Текст книги "В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета. 1941-1945"

Автор книги: Готтлоб Бидерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Вечером 6 июня мы собрались в штабе II батальона 436-го полка, где нам в краткой форме сообщили, что штурм начнется завтра утром в 3.05. Моему орудийному расчету поручалось подавить огнем советское укрепление, расположенное чуть слева от нашей позиции и слегка повыше по высоте. Цель была ясно видна на расстоянии 300 метров от нашего расположения.

Ночь мы провели скрючившись под плащ-палатками, в узких окопах, вырытых позади нашего орудия. В ранний утренний час, когда все еще было погружено во тьму, мы выбрались из укрытий, оставив тепло наших наспех сколоченных навесов, и в бодрящем ночном воздухе стали готовиться к тому, чтобы ровно в 3.05 начать свой огневой налет.

Через несколько минут я заметил красную ракету, плывущую к земле сквозь дым и тьму слева от нас, сигнал для нас, говорящий о том, что передовые штурмовые части пошли в атаку. Я соответственно скорректировал огонь, чтобы не поразить свои же войска, рванувшиеся вперед к вражеским позициям. Несмотря на наступающий световой день, видимость продолжала ухудшаться, так как дым и облака пыли покрыли наши цели.

Разгневанный враг уже пробудился, и мы оказались под прямым огнем батареи «Максим Горький». Вокруг нас стали рваться снаряды всех калибров, включая морскую артиллерию с боевых кораблей. Не имея возможности ответить, мы могли только сидеть съежившись в своих неглубоких окопах, молясь о том, чтоб уцелеть и переждать этот шквал. Бесчисленные разрывы окружали и, казалось, поглотили наше орудие, воздух был забит шипящей и свистящей над головой шрапнелью. На нас сыпался град из камней и комков земли при взрывах огромных снарядов вблизи нас, выбрасывая вверх черно-коричневые гейзеры, приводя нас от страха в оцепенение. Дрожала земля, в глазах было полным-полно пыли, стало трудно дышать. Мы лежали неподвижно, прижавшись к стенкам траншей, пока камни и грязь поливали наши серо-зеленые шлемы. Руками изо всех сил пытались закрыть уши, крепко сжимали веки изо всех сил, безнадежно пытаясь отогнать неожиданный ужас, обрушившийся на нас.

Один артиллерист из моего расчета, храбро воевавший в прошлых сражениях, вдруг ринулся в дальний угол нашего окопа, сорвал с головы шлем и закричал, заглушая грохот взрывов:

– Я больше не могу!

С пеной у рта и широко раскрытыми от ужаса глазами он вскочил, изо всех сил пытаясь выбраться из окопа. Когда очередной снаряд разорвался возле края нашей насыпи, со свистом посылая вокруг раскаленные добела осколки, я бросился всей своей массой на него и повалил его на землю. Скрипя зубами, царапаясь и бешено сопротивляясь, он пытался вырваться. Быстро поднявшись на ноги, я наотмашь ударил его по лицу и снова обрушился на него. Он лежал без движения, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, и я отпустил его, чтобы он поискал себе безопасное место у края окопа. Но он вдруг, будто рехнувшись, одним махом преодолел бруствер, помчался с непокрытой головой сквозь тучи дыма и пыли и исчез в тылу.

Мы опять бросились в укрытие, потому что град снарядов усилился, и уже не ожидали увидеть его живым, пока прижимались к земле, пытаясь спастись от разрывов и осколков снарядов. Потом, тем же вечером, когда пушки умолкли, он опять появился на позиции как ни в чем не бывало, и об этом случае потом никогда не вспоминали.

5-я рота 437-го пехотного полка прорвала оборону врага возле скалы на северной стороне Бельбекской долины. Укрепленные противником, превращенные им в мощную оборонительную точку, ущелья с крутыми стенами обеспечивали врагу защиту от нашего артиллерийского огня. Мой друг Фриц, которого я знал со времени совместной подготовки призывниками в Дармштадте, лежал вместе со своей группой в пункте сосредоточения у скалы. Он вытащил из-за пояса ручную гранату, дернул чеку и швырнул ее во вражеский окоп перед собой. В то же мгновение русский пехотинец дал очередь из автомата, и разрывная пуля пронзила Фрицу руку. Он потерял сознание. Бывшие рядом с ним солдаты рвались вперед сквозь дым и пыль. Придя в себя, Фриц пополз назад, в тыл, чтобы доложить о прорыве вражеской обороны. Его гранатой убило вражеского корректировщика, что позволило пехотинцам в серо-зеленой форме воспользоваться маленькой щелью в советской обороне и стремительно продвинуться вперед, прорывая вражеские оборонительные порядки. Успех в нашем секторе привел к завоеванию нескольких сот метров, а дальше слева наша пехотная рота смогла преодолеть передовые рубежи обороны Бельбекской долины.

7 июня после полудня атака по всему фронту вдоль Бельбекской долины привела к взятию Ольберга, в результате чего наши войска понесли тяжелые потери. Несмотря на это, мы соединились с 22-й пехотной дивизией и стали готовиться к дальнейшему наступлению.

С 8 до 15 июня полк продолжал пробиваться вперед в боях, которые нам дорого обошлись, с жестокими боями брался каждый метр на пути к захвату господствующих Нойхаузских высот. В этот период 213-й пехотный полк получил приказ идти на усиление этой дивизии и вступил в бой на правом фланге. Русские предприняли многочисленные безуспешные попытки прорваться на этом крыле, стремясь отвоевать Ольберг.

На 17 июня было намечено крупное наступление. Артиллерийским батареям были назначены новые цели, и со стороны фронта можно было наблюдать разрывы снарядов в отдельных очагах вражеского сопротивления. В 7.45 дошла новость, что наша пехота взяла опорный пункт «ГПУ». В 8.30 сообщили, что германскими войсками захвачены форты «Сибирь» и «Волга». После часа ожесточенных боев наша пехота прорвала линию обороны, устроенную между примитивными жилищами возле бастиона I, и в 8.45 этот бастион был взят штурмовыми отрядами. В 10.00 также были вынуждены умолкнуть вражеские батареи, располагавшиеся на позициях возле Бартеньевки. В 12.00 наши передовые штурмовые группы продолжали удерживать бастион, отражая мощные контратаки противника. В промежуток времени между 12.50 и 13.15 каждая батарея нашего артиллерийского полка выпустила по «Шишковой» по 80 снарядов. И все равно эти позиции стойко защищались советской пехотой, которая отказывалась уступить даже пядь земли. Солдаты-ополченцы, стремясь удержать бастион, вступали в рукопашный бой в ходе отчаянных советских контратак, и сражение перекатывалось взад-вперед – мы брали позиции, отдавали и вновь отвоевывали. Позиции были устланы телами убитых и умирающих. Ходячие раненые бродили, пошатываясь, ничего не соображая в дыму, охватившего окопы. Отряды противников нераздельно смешались в схватке, стреляя друг в друга, избивая друг друга прикладами и коля штыками. В 14.45 пришло сообщение о том, что форт «Молотов» взят нашими войсками.

641-му дивизиону тяжелой артиллерии было приказано уничтожить форт «Максим Горький I» огнем двух 350-миллиметровых мортир, расположенных в 4 километрах к западу от Ольберга. Их массивные снаряды весом 1000 килограммов каждый доставлялись до казенника орудий с помощью кранов. Мортиры уже применялись ранее во Французской кампании против обороны Люттиха. Снаряды были сконструированы так, чтобы не взрываться при ударе, и оснащены взрывателями замедленного действия, срабатывавшими после того, как снаряд пронзит бетонную стену форта. Вскоре после того, как первые снаряды вылетели из стволов, пришло сообщение от наблюдателей о том, что купол крепости «слетел со своего основания…»Максим Горький» пробит насквозь». Начали взрываться 305-миллиметровые снаряды, хранившиеся внутри этой огромной русской батареи, посылая с бешеной скоростью в небо огромные осколки. Наконец батарея замолкла под покровом облака пыли и дыма.

Саперы и пехотные части штурмовали холм. Внутри бетонного колосса, имевшего в длину 300 метров и ширину 40 метров, его защитники продолжали упорное сопротивление. Когда падение укрепления казалось неизбежным, некоторые защитники предприняли отчаянную попытку прорвать окружение отдельными группами.

Саперы пробивались сквозь оборону с помощью подрывных зарядов, огнеметов и дымовых шашек. После первого разрыва советские войска продолжали отстреливаться из амбразур и щелей в бетоне, но второй взрыв вырвал часть стены. Перед саперами обнажилась огромная пещера, обнажая в деталях сложность структуры крепости. «Максим Горький» уходил вниз на три этажа, это был автономный город со своим водо – и энергоснабжением, госпиталем, столовой и машинными отделениями, с подачей боеприпасов, арсеналами и станками. Все помещения и все входы были ограждены двойными стальными дверями, и, чтобы проникнуть внутрь, надо было вскрывать каждую дверь с помощью подрывных зарядов.

Медленно пробираясь в недра бетонного лабиринта, саперы всякий раз прижимались к стенам, ожидая взрывов. Как только взрывом срывало очередную дверь, они тут же бросали ручные гранаты в дымящую брешь, а потом короткое время дожидались, пока рассеется дым. Вдоль проходов лежали убитые враги, смешавшиеся в беспорядке в темноте и неразберихе, и эта ужасная сцена становилась еще более неестественной при виде противогазов, надетых уже убитыми и умирающими.

В оглушающей близости продолжали рваться ручные гранаты; в замкнутых пространствах трещали пистолетные выстрелы. Врывавшихся в отсек атакующих встречал грохот закрывавшихся очередных комплектов стальных дверей, и все начиналось сначала. И это продолжалось час за часом, пока штурмовые отряды не проникли в глубь крепости и не приблизились к командному пункту.

Советское военно-морское командование приказало защитникам сражаться до последнего человека – никакой сдачи в плен. Вражеский радист передавал вице-адмиралу Октябрьскому в бункер, находившийся возле Севастопольской гавани: «Немцы колотят в дверь, требуя нашей сдачи. Мы уже не в состоянии открывать заслонки для ведения огня, нас осталось лишь 46 человек».

Полчаса спустя русские послали другую радиограмму: «Нас осталось 22 человека, готовимся подорваться и прекращаем связь – прощайте!»

Итак, наступил конец. Сердце крепости уничтожило себя, когда враг был у дверей, и сражение за форт «Максим Горький I» было завершено. Из всего состава более чем тысяча защитников к нам в плен попало только 40 человек со слишком тяжелыми ранениями, чтобы продолжать сопротивление.

Крепость «Максим Горький» пала в 16.45. С взятием этой могучей батареи самая мощная вражеская крепость на северном фронте Севастополя оказалась в наших руках. Становой хребет вражеской обороны был сломан, и этим вечером наши самые передовые части стояли на позиции «Шишкова».

В дневное время видимость на поле боя часто ухудшалась из-за бомбовых налетов нашей авиации. Наблюдательный пункт 1-го артиллерийского батальона находился на высоте 200 метров к востоку от противотанкового рва. 3-я батарея сменила позиции и примерно в 6.00 вновь была готова к бою к северо-востоку от Нойхаузских высот.

Находясь на Ольберге, я заметил «Юнкерс-88», который получил серьезное повреждение, попав под обстрел вражеской зенитной батареи. Один из его моторов был охвачен пламенем, и самолет кругами медленно снижался в северном направлении, прочерчивая черным дымным шлейфом свой курс в небе. Когда самолет все еще находился над вражеской территорией, мне показалось, что из его хвоста выпал и пролетел небольшое расстояние какой-то предмет. Внезапно в небе появилась белая точка, все возраставшая в размерах, пока не стало возможным разглядеть белый парашют, который плавно несло к земле. Он с каждой секундой становился крупнее, пока не стало ясно, что он спускается прямо на нас.

Ветер нес летчика на нас, но вражеские зенитные батареи и советские пехотинцы открыли огонь по медленно снижавшемуся парашютисту. Два наших пулеметных расчета бросились к орудию и стали опустошать ленту за лентой в направлении русских позиций, стремясь подавить вражеский огонь. Направляемые передовыми наблюдателями, мы открыли огонь из ПТО по вражеским позициям бризантными снарядами, а за этим стали стрелять минометы, добавив грохоту, пока летчик спускался с неба. Своим огнем мы заставили вражеские пушки замолчать на 20–30 секунд перед тем, как парашют закачался над нашей позицией, и летчик благополучно приземлился в безопасности позади наших окопов на изрешеченном пулями парашюте. Несколько солдат бросились к тому месту и помогли ему подняться на ноги. Тяжело дыша, он поблагодарил нас в перерывах между вздохами и успокоил своих спасателей, что он не ранен, но невероятно счастлив, что сумел выжить в этой жуткой переделке и избежать пленения, потому что русские сидели в своих окопах всего лишь в 100 метрах отсюда.

В другом случае один из наших офицеров, недавно переведенный в роту на замену, утверждал, что до призыва на службу был профессиональным танцором. Он очень гордился своей физической формой, выправкой и всегда вел себя с крайней осторожностью, стараясь не пораниться или не подвергнуться опасности без нужды. Как-то днем снарядный осколок срезал заметную часть его носа, и, пока я перевязывал его рану, он заявил о намерении добиваться государственной пенсии по инвалидности, потому что был уверен, что с таким обезображенным лицом его карьера танцора кончена.

Мы редко сталкивались с такими случаями, когда только что прибывшие на фронт принимались тайком ползать вдоль насыпей, высовывая руки выше верхнего края бруствера в надежде заработать отпуск с фронта в связи с ранением. В такой обстановке солидные, надежные граждане иногда вели себя непредсказуемым и странным образом, приобретая себе репутацию, о которой невозможно было бы подумать в нормальной жизни.

Ряды пехотных рот все редели. Днем мы изнемогали от духоты и зноя, и ночи приносили мало облегчения. Мы выживали только за счет сигарет, холодного кофе, чая и скудного боевого пайка, который ежедневно выдавался тем, кто находился на передовых линиях. Нечего было и думать о том, чтобы регулярно умываться или бриться. Меловая почва, как губка, впитывала любую дождевую влагу, а там, где в зимние месяцы бежали чистые ручьи, теперь были лишь абсолютно сухие русла из затвердевшей, красно-коричневой потрескавшейся глины.

Требования, предъявляемые к солдатам во фронтовых окопах, достигали нечеловеческого уровня. Во многих случаях мы со своим ПТО не могли вступить в бой с врагом из-за жуткой местности, непроходимой для всех, кроме пехоты, с трудом пробиравшейся пешком вперед. Почти все советские траншеи и оборонительные сооружения приходилось брать в отдельности силами пехоты и саперов, которые медленно прокладывали себе дорогу через местность, изрезанную оврагами, густо заросшую кустами и пронизанную угрозой взрыва вражеских мин. Завяжется бой с врагом, позиция будет взята с потерями для обеих сторон, а солдаты будут штурмовать следующий объект.

Я получил задание оборонять дорогу, ведущую к Мекензиевым Горам позади Нойхаузских высот. В темное время суток, когда продвижение вперед временно приостанавливалось, мы помогали пехотным взводам перетаскивать вперед боеприпасы и относить в тыл раненых.

Ночью с 16 на 17 июня, находясь в штабе II батальона 437-го полка, я в последний раз увиделся с гауптманом Бернхартом. На следующий день он был убит в бою, штурмуя позиции к западу от Нойхаузских высот.

Убитые с обеих сторон во множестве лежали в оврагах, и из-за опасности огня вражеских снайперов их нельзя было убрать для захоронения. Скоро к удушающей жаре добавился тошнотворно-сладкий запах разлагающейся плоти, и всего через несколько дней трупы раздуло до такой степени, что стали рваться швы на мундирах. Лица и руки погибших стали черными, руки неподвижно простирались в небо, придавая трупам еще более жуткий вид.

Армейский санитар сновал между окопами, посыпая хлором трупы в доблестной попытке заглушить вонь и оттянуть вспышку инфекционных заболеваний. Несмотря на то что многие месяцы жил под постоянной угрозой смерти, я никогда не мог пройти мимо оврагов с подветренной стороны, чтобы к горлу не наступала тошнота.

19 и 20 июня наши пехотные полки были отведены с боевых позиций, поскольку части стали небоеспособны.

В одной роте осталось только два фельдфебеля, и лишь немногие солдаты выжили, а многие командиры рот были убиты или ранены, причем замены им не было. Передовые артиллерийские наблюдатели также несли тяжелые потери, а многие артиллеристы погибли от ответного огня высокоэффективной русской артиллерии. К этому неуклонному сокращению численного состава надо добавить потери среди связистов, саперов и разведчиков из 132-го разведбатальона.

По ночам гул «ПО-2» продолжался без перерыва, и часто нас засыпали листовками, напечатанными в неуклюжей попытке соблазнить солдат на дезертирство. Одна советская листовка июня 1942 г. внушала следующее:

«Прочти и передай товарищам:

СОЛДАТЫ 50-й, 24-й, 132-й, 170-й, 72-й И 28-й ПЕХОТНЫХ ДИВИЗИЙ!

Вот уже семь месяцев ваше Верховное командование пытается взять Севастополь. Эта попытка стоила вам восьмидесяти тысяч убитых, но цель не была достигнута.

И она не будет достигнута!

Только за четыре дня ваше июньское наступление на высоты 64,4, 192,0, 104.5 и в других районах Севастополя стоило вам четырнадцати тысяч человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести, а вам все еще не удалось прорвать русскую оборону.

И вам не удастся это сделать!

Русские моряки и гвардейцы будут по-прежнему защищать свои дома и продолжат усеивать подступы к городу могилами их врагов.

ГЕРМАНСКИЕ СОЛДАТЫ!

В то время как ваша кровь продолжает литься потоками с высот Севастополя, ваши города дома ежедневно подвергаются налетам тяжелых британских бомбардировщиков. Кельн, Бремен, Эмден, Росток, Любек и другие немецкие города превращаются в груды дымящихся развалин.

Через несколько дней англо-американские войска высадятся на континент, и будет развернут Второй фронт и Европе. Войска маршала Тимошенко продолжают наносить уничтожающие удары по гитлеровской армии в южном секторе, и скоро настанет день, когда единственный путь к бегству с Крымского полуострова будет перекрыт.

Но для вас не будет дороги для отступления!

У вас все еще есть выбор: либо бессмысленное уничтожение и смерть ради преступной и бесчеловечной политики Гитлера, либо сдача в плен защитникам Севастополя для того, чтобы спасти свои жизни.

СОЛДАТЫ 11-Й ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ!

Отказывайтесь от участия в любых дальнейших атаках. Дезертируйте с передовых позиций: Сдавайтесь и вы сохраните себе жизнь!

Верховное командование Красной армии».

18 июня 436-й пехотный полк занял позиции в северной части крепости Шишкова, а 437-й пехотный полк отвоевал юго-западную окраину Бартеньевки, Этот полк, понесший большие потери в личном составе, был снят с передовой и придан 46-й пехотной дивизии для охраны побережья Керченского полуострова.

19 июня крепость была взята полностью, а 97-й пехотный полк продвинулся дальше к юго-западу от нее. 20 июня под атаками этого полка пал опорный пункт «Ленин», а на следующий день вся цепь батарей была в руках 97-й дивизии. После достижения этого успеха Северная бухта была во власти 132-й пехотной дивизии.

По выполнении боевой задачи в районе к северу от Северной бухты дивизия получила приказ переместиться на левый фланг L1V армейского корпуса и нанести удар в южном направлении через пересеченную местность в направлении Гайтаны. Штаб дивизии, ранее располагавшийся в Доме моряка, был переведен в Серпантин, а 22 июня – в ущелье Мельцера к северу от Камышей. 436-й пехотный полк из-за тяжелых потерь был снят с передовой и переброшен на Керченский полуостров для береговой обороны. Его заменил 72-й пехотный полк. К 27 июня атакующие части успешно преодолели район густых кустарников и после ожесточенных боев с пехотой противника захватили высоты Гайтаны. Потом они развернулись влево на 90 градусов с целью захвата холма Длинный. После этого маневра боевые порядки дивизии расположились с востока на запад вдоль восточного берега реки Черной. Соседом справа была 50-я пехотная дивизия, а слева – 4-я румынская горная дивизия. 27 июня штаб дивизии был перенесен на северо-запад в Черкес-Кермен.

На 29 июня вновь было назначено наступление, в котором приняли участие войска LIV и XXX армейских корпусов. Из штаба передовой дивизии на бастионе II можно было наблюдать ход атаки через Черную. Преодолев упорное сопротивление противника, германская пехота смогла захватить высоты с крутыми склонами к западу от Черной. При хорошей видимости перед наблюдателями предстало впечатляющее зрелище наступающей пехоты при поддержке штурмовых орудий и саперов, и с этой точки можно было видеть убегающих русских, которых поражал огонь гаубиц. А их моторизованные части несли урон от налетов «штук».

День 30 июня принес новые завоевания в боях со слабеющей вражеской обороной, а к полудню отдельные части дивизии пробились к южным подступам к Севастополю. После этого прибавления в территории штаб дивизии перебрался в Южный Инкерман.

1 июля в 12.30 осажденный город подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбардировкам с воздуха. Было намечено, что основные силы LIV армейского корпуса возьмут восточный сектор, а 132-й пехотной дивизии было приказано нанести по обороне города удар с юга и захватить южный сектор.

Целью наступления с юга было взять в первый день южную треть Севастополя, а остальную часть города – во второй. В 9.00 из штаба дивизии, ныне находившегося на высоте 73.0, мы увидели артиллерийский обстрел и бомбежки люфтваффе. Казалось, весь город исчез под мощным покрывалом дыма и пыли.

В случае если будет встречено слабое сопротивление, командир дивизии запросил добро на продвижение к южной оконечности гавани через центр города, что позволило бы взять город в один день. Этот резервный план был одобрен. Планом наступления 42-му пехотному полку предписывалось наступать на правом фланге, а 72-му пехотному полку – в центре; а левый фланг, охватывающий западные подходы к Севастополю, был отдан 97-му пехотному полку.

В 12.30 стало видно, как передовые части пехоты взламывают внешнюю оборону города, и артиллерийский огонь по южному сектору был прекращен, чтобы не накрыть наши собственные войска. В 13.13, пока пехота встречала небольшое или вообще никакого сопротивления, быстро продвигалась вперед, боевой штандарт рейха был поднят над господствующей над городом высотой «Панорама». В 14.00 командир дивизии получил рапорт от командира 42-го пехотного полка оберста Майзеля о том, что его войска прорвали оборону противника, продвигаются через город и достигли Артиллерийской гавани. По получению этого сообщения город официально оказался в наших руках.

Этот рапорт был передан командиру корпуса, немедленно заверен и передан для специального оповещения через немецкое радио. Точно в 21.00 миру было сообщено, что германские войска взяли Севастополь. Командир дивизии удостоил оберста Майзеля титулом «первый немецкий командир Севастополя».

Немецкие войска пробивались вперед через центр города, большей частью лежавший в развалинах. Во многих районах пламя от горящих зданий и прорванных линий газоснабжения оказалось столь интенсивным, что было трудно даже проезжать по опустошенным улицам.

На возвышенных местах высоты «Панорама», господствовавшей над заливом, стоял мемориал графу Тотлебену – защитнику города во время Крымской войны 1853–1856 гг. Несмотря на то что он был поврежден артиллерийским огнем, от чего была снесена голова памятника, дивизия демонтировала его и отправила в Берлин для показа как трофея в Цейхгаузе.

Жители города медленно выползали из подвалов, погребов и подземных убежищ, чтобы приветствовать своих завоевателей. Тревожно поглядывая на немецкие войска, которые двигались черепашьим шагом длинными колоннами сквозь развалины, уцелевшие жители тут же бросились грабить продовольственные склады, избежавшие уничтожения от огня артиллерии. Для восстановления порядка в измученном городе сразу же, как стало возможно, было введено военное положение. Были взяты под охрану продовольственные склады и важнейшие городские узлы жизнеобеспечения. В попытке восстановить жизнь после разрушений, обрушившихся на их мир в прошедшие недели, в городе были созданы рабочие отряды.

После недель тяжелейших боев и жестоких потерь самая мощная российская сухопутная и береговая крепость твердо перешла в немецкие руки. В течение нескольких следующих дней солдаты и советские военнопленные были заняты захоронением тысяч убитых русских, все еще лежавших повсюду в местах, где шли упорные бои.

В некоторых местах было оказано фанатичное сопротивление. Во время штурма Инкермана был обнаружен огромный склад военного имущества, устроенный в скале. Огромное помещение до войны вмещало в себя завод для производства и разлива крымского вина, и Советы для защиты тысяч раненых солдат и гражданских лиц, искавших убежища, разместили их в этом массивном комплексе.

Когда немецкие войска приблизились, сдетонировали подрывные заряды, ранее помещенные в основание утеса. С громовым грохотом рухнула тридцатиметровая стена длиной 300 метров, запечатав вход и похоронив всех, кто находился внутри, под многотонной массой земли. Среди жертв оказались и солдаты германской разведывательной группы, которые подобрались к этому сооружению и уже достигли входа, когда взорвались эти заряды.

Беспощадное солнце жгло Севастополь, с каждым восходом принося изнурительную жару. От продолжительных бомбардировок и артиллерийских обстрелов город понес ужасные разрушения, но и сквозь руины была видна та красота, царившая здесь прежде. После разрушений в результате Крымской войны в 1860-х гг. царь перестроил город в позднеклассическом стиле. Многие из впечатляющих фасадов домов пережили эту войну и все еще возвышались в своей изысканной красоте.

Портовые сооружения были уничтожены, а полузатопленные корабли лежали в воде, и то нос, то корма высовывались над поверхностью воды, забитой обломками и покрытой нефтью. Кругом бушевали пожары, а на улицах русские пленные раскапывали проходы в развалинах.

Сражение за Крым ни в коей степени не было завершено. Советская армия утратила Севастополь, но большая часть сил ускользнула на новые позиции к западу от города на полуострове Херсонес. По приказу Сталина, если эвакуация становилась невозможной, они должны были сражаться на этих рубежах до последнего человека. Торпедными катерами было успешно эвакуировано небольшое число высокопоставленных командиров и комиссаров, включая бывшего командующего обороной Севастополя генерала Петрова.

Тяжелые бои на полуострове Херсонес происходили до 4 июля 1942 г. Русские войска продолжали свои попытки прорвать немецкий фронт, стремясь соединиться с партизанскими отрядами в горах Яйла. Большими группами, с взаимно связанными руками, чтобы не дать возможности трусам оставить строй и отступить, волны атакующих накатывались на наши окопы так же, как и это бывало в Мекензиевых горах. Среди атакующих самоубийц было много женщин и девушек-комсомолок. Эти плохо обученные войска несли крайне высокие потери, и последние оставшиеся группы сдались 4 июля после безуспешной попытки избежать окружения через овраги и узкие ущелья. На одном полуострове Херсонес во время прочесывания было взято в плен 30 000 человек.

В побежденном городе оставалась серьезной опасность заболеваний, потому что мириады мух покрывали трупы и образовывали черно-серые кружащие тучи над ранеными. Стены жилищ были покрыты насекомыми – переносчиками болезней, и принятие пищи стало утомительным, потому что надо было очищать каждый кусочек еды от полчищ червей. Несмотря на то что мы старались избежать употребления в пищу этих насекомых, много мух было съедено без видимых болезнетворных последствий.

Даже в мирное время чума, принесенная в Крым кораблем из Константинополя и в кавказские порты, обрушивалась на город. Во время нашей собственной осады расплодились крысы – носители бацилл, но, к счастью, болезнь удалось сдержать. Без предупреждения или объяснения скоро миллионы мух подохли от какой-то эпидемии, охватившей район, и летающие черви загадочным образом были уничтожены.

Английское кладбище служило мемориалом Крымской войны 1853–1856 гг. Советы использовали это место в качестве командного центра, и мраморные памятники, сооруженные в честь павших английских солдат, были разрушены и раскиданы посреди останков мертвых, выброшенных из своих могил в результате артиллерийских обстрелов.

Среди виноградников под беспощадным палящим солнцем лежало много раненых русских. Лишенные возможности утолить жажду, они ожидали смерти на открытом месте. Германскому медицинскому персоналу стало необходимым попытаться спасти их, и из лагерей для военнопленных были доставлены российские врачи и медсестры, чтобы помочь в прочесывании холмов в поисках раненых русских солдат. Русским врачам пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить легко раненных больных пойти в медицинские пункты. Иногда приходилось прибегать к помощи выдернутых из земли кольев на виноградниках, чтобы принудить раненых двинуться в направлении медпунктов.

Устало опираясь друг на друга, усеянные мухами и перевязанные окровавленными бинтами, раненые, спотыкаясь, парами или небольшими группами медленно брели в указанном направлении. Скоро длинные, вызывающие жалость колонны стали пробираться под пылающим солнцем к колодцам и отведенным для военнопленных загонам, и для многих это путешествие становилось последним.

После падения этого города на дивизию были возложены обязанности сторожевой службы на Керченском полуострове, где мы оставались до тех пор, пока 27 августа 1942 г. не пришел приказ передислоцироваться на север.

На морском побережье, откуда были ясно видны Кавказские горы, дивизия смогла после нескольких месяцев смертельных боев вернуться к относительной роскоши. Там можно было поплавать и организованно отдохнуть, что время от времени прерывалось несением охраны и тренировками. В Ялте на Южном берегу Крыма, которую часто называли «русской Ривьерой», было создано место для отдыха. Здесь, в тепле летнего солнца и вдали от разрывов снарядов и треска выстрелов снайперских винтовок, солдаты могли часами сидеть, играя в скат. Два года спустя в этом приятном городе Черчилль, Рузвельт и Сталин устроят конференцию, которая определит судьбы миллионов.

Был отменен запрет на отпуска, и определенному числу солдат было разрешено воспользоваться заслуженной отлучкой с фронта. Я с радостью узнал, что и меня отобрали для этой передышки, и скоро я сел на переполненный отпускной поезд, идущий в Германию. После отпуска я вернулся в штаб полка в Керчи. Там мне сообщили, что благодаря моему участию в боях, в которых я уничтожил три советских танка, меня рекомендовано направить на учебу в военную школу в качестве кандидата на офицерское звание.