сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
А потом, внезапно и стремительно начав прокручивать назад годы, я подумал вот что: это не имеет значения (я не упал со стула) – и в то же время имеет. Потому что Элен все это время не решалась мне признаться, таилась от меня из страха перед моей реакцией. И если я теперь не отреагирую, это будет для нее разочарованием, унижением, будет означать, что все годы враждебности ко мне были потрачены впустую.
Она бы хотела видеть меня бушующим, гневно ораторствующим отцом.
Мне кажется, я подумал вот что: моя родная дочь большую часть жизни меня боялась.
А теперь я потерпел крах, теперь не представляю угрозы... Я уже не детектив-инспектор и даже не муж.
Если только она не Рейчел боялась.
Не знаю, как долго я просто на нее смотрел.
«Сердце мое», – сказал я.
Чтобы я подыскивал слова – не помню. Просто слетело птицей с губ: «Сердце мое». Слова, которых Элен никогда от меня не слышала.
У нее навернулись слезы – блеснуло в глазах, и только. Как блестит у моих клиенток.
Я, наверно, ей улыбнулся – по ее лицу пошла ответная улыбка. А подбородок дрожал. Нешуточная храбрость.
«А я и не знал», – сказал я.
«Теперь знаешь», – сказала она.
Я не взял бы ее за руку – не знал бы, стоит ли, следует ли, – если бы она первая не подвинула ее ко мне через стол.
И тогда (тогда и потом) мне в голову пришли все мысли, какие приходят в таких случаях. Когда она сама поняла? Если это так происходит. Если есть момент, когда ты понимаешь. Может быть – долгий ужасный промежуток непонимания. Незнания, по какую сторону черты находишься.
«Что ж, – сказал я наконец.– Это не отменяет моего предложения. Приводи ее».
Она серьезно, задумчиво на меня смотрела.
«Может быть, не стоит. Не сейчас».
«Расскажи мне о ней хотя бы».
Вдруг сделалась взволнованной, неловкой – точно мальчик, которому задала вопрос мать.
«Она... Она... дока по части интерьерного дизайна. – Невольно обвела взглядом комнату, как нередко делала. – Мы думаем затеять совместный бизнес... в смысле, дизайнерский. Стать партнершами...»
Ей самой сделалось смешно. Я тоже засмеялся.
Я подумал: все довольно просто. Твоя великая любовь – Искусство. Большие картины в рамах. Но ты готова согласиться на интерьерный дизайн: вот теперь какая она, твоя великая любовь.
Может быть, она прочла мои мысли. Опустила глаза в тарелку.
Все эти годы, думал я, все эти годы скрывала. А теперь пара секунд – и сказано. Не в том, значит, дело, что я был полицейским, – хотя она, конечно, не была от этого в восторге.
А потом я с каким-то вороватым, виноватым возбуждением подумал про Элен и ту, другую в постели. Клэр. Примерно так же, видимо, Элен думала в свое время про меня и Рейчел, как мы лежим вместе.
«Объедение», – сказала она. В смысле, моя курица «марсала».
Я должен ей рассказать, подумал я, должен ей рассказать про нас с Рейчел.
Но, может быть, она перестанет теперь ко мне ездить. Теперь, когда я узнал. Может быть, вокруг этого все и крутилось – все ее приходы. Не в готовке моей было дело и не в том, как я справляюсь один.
Но нет, не перестала. Со временем я даже с Клэр познакомился.
Правда, с того вечера она стала более прямо и настырно, бесцеремонно как-то даже, чтоб ее, закидывать удочку насчет кого-нибудь еще, кого-нибудь помимо нее.
Курсы кулинарии по выходным. Это она меня подбила. У меня настоящий талант, неужели я не понимаю? Погребенный под двадцатью четырьмя годами в полиции. Пора выпустить его на волю.
Впрочем, меня не надо было особенно подбивать, я сам хотел. Новое мое «я», неожиданное, кухонное.
«Как оно там было?»» – спросила она.
«Замечательно. Куча рецептов».
«Больше ничего замечательного?»
Я не стал разыгрывать дурачка.
«Я был там как петух в курятнике, если ты об этом... Они все пришли в восторг от моей выпечки».
Но только после того, как я подался в частные детективы (на что она не подбивала меня вовсе), жизнь оставила позади ее поддразнивающие мыслишки.
Думаю, она была за меня рада. И думаю даже – как все повернулось! – кто из нас кого шокировал? Надо же, каков папочка. Нашел не просто другую «женщину в своей жизни», а неиссякаемый кладезь. Так, по крайней мере, могло показаться. Но моя жизнь – моя жизнь, как ее – ее. Баш на баш, и если начистоту (а она бы почувствовала, если бы папа стал пудрить ей мозги), я спал с клиентками. Да, случилось пару-тройку раз. Трудно было без этого обойтись. Спал, нарушая все профессиональные нормы. Но разве я только теперь стал нарушителем? Горбатого...
Испорчен, насквозь испорчен.
Думаю, она не знала, как к этому отнестись, и ей было немножко за меня стыдно. А помнишь, Элен, как ты была мятежницей? Как с тобой не было сладу? Но еще ей, думаю, было занятно. Она, оказывается, не знала раньше (как и я) этого человека, этого... бабника, так выходит. Была, наверно, слегка огорошена, но в целом, думаю, нашла поворот комичным. Таким он, наверно, в целом и был. Может быть, и вообще жизнь, по большому счету, комедия. Вопреки всему этому их подростковому трагизму. Вопреки всему мраку, которым полны полицейские архивы.
«Это просто объедение».
Грациозно поднося вилку ко рту. Снова как женщина на свидании, как женщина, приглашенная мужчиной. Милые завлекающие слова, проба почвы. Но и не сказать, что лукавила, хваля. А я припомнил тяжкие месяцы, когда в свободное от полицейской службы время таскался по картинным галереям и пялился на полотна в поисках ключа, путеводной нити к собственной дочери.
Курица «марсала», а на десерт лимонный пирог. Бутылка вина. Мужчина и женщина за столом, освещенным свечами. Интерьерный дизайн. Не сбрасывайте это со счета – на что иначе цивилизация?
Окно выходит в темный сад, упрятанный позади дома. Мои последние дни в старом жилище. Рейчел, Элен, я. Я повернулся и показал на стекло: два наши лица в световом пятне.
«Караваджо», – сказал я.
25
Я так и не нашел этот угодивший в высокую траву мяч для гольфа. И вдобавок теперь еще кое-чему суждено было оставаться невидимым – маленькому шальному черному мячику услышанного, который, срезавшись с клюшки, прилетел ко мне со свистом. Я поймал его и сунул в карман – там ему теперь и лежать.
Мне жаль того пропавшего мяча – белого, правильного. Можно подумать, отыскал бы, подал бы его с улыбкой – и все вернулось бы на свои места.
Но всегда знаешь, когда переступил черту.
«Ничего страшного. Подумаешь, мячик...»
Они встали со скамейки. Мы перешли к следующей лунке – я чуть позади, с их клюшками на тележке. Еще не добравшись до отметки для мяча, принял решение: буду притворяться, чтобы мама не узнала. Беречь мать. Вот какая у меня теперь задача.
Раньше со мной никогда такого не бывало. Чтобы слова – казалось бы, воздух, и только – становились пугающими, черными, твердыми. Например, слово «нехорошо». В детей оно летит то и дело – в школе хотя бы. Но раньше я никогда не клал это «нехорошо» в карман, не ощущал его веса.
Мы подошли к отметке. Он бил первым, и я подал ему клюшку. Я рукой почувствовал вес этого слова – «клюшка».
Притворяться, молчать. Я не мог даже сказать Полине Фримен, которая, должно быть, уже знала – потому-то и дала мне отставку. Сказать ей, что тоже знаю. Хотя это могло бы стать способом снова завязать отношения. Совладельцы тайны. Как ее мать и мой отец...
Я думал о маленьком черном мячике знания, который Полина носила с собой уже не один месяц. Который ей еще носить и носить. Потому что нельзя знать и потом перестать.
И еще одно решение, которое я принял уже тогда, следуя за отцом к очередной лунке: что я должен следовать за ним и по-другому. Следить, наблюдать, шпионить. Потому что если ты знаешь что-то, ты должен это знать. Иметь доказательство. Иначе есть искушение свалить все на ошибку, считать, что ничего не изменилось.
Но за ним я следовать не стал – как я мог? Он бы повернулся и тут же меня узнал. Следовать, так за ней, за миссис Фримен. Хотя она тоже могла меня узнать. Ведь улыбнулась тогда, помахала мне у школьных ворот. (Было уже между ними что-то или нет?) И однажды, позже, я проходил мимо агентства по недвижимости Мейнарда на Хай-стрит, где она работала неполную неделю (так Полина мне сказала), и я заглянул в их окно, где были выставлены снимки домов, и увидел ее, миссис Фримен, одетую как секретарша, и она тоже увидела меня, только увидела, но не помахала и не улыбнулась. Я решил – потому, что мы с Полиной разругались.
Вот как это ко мне пришло, вот как меня захлестнул этот поток. Неполную неделю в агентстве по недвижимости – так Полина мне сказала. А папино ателье от агентства всего шагах в пятидесяти, через улицу. Так что эти три дня каждый из них знает, что другой на той стороне улицы, и близко и далеко. Не так ли у них началось? С того, что он пригласил ее в ателье. «Делать фотки». Что за фотки? Бывший пляжный фотограф. Может быть, после рабочего дня. Но долго так продолжаться не могло (если уж надо было этому продолжаться).
Значит... За вычетом трех дней у Мейнарда остается два дня в неделю, когда она просто домохозяйка. Может уходить и приходить когда хочет. Мистер Фримен весь день на службе. Папа, конечно, большей частью работает в ателье, но по-прежнему нередко ездит исполнять заказы, хоть у него и есть ассистенты. Вот и прикрытие. Правда, он вряд ли может отправиться к ней домой, на Гиффорд-роуд.
Но она ведь работает у Мейнарда, в агентстве по недвижимости, и наверняка знает дома, которые временно пустуют в ожидании покупателей или съемщиков. Может, наверно, и ключ взять или дубликат...
Всегда есть простые технические вопросы. Где? Когда? Как? Часто в этом – половина дела. И для них, и для тебя.
«Супружеские проблемы, Элен. Вот какое у меня поле деятельности».
Я заглянул в его ежедневник. Дело нехитрое. Один лежал на столе у него в ателье, другой, карманный, он носил с собой и часто, чтобы в случае чего был под рукой, оставлял у телефона в прихожей. Ничего подозрительного вроде бы – но, поскольку у тебя есть в голове теория, ты замечаешь дырки в два ближайших понедельника с часу до четырех. И один раз во вторник.
Вот она, работа детектива. Большей частью нудятина и пот, но иной раз в голове точно свет вспыхивает.
Ему на хвост не сядешь – он на машине. Я сел на хвост ей. У нее машины не было, и я был уверен, что они добираются до места по отдельности. Подвозить он ее не станет – рискованно. Гиффорд-роуд ответвляется от Уайт-Хорс-хилла, там автобус, поэтому я стал ее ждать у автобусной остановки, рассчитав, что если свидание в начале второго, то я должен встать на дежурство примерно в четверть первого.
Лето, каникулы: я тоже был свободен. Лето, но дождливый день. Впрочем, это было очень даже кстати. Я мог поднять капюшон куртки. Мог стоять, как будто пережидал дождь, под навесом газетного киоска шагах в двадцати от остановки. И когда она показалась из-за угла Гиффорд-роуд, она была под зонтиком – тоже колпак, тоже помеха для обзора, облегчающая скрытное наблюдение. Дождь – друг детектива.
Она могла перейти улицу и сесть на автобус в другую сторону. Я бы тоже тогда перешел. Но она осталась на моей стороне. Подъехал автобус. Я выждал, бросился и вскочил в последний момент. Потом весь фокус был в том, чтобы сидеть и большую часть времени смотреть в окно. А если бы даже она меня и увидела – мало ли, бывает, случайная встреча. Мне пришлось бы довольствоваться изучением ее лица.
Нет, не увидела. Сошла у паба «Герб Спенсеров». Я аккуратно выдержал паузу – не выходил, пока она не двинулась по тротуару. Потом за ней – один поворот, другой, – запоминая названия улиц.
В любой момент, конечно, мог подъехать папа и засечь меня, несмотря на капюшон. Но мне и в этом повезло. Она здорово его опередила.
Коллингвуд-роуд. Повернула к дому номер двадцать. Да, на нем висел плакат, что дом продается. Да, у нее был ключ. Я быстро пересек улицу и немного прошел по ней, приглядываясь к каждой стоящей машине. Это был непростой момент. Одни жилые дома – где спрятаться? Но впереди был небольшой парк с детской площадкой, безлюдный из-за дождя. Я пристроился у ворот под каштаном.
Оттуда-то я и увидел папин «вулзли». Машина остановилась поодаль от двадцатого дома, хотя к нему можно было подъехать, и я увидел отца, не совсем отчетливо из-за дождя и тоже наполовину закрытого зонтом, – но это несомненно был он. Торопливо пошел к дому. Долго ждать, чтобы открыли, ему не пришлось.
Я стоял под деревом и не двигался. Всегда знаешь, когда ввязался, когда нет дороги назад.
Кажется, подумал: теперь можно нанести удар. Пойти к двадцатому дому и забарабанить в дверь. Откройте немедленно! Он – они – были у меня в руках. Может быть, так и нужно было сделать.
Но я не двигался, как будто стоял на часах. Таинственное побуждение оберегать. Взять кого-то под охрану. Ноги у меня были мокрые, по шее текло. Я представил себе шум дождя, как он слышится изнутри. Журчание воды в желобах и трубах, запах чужого жилья. Особое чувство убежища, какое испытываешь, когда укрываешься где можешь.
Было ли это убежище, на Коллингвуд-роуд, у них единственным? Не обзавелись ли они, действуя согласно своей стратегии, пользуясь состоянием рынка жилья, целой сетью временных убежищ в Чизлхерсте, в Петтс-вуде, в Бромли и других пригородах?
Кажется, я вот что почувствовал, стоя под каштаном: что у меня нет больше убежища, настоящего убежища. Почувствовал себя бесприютным. С листьев капало.
Я мог теперь отправиться домой, но у меня больше не было настоящего дома, только поддельный, и мне надо было очень стараться – в одиночку и столько времени, сколько потребуется, – чтобы поддельные стены и поддельная крыша не рухнули.
Пока тому, что делается в доме номер двадцать, не придет конец. Когда бы он ни пришел. Но даже тогда – потому что я всю жизнь буду знать – мне надо будет притворяться, даже после того, как этому придет конец.
26
А Кристина? Чего она хотела? Любила ли она его – этого человека под плитой, под розами? И действительно ли это была ее жертва? Уехать. Не губить его – его и Сару. Исчезнуть из их жизни.
Уже, впрочем, погубив.
Все это мне пришлось складывать из кусочков постепенно, от свидания к свиданию. В зависимости от ее желания говорить, рассказывать. Для разговоров там специальное помещение, похожее на комнату для допросов, на несколько таких комнат, соединенных вместе. Не бог весть что, не отгородишься, но что есть, то есть. Ты пока что ее не получил.
И еще мы пишем. Я ей пишу. Мои «уроки английского». А началось все с Кристининых уроков. Не вошла бы она тогда к Саре в класс...
Вначале, когда она не хотела меня видеть, не хотела со мной говорить (нет заявки заключенного на свидание – нет свидания), к этому вдруг все свелось. К писанию писем. Раньше я никогда этого не делал, никогда не выводил такое на бумаге.
Прошу Вас, позвоните мне... Прошу Вас, давайте встретимся... Прошу Вас, ответьте на это письмо...
Как будто я, а не она, ждал решения своего дела.
Много ли я мог тогда узнать – в кафе «Рио», у «Гладстона»? Наши считанные разговоры вне тюрьмы. Ты еще ее не получил. Но хочешь многого – довольствуйся малым. Главное правило в этом мире.
Может быть, Боб тоже им руководствовался. Тоже ждал решения своего дела. Это не может продолжаться долго, кончится бедой – но со мной навсегда останется память об этом безумии.
И даже тогда, у «Гладстона», пытаясь растянуть стакан пива на веки вечные, я думал скорее о другом, не о том, что она мне рассказывала. Профессиональная собранность дала осечку. Я думал: я, может быть, не увижу ее больше, не увижу вот так. Эта работа – эта легкая работенка, – а потом?
Я желал, чтобы все получилось, – в смысле, чтобы все получилось как она хотела. Желал увидеть, как она получает мужа обратно, желал быть этому свидетелем. Тогда я, по крайней мере, увидел бы ее счастливой.
Уплатила бы по счету, сказала бы мне спасибо. Точно какому-нибудь доброму дядюшке.
А потом? Я запросто мог никогда больше с ней не встретиться. Разве что постоянно торчал бы в отделе деликатесов. Разве что – смешные, сумасшедшие мысли – она пригласила бы меня поужинать, попробовать ее стряпню, познакомиться с мужем. «Боб, это Джордж, тот самый, кого я наняла проследить за тобой. За тобой и Кристиной, на всякий случай. Джордж, это Боб, он очень хотел с вами познакомиться...»
Сумасшедшие мысли.
Но я же как-никак детектив. Всегда могу, если мне надо, выследить человека, оказаться поблизости, понаблюдать за ним. Я мог шпионить за ней, как за Бобом и Кристиной. Примерно так же годы тому назад во время наших с Рейчел бракоразводных дел я думал о слежке за ней, о том, чтобы увидеть немыслимое – Рейчел в другой жизни, в своей собственной, без меня. Рейчел, какой она, наверно, была раньше, до нашего знакомства. Рейчел с кем-то другим.
Как мы выбираем?
У нее, скорее всего, кто-то есть – был, по крайней мере. Так что вся эта ее судейская надменность...
Я мог даже вмешаться – понаблюдать и потом вмешаться.
Детектив как-никак. Был и остался.
«Это мой выбор, Элен, так я решил...»
Выбор? Да нет, это в крови. То, что я делаю, то, чем являюсь.
