Текст книги "Немецкие бомбардировщики в небе Европы. Дневник офицера люфтваффе. 1940-1941"

Автор книги: Готфрид Леске

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

27–28 августа 1940 г.
МЫ МАРШИРУЕМ

Когда мы начали наступление на запад – всего три месяца назад, а мне иногда кажется, что прошло уже лет десять, – враги говорили, что наши полки маршируют под огнем, сцепив в шеренгах руки и выкрикивая «Хайль Гитлер!». По всей вероятности, вряд ли все было именно так. Я уверен, штаб не мог допустить такой глупости. Нет никакого смысла проливать солдатскую кровь ради дурацких театральных эффектов. Но интересно то, что именно таким было впечатление отступающих французов и англичан. Они искренне полагали, что наши солдаты очертя голову слепо шагают вперед, невзирая на опасность только потому, что верят в своего фюрера.

В этом есть некоторая доля истины. Я имею в виду в принципе. Конечно, не может быть, чтобы наши солдаты штурмовали вражеские позиции сцепив руки и с криками «Хайль Гитлер!». Они атаковали противника в соответствии с тем планом, который разработал штаб. А он обычно состоит в том, что сначала мы бомбардируем позиции, потом выдвигаются танки, а пехота идет за ними. Но хотя солдаты всего лишь точно выполняют приказы Высшего командования, их боевой дух таков, что со стороны очень может показаться, ими владеет слепая вера. Французы и англичане, вероятно, так и подумали. Один этот дух до такой степени пугает врага, что у него не возникает даже мысли о сопротивлении. Это тот боевой дух, которым воодушевлены наши солдаты. Враги в принципе правы, когда думают, что наши солдаты не задумываясь вступят в бой хоть безоружными – если так прикажет командование. Это тот дух, который заставил французов драпать со всех ног, побросав винтовки, хотя, конечно, они вообще-то могли бы сопротивляться несколько дней.

Зачем я все это пишу? Потому что я убежден, что те же принципы применимы и к нам. В некотором смысле мы тоже маршируем сцепив руки. С чисто технической точки зрения мы вообще не маршируем, мы летим. Мы просто занимаем в самолете свои места, взлетаем и летим сквозь плотный воздух; мы отнюдь не безоружны; если бы даже мы изо всех сил закричали: «Хайль Гитлер!» – наш крик потонул бы в пространстве. Но мы чувствуем, что идем в едином нерушимом строю, и каждый из нас кричит сам себе: «Хайль Гитлер!» «Летим» – слово слабое и неточное. Гораздо лучше сказать, что мы маршируем. Мы маршируем на Англию.

Не знаю точно, кто именно, скорее всего маршал Геринг, назвал нас, бомбардировщиков, воздушной пехотой. Воздушная пехота – сказано очень хорошо. Вчера, когда мы летели на задание, я вспомнил эти слова и почувствовал, насколько точно они отражают то, что мы делаем.

Мы опять шли через Канал, эскадрилья за эскадрильей, группа за группой. Как всегда, мы выстроились непосредственно перед Каналом. То, как мы выстраиваемся в боевой порядок, интересно чисто технически. Это будет более понятно, если представить себе начало скачек. Постоянно совершая круговые движения относительно массы летящих самолетов, каждая машина занимает отведенное ей место, и так до тех пор, пока не сформируется заранее определенный боевой порядок, а потом весь строй идет через Канал. Тем временем подходят истребители сопровождения; машина командующего кружит высоко в небе, а потом берет нужное направление и ведет за собой весь строй. Пилоты дают дроссель на полную и набирают скорость.

Теперь все в постоянной боевой готовности. Потому что не знаем, где и когда встретим врага. Иногда они нападают прямо над побережьем. Иногда бывает так, что мы уже почти над целью, а их все еще нет. В последнее время именно так чаще всего и бывает. Это, конечно, не значит, что служба предупреждения у них сейчас работает хуже, чем раньше; англичане вообще стали какие-то вялые.

На той стороне Канала случиться может все, что угодно. Удивительно это или нет, но как пилота меня гораздо больше волнует не то, что в любую минуту может напасть враг, а то, чтобы моя машина постоянно находилась на своем месте в боевом строю.

А вот и враг. Хотя я видел это множество раз, каждый раз я будто впервые поражаюсь, как неожиданно они на нас нападают – точно молнии. Сейчас их нет, а через минуту они уже здесь. И не просто здесь, а внутри нашего строя. Хотя, конечно, чудес не бывает. Когда два самолета идут друг на друга со скоростью, скажем, 300 километров в час, это значит, что их относительная скорость 600 километров в час, или 10 километров в минуту. Есть повод для удивления.

Вчера самолетов противника было больше, чем обычно. Сначала, конечно, были зенитки. Мы немного приподнялись, ровно настолько, чтобы спокойно пройти над малюсенькими шариками зенитных разрывов. Все как всегда. И мы должны идти вперед. У нас определенная цель, и мы должны дойти до нее. Наши истребители заметно нервничают. То один, то другой вырвется вперед, а потом виражом возвращается назад. Точно как собака гуляет с хозяином.

А потом появились эти «спитфайры» и «харрикейны». Они возникли неизвестно откуда и набросились на нас сверху. Скорее всего, поджидали в облаках.

Пулеметные очереди со всех сторон. Иногда англичанам везет, они удачно попадают в наш бомбардировщик, и мы потом видим, как наши ребята спускаются на парашютах, и уже ничем не можем им помочь – разве что освободим потом их из тюрем. Иногда видим, как падает наш «мессершмит», хотя на каждого нашего приходится по меньшей мере три сбитых «спитфайра».

Не всегда, конечно, бывает так жарко, как сегодня. Чаще случается, что они попадут в какой-нибудь из бомбардировщиков, обычно даже не сбивают. Тогда машина разворачивается и идет домой, а несколько наших истребителей уходят с ней – это чтобы коварные англичане не могли расстрелять беззащитную машину.

Я и раньше и теперь иногда слышу разговоры о соперничестве между различными родами люфтваффе, особенно между бомбардировщиками и истребителями. Это полнейшая чепуха. Никто лучше нас не понимает, какую важную работу они выполняют, и мы искренне благодарны им за тот героизм, который они демонстрируют на наших глазах. Без них мы ничто. А возьмите наши «Штуки», [19]19
  «Штука»– пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87». (Примеч. пер.)


[Закрыть]которые пикируют прямо на цель со скоростью более 800 километров в час, так что у жертвы нет никаких шансов. Когда они атакуют, невозможно понять, бомбы это или самолеты, так быстро они движутся. А наши «мессершмиты» – они так крепко садятся на хвост противнику, что кажется, будто он впился в него зубами, будьте уверены, он его не отпустит, пока не покончит с ним; просто удовольствие смотреть, как его жертва горит и, вращаясь, падает на землю. Бывают жаркие денечки, когда все небо усыпано маленькими точками, из которых валит черный дым, они падают так быстро, что в мгновение ока исчезают из вида. Эти томми вообще-то не так уж плохи, но это говорит только о том, насколько мы сами хороши.

Мы бомбардировщики, мы воздушная пехота, – мы на марше. Мы должны идти вперед, невзирая на то, что происходит в битве, бушующей вокруг нас. Если мы кого-то теряем, то смыкаем ряды и идем дальше. Наши истребители подходят ближе и непрестанно кружат вокруг нас. А мы идем безостановочно… Напряжение в лице оберлейтенанта. Его приказы короткие и четкие. Ими… ата… ими… ата. Вот он отдает Пуцке – нет, теперь это больше не Пуцке, теперь это Ломмель – приказ открыть люки, его рука ложится на сброс, и первая серия уходит на цель.

Бомбы падают на Лондон. Они падают из десяти, двадцати, тридцати машин одновременно, и мгновением позже исполняют свое предназначение, а Ломмель докладывает результат. Он говорит о взрывах, о столбах дыма, о пожарах, возникающих повсеместно. Он еще не успел доложить, а я уже закладываю вираж и ложусь на обратный курс – домой. Может быть, враг еще раз попытается нас перехватить, может быть, будет еще одна яростная битва – битва, которая возьмет себе свои жертвы. Но мы маршируем все дальше и дальше, и нет такого врага, который нас остановит.

Я часто с удивлением отмечаю про себя, что я потерял ощущение соучастия в битве – будто просто выполняю ту работу, которую должен сделать. Как будто бы Лондон стоит здесь только для того, чтобы мы его уничтожили. Как будто он был выстроен на этом самом месте только для того, чтобы мы пришли и сбросили на него весь боезапас. В определенном смысле это чувство не такое обманчивое.

А потом мы маршируем домой. Мы – воздушная пехота.

31 августа 1940 г.
МЯГКОЙ ПОСАДКИ!

Мне показалось, что об этом стоит записать, чтобы потом не забыть. Имею в виду о том, что нам разрешают брать с собой в полет, и о том, что мы обязаны иметь при себе.

Изо всех бумаг нам разрешено иметь при себе только удостоверение личности. Там вклеена фотография с уголком с печатью полиции, указаны имя и фамилия, домашний адрес, а также адреса ближайших родственников. Больше ничего. Если наше удостоверение личности попадет в руки врагу, то он не сможет по нему узнать ни группу, ни эскадрилью, в которой мы служим, ни даже расположение летного поля, на котором базируемся.

Еще у нас всегда при себе фарббойтель. [20]20
  Фарббойтель– специальный мешок яркого цвета.


[Закрыть]Вообще-то он серый. Летчик вскрывает его, если совершает вынужденную посадку на воду. Мешок сделан из такого материала, что при соприкосновении с водой он разворачивается и становится виден с большого расстояния. В общем, он для того, чтобы было легче найти летчика.

Еще обязательно спасательный жилет. Он плотно облегает все туловище, так что скоро становишься потный, как поросенок. Но лучше уж попотеть немного, чем утонуть в море. У нас с собой также нож. Иногда бывает, что при парашютировании запутываются некоторые стропы. В этом случае их надо отрезать ножом. Еще всегда при себе сухой паек. Сухари и шоколадные плитки, завернутые в водонепроницаемую ткань, которые мы кладем в наколенный карман. И конечно, самое важное – парашют. Еще комбинезон, кислородная маска, пилотка, стальной шлем – это все.

Все остальное мы оставляем дома, особенно бумаги. Потому что по ним враг может вычислить номер нашей части, или расположение базы, или еще какую-нибудь полезную для него информацию. Личную переписку, даже билеты в армейский театр или кино нужно оставить дома. Все это может содержать какие-то зацепки, за которые враг может ухватиться, если ты попадешь в плен.

Разумеется, я не могу брать с собой этот дневник. Вообще-то начальство относится к нашим дневникам не слишком одобрительно. В начале войны это даже вызывало у него какие-то непонятные подозрения. Этого я объяснить не могу, потому что раз я не беру его в полет, то попасть в руки врагу он никак не может. Как бы то ни было, ведение дневников никогда не было напрямую запрещено. И когда штабу стало известно, что многие из нас ведут дневники, то просто оставили все как есть. Однако стали строго следить за тем, чтобы мы сдавали все свои записи перед полетом. Каждому из нас выдали большой конверт, в который мы вкладываем все то, что нам не разрешено брать с собой. Это делается для того, чтобы отправить этот конверт твоей семье, если с тобой что-то случится на задании. [21]21
  Действительно, вторая часть дневника Леске была отправлена его родителям. Первую часть он сам передал своему другу.


[Закрыть]

Наверное, надо бы выбросить всю эту чепуху с Лизелоттой, все-таки дневник может попасть к моей матери.

Нет, все равно не надо. Если со мной что-то случится, я бы хотел, чтобы она помнила меня таким, каким я был на самом деле. Хотя, конечно, со мной ничего не случится.

Наша наземная служба нашла себе развлечение. Не вся служба, а те ребята, которые загружают в самолеты бомбы. Теперь они их раскрашивают. Точнее, пишут на них надписи. Сначала писали «Гут рутч». [22]22
  Мягкой посадки.


[Закрыть]Потом придумали кое-что поинтереснее. Теперь они пишут на бомбах точные адреса доставки. На одних я видел адрес Букингемского дворца, на других – собора Святого Павла, на некоторых – Дома парламента. Но в основном адресуют яйца персонально – Черчиллю, Идену, Даффу Куперу или самому королю. Прилагательные, которыми они снабжают имена этих джентльменов, прямо скажем, не слишком почтительные. Наши бравые помощники очень надеются, что мы сумеем доставить эти посылочки точно по адресу.

Несколько дней назад я писал о том, что нас, бомбардировщиков, называют воздушной пехотой. Потом у меня зашел об этом разговор с ребятами. Некоторые считают, что нас надо называть воздушной артиллерией. Сошлись на том, что все люфтваффе можно подразделить в соответствии с тем же принципом, по которому различаются наземные рода войск.

Мы, бомбардировщики, таким образом, пехота. Разведывательная авиация – само собой, разведка, собирает данные о противнике. «Штуки» – это, видимо, воздушная тяжелая артиллерия, а штурмовики – артиллерия легкая.

Все это, конечно, шутки ради, да и не совсем точно. Всякое сравнение, как говорится, хромает, если к нему внимательно присмотреться.

Недавно присутствовал на представлении вермахтбюнне. [23]23
  Вермахтбюнне– армейский театр.


[Закрыть]Артисты прибыли в расположение части и заняли помещения в здании, которое служит местным жителям гостиницей. Смотрели комедию Лауффа «Пансион Шолера». По всей видимости, пьеса довольно старая, лет сорок или около того, но до сих пор чертовски смешная. Мы все ржали как лошади.

История о том, как некий герр Клаппрот (не еврей) приезжает в Берлин из небольшого провинциального городка навестить племянника. На самом деле он хочет увидеть в большом городе как можно больше всяческих развлечений, чтобы по возвращении домой было о чем рассказать. Он просит своего племянника, которому он, кстати сказать, ежемесячно высылает содержание, помочь ему увидеть какую-нибудь частную лечебницу для душевнобольных, – разумеется, в качестве посетителя.

Клаппрот очень много слышал о частных лечебницах для душевнобольных и теперь желает увидеть одну из них собственными глазами. Племянник обсудил это дело со своим другом, художником по имени Кислинг; эти двое везут Клаппрота в довольно респектабельное заведение для среднего класса – в пансион Шолера, сказав ему, естественно, что это частная лечебница для душевнобольных. Но при этом они предупредили герра Клаппрота, что никто ни в коем случае не должен догадаться, что он знает, что это лечебница для душевнобольных, потому что, если сумасшедшие об этом узнают, они его запросто убьют.

Некоторые гости пансиона и в самом деле были довольно чудаковаты. Там, например, была писательница, которая захотела написать роман о герре Клаппроте. А еще был исследователь Африки, который немедленно подарил ему котенка леопарда. Была также престарелая госпожа, пожелавшая выдать за него свою дочь. Был бывший майор, который вызвал его в конце концов на дуэль. Короче говоря, у Клаппрота была масса причин поверить, что он находится в лечебнице для душевнобольных.

А после того, как он возвращается в свой маленький городок, весь этот народ неожиданно появляется у него дома. Он просто в ужасе и, чтобы спасти положение, пытается посадить всех этих якобы сумасшедших людей под замок. Он так разволновался, что все решили, будто он сам сошел с ума, так что его самого чуть было не упекли в сумасшедший дом, но в этот момент все выяснилось, и в конце – свадьба и все счастливы.

Правда, чертовски смешно.

Потом мы сели, выпили с актерами. Странные люди актеры. Я не то чтобы второй Клаппрот, но уверен, что у актеров не все в порядке с головой. В обычной жизни они говорят так, будто все еще на сцене.

Актер, который играл художника Кислинга – довольно молодой еще парень, – постоянно жаловался. Говорит, подавал прошение в люфтваффе, но его не взяли. Он до сих пор этим очень расстроен. Полагает, что это ниже его достоинства – играть на сцене, тогда как он мог бы, как он сказал, «летать на Англию и сбивать „харрикейны“». Он искренне полагает, что это проще простого. Честно говоря, особого желания продолжать разговор в такой компании не было, но просто так уйти тоже было нельзя.

Успокоился он только тогда, когда мы все разом стали его убеждать, как замечательно он сегодня играл и какую гигантски важную работу он делает, потому что только благодаря ей держится моральный дух солдат… Он был явно польщен, а потом вдруг вынул почтовые открытки со своей фотографией и автографом и начал нам раздавать, хотя мы его об этом не просили. Во всяком случае, я не просил.

Когда мы прощались, он опять помрачнел. Как это ужасно, говорит, что их театр называется армейским. Вот если бы он назывался фронтовым театром, то это звучало бы значительно лучше.

Вскоре нам волей-неволей пришлось попрощаться – они отбывали той же ночью. Вся труппа погрузилась в один большой автобус. Они направлялись за сотню километров отсюда, где у них спектакль завтра утром. Жизнь действительно не слишком легкая. Особенно для женщин – они выглядели смертельно уставшими. А та девушка, которая вышла замуж за Кислинга – я имею в виду, конечно, в спектакле, – оказалась не такой уж красивой. Да и вовсе не такой молодой, как казалась на сцене.

Последние несколько недель летаем в основном ночью. Обычно мы собираемся в инструкторской в час ночи. Вот что странно: когда бы ты ни лег перед тем, никогда не высыпаешься к часу ночи. Главный определяет нам полетные цели, а также дает указания по поводу навигации и связи. Подготовка к ночному полету в целом более тщательная, чем к дневному. Обычно сам Главный появляется на поле, отзывает некоторых из нас в сторону на несколько слов и дает последние советы.

Потом он ждет, когда мы все взлетим, садится в свой самолет и следует за нами. Мы его называем маячком. [24]24
  Маячок– это тот самолет, который британцы называют Чарли Ослиный Хвост.


[Закрыть]

2 сентября 1940 г.
НЕЙТРАЛЬНЫЕ ВОДЫ

В столовой все со мной очень предупредительны. Спасибо, конечно. Все делают такой вид, будто ничего не произошло. Меллер и двое других ребят подсели ко мне за стол, а потом подходили другие, здоровались и заводили какой-нибудь разговор. Как будто в самом деле ничего не произошло.

Никто ни о чем не спрашивал, даже намеком. Время от времени я пытался что-то сказать о своих товарищах. Я был просто не в состоянии молчать о них. Я так с ними сжился за это время, что, о чем бы ни думал, я сразу же вспоминал о них. Но другие изо всех сил делали такой вид, будто ничего об этом не слышали. Все упорно переводили разговор на другую тему. Просто не давали мне говорить о моих товарищах.

Я это знаю: тема смерти здесь под запретом. Это первая заповедь летчиков. Но одно дело, если ты отвлеченно знаешь о чем-то, что это случается по сто раз на день, и совсем другое дело – столкнуться с этим лицом к лицу. Я никогда не думал, что так тяжело не говорить о том, о чем хочешь сказать. Бедные мои ребята. Я беспрерывно думаю только о них.

Мне казалось, доклад в кабинете Главного никогда не кончится. А они все задавали и задавали вопросы. Они снова и снова возвращались к одним и тем же деталям, которые я уже объяснил десятки раз. Но мне нечего роптать. Они должны составить исчерпывающий отчет, а я должен его подписать.

Когда наконец вышел на воздух, я решил, что надо бы отвлечься на что-нибудь и бросить думать обо всем этом. Но я не смог. Как-то так получалось помимо моей воли, что я постоянно думал и говорил только об этом. Может быть, мне будет легче, если я кому-нибудь об этом напишу. Может быть, Эльзе. Или Роберту. [25]25
  Роберт был, насколько это известно, лучшим другом Леске. Ему были также адресованы его более поздние письма. При его непосредственном участии дневник был вывезен из Германии.


[Закрыть]Роберт поймет. Я бы многое дал, чтобы быть сейчас с ним. Так, наверное, бывает всегда. Всегда остаешься один, когда тебе позарез нужен хоть кто-нибудь, с кем можно поговорить. Вода. Вода все время стоит у меня перед глазами. Никогда не думал, что она такая соленая. Точнее, я это хорошо знал, но почему-то забыл.

Как это началось? Я не могу вспомнить начало, наверное, потому, что никакого начала не было. Мы были в самой гуще зенитного огня, совершенно ничего необычного, так бывало очень часто. Может быть, это и есть причина. Может быть, я слишком к этому привык и потерял бдительность.

А может быть, и было что-то особенное в тот раз. Скорее всего. И эти томми стреляли именно в нас. Средние и тяжелые зенитки. Уйти от прожекторов было некуда. Но все это уже было множество раз. С каждым разом томми становятся все лучше. У них навалом практических занятий.

В первый раз, конечно, в этом мало приятного. В первый раз очень даже не по себе, когда ты сидишь в машине и у тебя перед глазами шныряют желтые нити прожекторов, а ты даже не знаешь, захватили тебя или нет. Но привыкаешь ко всему. А со временем появляется уверенность, что с тобой ничего не может случиться.

Однако случается. В нас попали. Томми все-таки нас достали. Почти в ту же секунду другое попадание, зазвенел зуммер тревоги. Тут же погасла приборная доска. Компас закрутился как сумасшедший, отключилась радиостанция. Это означает, что вышло из строя все электрооборудование.

Оставалось только одно. Надо было во что бы то ни стало выйти из зоны действия зениток, и как можно быстрее. Я вилял, пикировал, брал резко вверх, и наконец я вышел. Все это заняло несколько секунд. А показалось намного дольше.

«Хорошо», – сказал оберлейтенант. У него был свой наручный компас, такой есть у всех наводчиков, так что он мог определить приблизительный курс. Но я уже тогда знал, что мы не доберемся до базы. Будет очень хорошо, если мы перелетим через Канал.

Левый мотор получил, очевидно, серьезные повреждения. Его ужасно трясло. Никакие приборы не работали, и понять, в чем дело, было невозможно. Я прикинул, что мы на высоте примерно 2000 метров. Но это только предположение. Теперь мы, вероятно, уже над Каналом. И через несколько минут будем на той стороне.

И тут вдруг всю машину ужасно затрясло. Как землетрясение. Нас буквально повыбрасывало со своих мест. Самолет начал заваливаться. Очевидно, второй мотор тоже вышел из строя. Было такое впечатление, что он вообще разваливается на куски.

Нас долго учили этому в Гатове. Мы множество раз проползали через самолет и прыгали на соломенный мат. А теперь все по-настоящему. Нужно прыгать, и мы должны выйти как можно быстрее. Каждый член экипажа занимает место, с которого ему положено прыгать. И мы прыгаем. Все заняло около десяти секунд. Когда я оттолкнулся, в машине оставался только оберлейтенант.

Оказалось, я вышел в последний момент. Секунд через десять или двенадцать – я только что выдернул кольцо – я увидел длинные языки пламени из левого мотора. Машина перевернулась на спину и пошла вниз. Я смотрел ей вслед, пока ее было видно. Правда, я не видел, куда она упала, – она пропала из вида в облаках.

Спускаюсь очень медленно. Кругом кромешная тьма. Какой же я дурак, что не имел привычки брать с собой сигнальные ракетницы. А кричать в этой пустоте совершенно бесполезно, все потонет в ветре. Но у Зольнера всегда с собой ракетницы. И у оберлейтенанта тоже. Почему же они не стреляют?

Я заметно скольжу горизонтально. Видимо, довольно сильный ветер. Постоянно оглядываюсь по сторонам, хочу выяснить, куда приземлюсь. С удивлением отмечаю про себя, что мой интерес того же рода, что у зрителя в кинозале, которому интересно, что дальше случится с героем. Просто интересно. Я как-то не чувствую, что все это происходит со мной.

Некоторое время спустя замечаю, что падаю в море, берега нигде не видно. Погрузился довольно глубоко, наши парашюты маленькие, и потому скорость спуска очень высокая. Но меня тут же выдернуло на поверхность и потащило по воде. Это парашют сработал как парус.

Долго возился с ножом и парашютными стропами, пока не освободился от подвески. Потом вспомнил, что я забыл выбросить цветовой мешок. Это вообще-то очень плохо. Теперь меня точно никто не заметит в ночной темноте. Спасательный жилет устойчиво держит меня на поверхности. Время от времени ложусь на живот, потом переворачиваюсь на спину. Сапоги сбросил. Стали тяжелые, как из свинца.

Два раза мне показалось, что вижу луч прожектора. Оба раза начинал плыть в ту сторону, и оба раза свет исчезал через несколько секунд. Скорее всего, мне просто показалось.

Но, честное слово, отчаянию я не поддался. Я понятия не имел, где нахожусь, и в общем понимал, что на этот раз у меня очень мало шансов. Но тогда это меня как-то не слишком сильно волновало. Или я просто не хотел об этом думать.

А о чем я думал? Вспоминаю сейчас, что я думал о специальных больших буях, которые люфтваффе расставило по всему Каналу. Нам много рассказывали о них, так что мы знаем их устройство и даже видели фотографии. Я как сейчас вижу эти картинки у себя перед глазами. Вижу маленькую железную дверь с красным крестом. Ты забираешься по трапу внутрь буя, и там есть каюта, а в каюте кровати с постелью и сухая одежда, шнапс и кое-что поесть, полотенца, сигареты и маленькая рация передать сигнал бедствия. Наверное, нет ничего удивительного, что я вспоминал об этих буях каждую минуту. Я где-то читал, что умирающий от жажды посреди пустыни человек видит перед собой воду.

Я, видимо, плавал несколько часов. Иногда мне казалось, что я засыпаю. Но я не спал. Два раза меня вырвало, а потом ужасной судорогой свело правую ногу.

Это все, что я помню. Мне потом рассказали, что меня нашли на берегу, я был в сознании и смог сказать, кто я такой и из какой части. Но я этого совершенно не помню. Я очнулся на кушетке в амбулатории, мы ехали на нашу базу, и осталось всего несколько километров. За исключением простуды, которая, как мне казалось, у меня начиналась, я чувствовал себя вполне нормально. Это, пожалуй, все. Я слышал, что об этом говорили другие, – это чудо, что меня нашли и что я выжил, и они, я думаю, правы. Не знаю почему, но я не чувствую себя так, будто со мной произошло чудо.

Все вокруг говорят мне, что мои товарищи, вполне возможно, тоже спаслись. Может быть, они доплыли до буя, может, их подобрало какое-нибудь наше судно, а может быть, отнесло к английскому побережью Канала. Конечно, нельзя сейчас говорить о них как о погибших, надо подождать несколько дней. Может быть, с ребятами все хорошо. Но я просто не в состоянии заставить себя верить в это.