим! Ага, неуставные взаимоотношення, трое суток. Мало, мало! Ничего – мы здесь суточки добавляем дюже счедро, от всей души.
Кичкайло позвонил в караулку и вызвал выводного, который отвел Полторацкого в сержантскую камеру, где в гордом одиночестве сидел сержант Аблекимов из второй эскадрильи. В камере было сравнительно тепло, учитывая, что на улице тридцать градусов мороза. Полторацкий приободрился.
– Смотри-ка, а здесь не холодно. Зря я две пары белья надел.
– Не зря. Майор Сташевич придет и убавит, падла! Сразу дубак будет. У Сташевича в кабинете есть вентиль отопления, вот он его и крутит под настроение.
Принесли хавчик, заключенных выпустили из камер. Зеки из солдатской камеры, клацавшие от холода зубами, быстро расхватали миски и ложки и разобрали белый хлеб. Полторацкому и Аблекимову, вальяжно вышедшим в коридор, еды уже почти не досталось. Свободного места за столом тоже не было.
– Эй, тошнотики, место!
Из-за стола никто не встал, все лихорадочно жевали, не реагируя на внешние раздражители. Полторацкий стал расшвыривать едоков.
– Уродцы, запомните расклад! По эту сторону стола сидят двое – я и вот этот бравый сержант. По ту сторону – трое, чтобы не толкаться. Остальные стоят. И еще – отныне хавку делю я. Если кто-нибудь до меня притронется к еде грязными лапами – прибью на месте!
Полторацкий принялся за пищу.
– А почему каша холодная? И кофе тоже? Выводной, я тебя, сука, спрашиваю!
– Чего дают, того приносим!
Полторацкий схватил выводного за воротник полушубка, рывком нагнул в себе.
– Слушай, погань, и запоминай, а потом передашь другим сменам: пока я здесь, пищу приносить горячей! Кроме того, для меня дополнительно буханку хлеба, сахар и масло! А если вы, чмыри, слушаться не будете, то я отсюда выйду (а я совсем скоро выйду) и всю вашу роту охраны передушу голыми руками! Всех до одного заколбасю, причем начну с тебя!
Для большей убедительности Полторацкий несколько раз брякнул выводного лбом об угол стола.
– Не дай бог, обед будет холодным! А застучишь – так лучше тебе вообще не жить!
После завтрака губарей увели на работу. Полторацкий объяснил выводному, что арестованных сержантов общая работа не касается. Выводной не возражал.
