Текст книги "Четвертая Беты"
Автор книги: Гоар Маркосян-Каспер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Ты, Дан, не знаешь, что такое Тонака. Само это имя… Я, как сейчас, помню те сообщения, одно за другим, почти без перерыва: «Части Тонаки освободили Вагру»… да-да, дерниты взяли Вагру, можешь себе представить?.. «Доблестные войска Тонаки вошли в Солану», «Армия Тонаки завершила освобождение бакнианской земли», «Победоносные воины Тонаки перешли границу Дернии»… Когда депутация дернитов явилась подписывать мирный договор, тысячи людей, собравшись на площади Расти, беспрерывно скандировали: «То-на-ка! То-на-ка!» Потом огласили условия мира, и Рон Лев начал свою речь словами: «Друзья мои, поклонимся низко нашим смелым воинам и великому нашему полководцу Тонаке, они спасли нашу страну». Это была большая честь, тогда, позднее это оказалось приговором Тонаке, Рон Лев не боялся жить среди великих, а Изий признает только одного из них – самого себя… – Он вдруг прервал свою вдохновенную речь и продолжил совершенно другим тоном: – По чести говоря, не дерниты просили нас о мире, а мы их. И ввязывалась Бакния в войну совсем не для того, чтобы потом выбивать противника со своей территории. И хотя Тонака действительно перешел границу, но совсем чуть-чуть, идти дальше у него не было ни сил, ни средств. К счастью, дерниты тоже подустали. Однако сейчас не время разбираться, где легенда, где реальность, сейчас нам нужны имя и репутация Тонаки, не так ли?
Ошарашенный этой внезапной сменой тональности Дан не ответил, но Маран ответа и не ждал, он спросил практически без паузы:
– Дан, а у вас бывают войны?
– Бывали, – хмуро ответил Дан. – Последняя – лет шестьдесят назад.
– Вам больше не за что сражаться?
– Сражаться всегда есть за что, но это можно делать без оружия.
Маран рассеянно кивнул:
– Да, хорошо бы обойтись без оружия. Но вряд ли получится.
– По-моему, ты скромничал, оценивая свое влияние на Охрану, – Дан перебрал в памяти лица охранников, приходивших к Марану за указаниями, за долгий сегодняшний день их промелькнуло немало. – Мне кажется, захоти ты – ты запросто можешь арестовать Изия или даже убрать его.
– Убрать в смысле убить? Ты не так уж заблуждаешься, Дан. Действительно, появился шанс… Кто знает, возможно, его даже удалось бы арестовать. Но это ведь ненадолго.
– Почему?
Маран взглянул на него с сожалением.
– Не понимаешь? Нам надо сбить его с пьедестала, а не сооружать ему новый.
– Новый?
– Пьедестал мученика.
– Понимаю, – сказал Дан после паузы. – Понимаю. А, кстати, почему он не расстрелял Тонаку? Тоже поэтому? Чтоб не делать из него мученика?
Маран усмехнулся.
– Нет, брат. Это здесь не при чем. Тут голый практицизм.
– В смысле?
– Великие полководцы, Дан, на дороге не валяются. Что доказала Большая война.
– А зачем ему?..
– А ты думаешь, наши войны тоже позади?
– Но…
– Потом, Дан. Извини. Некогда.
Маран вызвал его вечером следующего дня.
– Помочь можешь? Больше некому, все при деле. Надо пойти в мастерские за Главной площадью, найти Дора и сказать ему два слова: «завтра в полдень».
– Что «завтра в полдень»?
– Потом расскажу. Если успею. Сходишь?
Дан только молча кивнул.
По пути его несколько раз останавливали патрули, приходилось без конца вытаскивать удостоверение, у мастерских его задержали уже люди иного склада – грубоватые, небритые, с насмешливыми глазами, пришлось назвать Дора, чтоб его пропустили. Мастерские представляли собой просто-напросто кусок улицы, отгороженный забором, под длинным железным навесом стоял ряд незнакомых сооружений, вид которых не говорил ему абсолютно ничего. В конце отгороженного пространства на мостовой лежали длинные тонкие колонны. Дан замер, ему неудержимо захотелось потрогать эти причудливого сечения, переливавшиеся сиренево-фиолетовым, словно светившиеся изнутри гигантские леденцы… именно леденцы, Дан даже представил себе, какими они должны быть на вкус: не очень сладкие, во всяком случае, не приторные, с приятной кислинкой и запахом незрелых цитрусов…
Дор внезапно возник за его спиной, выслушал слова Марана, кивнул, на робкую попытку Дана задать пару вопросов никак не отреагировал, торопливо извинился и исчез. Дан вздохнул и побрел обратно в Крепость по тревожно залитым светом переулкам с мелькавшими в арках и подворотнях расплывчатыми тенями.
Свернув на одну из центральных улиц, он ошеломленно остановился – навстречу ему шла самая настоящая демонстрация, колонна человек в пятьсот с портретами и транспарантами, на ближайшем Дан прочел «Не позволим уморить голодом население Вагры», а портреты… на всех одно незнакомое лицо… Дан наморщил лоб, потом догадался: Рон Лев. Несколько охранников шли вдоль колонны, не вмешиваясь и не мешая, Дан вгляделся – да, они были без привычных автоматов.
В Крепости царила неожиданная тишина, двор пустовал, только у ворот стояла двойная охрана и перед Центральным зданием усиленный кордон. Марана не было нигде, проискав битый час, Дан не нашел ни его, ни кого-либо из его доверенных людей. Так и не решившись ни с кем заговорить, он махнул на все рукой и пошел спать.
Дан стоял на Главной площади недалеко от трибуны.
Пространство площади уже не казалось огромным, оно было словно стиснуто ограничивавшими его строениями и не могло вместить всю массу стремившихся сюда людей, выплескивая ее в ближайшие улицы. Площадь волновалась, кипела, гудела. Сколько человек тут собралось – сто тысяч? Двести? Триста? Бесконечность. И над этой бесконечностью вздымался лес рук – вытянутые руки с растопыренными пальцами. Дан уже знал, что пальцы, сжатые в кулак – символ единства, растопыренные – раскола, несогласия, недоверия. Трибуна пустовала, но руки неутомимо выражали протест самой ее пустоте. Иногда они опускались, но через несколько минут, словно по невидимому сигналу, снова сотнями тысяч вздымались в воздух. Дан смотрел на это удивительное зрелище рассеянно, он уже успел наглядеться на подобные чудеса, хотя еще утром, когда к нему прибежал Санта… мальчик был необыкновенно взволнован, глаза его сияли, передав Дану, чтоб к полудню тот заглянул на Главную площадь, он умчался резво, как жеребенок… утром он и вообразить себе не мог, насколько широко развернулись события. Он вышел из Крепости на привычно пустое шоссе, но уже дойдя до первых домов, остановился в изумлении: он словно попал в другой город, куда подевалась безлюдная, будто вымершая Бакна? Улицы были заполнены толпами на всю ширину, все шли в одну сторону, туда же, куда и Дан, чем ближе к Главной площади, тем больше народу. На площадь он еле пробился, буквально протиснулся сквозь тесную стену людей, пробрался поближе к трибуне и теперь стоял и ждал, как все.
В голове у него был сумбур. Отрывки бесчисленных впечатлений последних двух дней, непонятные ему самому мысли и чувства… Постепенно ему становилось ясно, что он не только не способен принять участие в происходящем, но и толком уследить за ним и определить свое к нему отношение. В чем дело? Сто лет спокойной жизни – и необратимо утрачена способность мобилизовывать ум и силы в критических ситуациях? За эти два дня он видел Марана урывками, вот тот был напряжен, как струна, казалось, тронь его – зазвенит… Наблюдая за теми эпизодами, которые удавалось увидеть, Дан моментами впадал в панику, ему казалось, что Маран действует отчаянно, он распоряжался чуть ли не открыто, все делалось буквально под носом у Изия и его присных, Дану риск представлялся не только непомерным, но и неоправданным… Или дело в непривычке? Может, его восприятие искажено тем обстоятельством, что сам он вырос в обществе, где риск низведен до минимума?.. Но ладно риск – а доверие? Его поражало, насколько безоглядно Маран доверял тем, кого он называл своими людьми, ведь достаточно было одного предателя, и рухнуло б не только его безумное предприятие, полетели бы сотни голов… он, Дан, выросший в атмосфере спокойной веры в людей, здесь, в этой дикой стране, настороженно присматривался к каждому… Может, он просто боится за свою жизнь? Как же так, он ведь никогда не был трусом? Неправда, если он и боится за жизнь, то не свою…
Его раздумья прервало произнесенное за его спиной знакомое имя.
– Слышал? Отдан приказ об аресте Поэта.
– Аресте! Говорят, Изий велел доставить его в Крепость живым или мертвым.
– Подавится он, ох подавится! Поэта ему не проглотить…
– Интересно, это правда?
– Насчет Мауро? Думаю, что да. Поэт не станет лгать.
– Его самого могли обмануть. Ввести в заблуждение. И потом, нужны ведь доказательства…
– Когда судили Мауро или Тонаку, мы не требовали доказательств. Развесили уши.
– Мы были моложе и доверчивее.
– А не глупее?
Дан хотел было обернуться и взглянуть на беседующих, но тут раздались аплодисменты… нет, не аплодисменты, разрозненные хлопки, да и те сразу смолкли. Дан невольно вспомнил День Большого Перелома.
– Гляди-ка, явился-таки! – удивленно воскликнул один из собеседников за спиной Дана, и Дан мысленно согласился с этим восклицанием, он не ожидал, что Изий рискнет показаться разбушевавшемуся… хотя нет, это слишком, неожиданно вышедшему из повиновения, скажем так, народу. Видимо, он надеется, подумал Дан с издевкой, явив горожанам свой божественный лик, тут же усмирить волнения?
Как бы то ни было, выбравшись из незаметной двери в глубине трибуны, Изий вышел к микрофону, и вслед за ним потянулись его сотрудники – язык Дана не повернулся выговорить слово «соратники». Он стоял настолько близко, что видел, как Изий облизывает губы, словно не решаясь заговорить, потом тот набрал в грудь воздуху, но вдруг, по тому же неслышному сигналу, над морем голов снова взметнулся частокол рук с растопыренными пальцами – отказ в доверии. Дан опять вспомнил День Большого Перелома. Неужели это тот же народ? Может, и нет, может, тогда на площади стояли и вопили приветствия аппаратчики Лиги, а сегодня… Сегодня здесь все желающие. Другие люди? Но ведь все не могут быть другими, конечно, многие присутствовали и тогда, и сейчас. Так что же, тогда они думали иначе? Или так же, но тогда они не смели, а сейчас смеют – почему? Может, им придает силу упоительное ощущение единства, единство растворило страх?
Изий был бледен. Видимо, народ повел себя непредсказанно, подумал Дан с усмешкой. За его спиной раздался злорадный шепот: «Привыкли к овациям, десять лет ничего другого не слышали и уверились, что и не услышат… Думают, они там – правящая династия и хранители веры, а народ – гретое стекло, из которого что захочешь, то и вылепишь… Шиш!» Неожиданно Изий наклонился к стоявшему рядом коренастому мужчине в темно-зеленой форме, Дан уже знал, что темно-зеленый цвет отличал Наружную Охрану от Внутренней, проще говоря, это была армейская форма, военный проговорил несколько слов в маленький блестящий цилиндрик, по-видимому, какой-то вариант радиотелефона, буквально через минуту из-за опоясывающих площадь зданий показались два ряда темно-зеленых комбинезонов, двинулись навстречу друг другу и сошлись позади толпы. Предали! – торопливо подумал Дан. В этот миг на трибуне появился Маран. Лицо его было непроницаемо, он только обменялся взглядом с крайним из выстроившихся в глубине трибуны охранников и застыл, однако Дану этого оказалось достаточно, чтобы всмотреться и узнать Мита, а затем и других своих учеников, стоявших вперемешку с прочими охранниками, ему незнакомыми. Последним в цепи стоял юный Санта… Юный, юный… Сколько же ему лет?.. И сколько лет самому Марану? Дан прикинул. Во время Перелома Марану с Поэтом было, надо понимать, лет по восемнадцать-девятнадцать, от силы двадцать, продолжительность года здесь примерно такая же… ну да, Марану с Поэтом приблизительно столько же, сколько и ему самому, тридцать один-тридцать два, пусть тридцать три… Дану стало неуютно. Что он… ну получил образование, стал астрофизиком и… Что он еще успел? Объездил родную планету, как все, уже в школе, побывал мимоходом еще на двух… турист, зевака! А дело, какое он сделал дело? Поработал полгода на базе? Медленно, томительно медленно взрослеем – слишком долго живем? В чем причина, в старении цивилизации? Или просто он сам инертен и пассивен по натуре?
Изий наконец заговорил, и Дан отвлекся от своих невеселых мыслей.
– Не думал я, что тринадцать лет борьбы и лишений, свершений и побед, – голос дрогнул, был то ораторский прием или подлинное чувство? – что тринадцать лет совместных радостей и тревог, – голос окреп, обрел уверенность, – могут быть столь быстро и легко забыты, что от тяжкого нашего пути от императорской тирании к торжеству свободы и равенства, пути, который мы прошли с вами плечом к плечу, можно отречься, и во имя чего? – Он сделал картинную паузу, но не рассчитал, вместо торжественной тишины – внезапный крик «Вагра!» Военный и стоявший рядом с тем Начальник Охраны торопливо зашарили взглядами по толпе, но другой крик в дальнем конце, затем еще, затем хором «Вагра, Вагра!» Однако растерявшийся было Изий овладел собой и дождался тишины.
– Вы кричите «Вагра»? – сказал он надменно. – Но что такое Вагра? Сколько шуму из-за нескольких мешков зерна. Вы говорите, что они заработали их? Правильно. Но разве в нашей стране хоть один человек получает то, что заработал? Нет. – Смелый ход, озабоченно подумал Дан. – Нет! А почему? Почему? Кто мешает нашему движению вперед, к сытой и беспечной жизни? Молчите? Я вам скажу. У нас не будет ни достаточно хлеба, ни прочного мира, пока мы терпим соседство императоров и баронов. Они готовятся взять реванш за прошлые поражения… – Дан хмыкнул, он вспомнил недавние откровения Марана по поводу окончания последней войны. – Они собираются вторгнуться в Бакнию, убивать и грабить, отбросить нас на тринадцать лет назад, к тому, с чего мы начали, к рабскому состоянию, в котором пребывают их собственные народы, они куют оружие и выжидают мига, когда мы проявим слабость… Но это не будет длиться вечно! Мы их уничтожим! Наше право и наш долг – Великий освободительный поход. И мы совершим его! Еще немного терпения и труда, и мы бросим вызов всем этим жалким Ивенам, Илери и прочим тиранам. Бросим вызов и победим, даже если нам придется сражаться против всего мира…
Подобный поворот был для Дана неожиданностью. Как же он упустил столь существенный элемент доктрины? Почему никто не говорил ему об этом? Правда, он читал книгу Мастера. Имперское сознание в обновленной упаковке?
Толпа на площади молчала, казалось, Изий уже торжествует победу. Он снисходительно оглядел стоящие перед ним плотные ряды.
– Но наши враги тоже не бездействуют. Еще три дня назад в столице и государстве царило спокойствие, а посмотрите, что творится сегодня! – он обвел площадь театральным жестом. – Кто бы сумел организовать такое за три дня? Слепому видно – это готовилось давно, тайно, в это вложена уйма денег. Кто бы мог их так щедро потратить? Не знаете? А я знаю. Дерниты. Дерниты заплатили тем… – Его голос потонул в шуме, толпа задвигалась, заговорила, загудела, стоявший рядом с Даном низкорослый бакн с хмурым лицом простонал: «Опять дерниты! И это все, что он может сказать?!» Послышались крики, свист, топот, и тут над площадью прогремел усиленный динамиками голос Поэта.
– Слушайте! Слушайте, друзья! С вами говорит Поэт…
Люди оглядывались, Дан вертел головой, как и другие, пока наконец не понял, что голос идет с верхней точки Башни Зеленого Знамени. Лицо Изия бешено исказилось, Песта, Начальник Внутренней Охраны куда-то побежал, несколько его подчиненных ринулось к башне… впрочем, это было легче сказать, чем сделать, толпа сомкнулась, и продраться сквозь нее оказалось невозможно. Поэт продолжал говорить, его слова камнями падали в наступившее молчание.
– Вчера я держал в руках три документа. На одном из них рукой нашего безвременно ушедшего вождя Рона Льва было написано: «Право вскрыть мое завещание предоставляю моему другу и преемнику Мауро Тону». Но Мауро Тон, законный преемник Рона Льва, избранный Лигой, честнейший человек, заслуживший уважение Лиги и любовь народа, не мог вскрыть это завещание, ибо был предательски убит. Он был убит дважды – не только уничтожен физически, но и подло оклеветан и опозорен. Вы думаете, я голословен? Нет. Хотите доказательств?
Площадь ответила ему единым вздохом. Охранники наконец добрались до башни, но стальная дверь даже не дрогнула под их ударами.
– Сейчас вы услышите важнейшего свидетеля.
Что-то щелкнуло, и тонкий старческий голос торопливо проговорил:
– Я, Нит, личный врач Рона Льва, обязан раскрыть истину. Не знаю, сколько я проживу после того, как будут услышаны мои слова, но мне все равно. Чтобы остаться честным человеком, я прошел через десять лет этой чудовищной каторги, честным человеком я хочу и умереть. Я объявляю вам, бакны: Рон Лев умер от болезни, в своей постели, он не был отравлен, ничья рука не приблизила его конец. После его смерти, когда тело еще не было опущено в землю, от меня потребовали, чтобы я подписал фальшивку, о которой только сейчас узнал, что ее все-таки обнародовали за моей подписью. Клянусь честью, я никогда не ставил своей подписи под этой низкой клеветой, за что и был заключен без суда и следствия сначала в подвалы Крепости Бакна, потом в спецзону высшей секретности Бера-Нет…
Поэт выключил запись, и на площади воцарилась мертвая тишина. Дан увидел, как Изий медленно попятился вглубь трибуны. Голос Поэта снова загремел над толпой.
– Стой, трус! Раз в жизни выслушай правду о себе! Соотечественники! Вы слышали голос Нита. Это не подлог, а запись, которую я сделал собственноручно. Я видел Нита и говорил с ним, ручаюсь в том своей честью. Но это не все. Любой из вас может ознакомиться со вторым из документов, о которых я упомянул – протоколом смерти Рона Льва, подписанным и заверенным по закону Нитом и двумя другими врачами. Но и это не все. Третий документ – это письменное свидетельство Леты Лилия, жены Рона Льва, погибшей при неясных обстоятельствах. Лета свидетельствует не только то, что смерть Рона Льва была вызвана долгой болезнью. Любой из вас может прочесть, когда захочет, ее рассказ о том, как Изий Гранит перед процессом требовал от нее показаний против Мауро Тона и других обвиняемых. Подлинность этого документа вам засвидетельствует Ина, приемная дочь Рона Льва…
Все-таки осмелилась, подумал Дан.
Поэт сделал паузу, но ни один звук не нарушил гнетущую тишину. Дан посмотрел на Изия – не попытается ли он бежать, но тот был словно парализован. Не шевелились и остальные члены Правления на трибуне, перестали ломиться в башню охранники, никто не мешал Поэту продолжать.
– От своего имени и имени тех, кто ознакомился со свидетельствами, представленными в документах, я обвиняю тебя, Изий Гранит. Я обвиняю тебя в том, что ты опозорил и уничтожил членов Правления Лиги Мауро Тона, Анта Белого, Итуну и Нара Борца, преступным путем захватил власть и присвоил себе право единолично решать судьбу страны и людей. Ты свернул с пути, на который нас вывел Рон Лев, ты извратил понятия свободы и справедливости, закона и истины, ты завел в тупик Лигу и народ, превратил в посмешище идеи Большого Перелома, вместо светлого будущего вверг Бакнию в Темные века. Братья бакны! Мы призываем вас объединиться и потребовать законного суда над узурпатором. Мы – это Ина, приемная дочь Рона Льва, это Тонака, национальный герой Бакнии… – толпа снова заволновалась, зашумела, но голос Поэта легко перекрыл шум. – Вас удивило имя Тонаки? Да, Тонака, как и Мауро Тон, был оклеветан и осужден, но он уцелел и сегодня с нами… Мы это Ган и Ила Лес, соратники Рона Льва, участники Учредительного собрания, это Дина Расти, потомок великого Расти, это Дор, Старший Кузнечного Цеха, это Маран и я…
При последних словах Изий дернулся, остальные обернулись в сторону Марана. Тот и бровью не повел. Стоит себе, подумал Дан с завистью, и хоть бы что. А ведь остальные далеко, а он… вон он, берите!.. если народ их не поддержит, он погиб… Перекликаясь с его мыслями, за спиной послышался шепот давешних собеседников:
– А Маран-то, Маран, это же смертельный номер, стоит Изию кивнуть своим псам…
Голос Поэта:
– Правды и справедливости! Мы требуем правды и справедливости. Кто с нами?
Вокруг Дана единодушно взметнулись вверх сотни тысяч рук со сжатыми в кулак пальцами, но он этого даже не заметил, его взгляд был прикован к трибуне, где… Один из охранников выхватил пистолет, навел его на Марана и нажал на спуск, но стоявший в двух шагах Мит успел сделать неуловимое движение, пуля ушла вверх, охранник выронил пистолет и схватился за руку. На лице Марана ничего не отразилось. Он сделал шаг к центру трибуны и обыкновенным, лишенным всякого пафоса голосом произнес:
– Изий Гранит, именем народа ты арестован.
Изий взглянул на военного, который что-то суматошно бормотал в свой цилиндрик, Дан обернулся – оба командира оцепивших площадь отрядов одинаковым движением поднесли что-то неразличимое с такого расстояния к уху и… И ничего не произошло. Военный на трибуне почти кричал, люди на площади инстинктивным движением стали сдвигаться еще ближе друг к другу, но темно-зеленые комбинезоны остались на своих местах, и Дан понял: Тонака. А на трибуне парни Марана… мои парни, подумал Дан с гордостью… уже подступили к Изию, взяли его за плечи…
– Убить его! – истерический крик из толпы, затем еще. – Убить его на месте! Убить! – площадь заходила ходуном, поднялся невероятный галдеж.
Психологический надлом, подумал Дан, их уже не остановишь, они невменяемы…
Люди рвались к трибуне, толкая друг друга. Тут дверь в Башню Зеленого Знамени распахнулась, на площадь выбежал человек. Дан узнал Поэта, а потом до него донесся исступленный крик:
– Не трогайте его! Не трогайте! Мы должны его судить, не уподобляйтесь ему!
– Отведите его в Башню, – бросил Маран Миту и Наверу, легко спрыгнул с невысокой боковой части трибуны и пошел через толпу навстречу Поэту.
Остальное произошло так быстро, что Дан не успел увидеть почти ничего. Треск автоматной очереди, вопли, стоны, бледное лицо молоденького солдата с пустыми глазами фанатика, задыхающийся возглас, дамокловым мечом повисший над толпой: «Поэт! Они убили Поэта!» И дальше – неописуемое.
Ворота Крепости были распахнуты настежь, открыты все двери в знаменитые подвалы, двор бурлил, разношерстные люди сновали по лестницам, входили и выходили. Прямо посреди двора стоял Маран, окруженный своими людьми, и отдавал приказания.
– Мит, немедленно сообщи в районы: во всех крепостях и спецзонах сегодня же освободить всех политзаключенных. Навер, найди Тонаку, пусть немедленно принимает под свою команду все силы Наружной Охраны. Науро, пошли во все города распоряжение, отменяющее постановление о сносе старинных зданий. Санта, свяжись с Вагрой, пусть Лет прикажет раздать крестьянам отобранное зерно, оно где-то там, его не успели вывезти… да, пусть долю раздаст всем, а остальное по спискам Илы. Ясно?
– Уже приказываешь? – Ила Лес стоял перед Мараном, саркастически усмехаясь.
– Кто-то ведь должен делать необходимое.
– Но почему ты?
– А кто же?
– Тот, кого изберет Лига.
– Лига? Это как?
– В сложившейся ситуации можно распустить Правление, созвать Большое Собрание и… далее по Уставу.
– Большое Собрание! Ну! Лучшие люди Бакнии! Умнейшие и честнейшие!
Ила Лес промолчал.
– Хочешь быть Правителем сельского хозяйства?
– Покупаешь?
Маран пожал плечами.
– Скажи прямо, что ты имеешь против меня. Ты же видишь, я хочу все исправить.
– Вот-вот. Именно это я и имею против тебя. Как ты сказал? Я хочу…
– … все исправить.
– Нет, я не о том. Я хочу, а не мы хотим.
– Никто еще не отменял местоимения «я».
– Ах Маран, не прикидывайся. Сказать тебе прямо? Я не желаю менять одного диктатора на другого.
Взгляды их скрестились. Неизвестно, чьей победой закончилась эта немая дуэль, Маран первым отвел глаза и, как ни в чем не бывало, предложил:
– Поговорим после. А сейчас лучше пойдем, посмотрим, как Поэт. Дан, ты идешь?
Поэт умирал. Он лежал в одной из комнат нижнего этажа Центрального здания и умирал. Дан понял это по его бескровному лицу и непрестанно перебирающим невидимые струны пальцам. И еще Дан увидел Нику, и ее лихорадочно горящие глаза и закушенные губы объяснили ему, что Поэта не в состоянии спасти не только бакнианская медицина… хотя что могло сохраниться у Ники? Несколько таблеток?
Маран подошел к Поэту, наклонился над ним. Поэт открыл глаза.
– Это ты? – проговорил он с усилием. – Тебя не задело?
Маран молча откинул рукав рубашки и показал пропитанную кровью повязку на предплечье. Дан удивился про себя – за все эти часы Маран даже не заикнулся о своей ране.
– Это ничего. Заживет… Слушай, Маран, я все хочу тебя спросить… Почему ты не открылся мне сам? Подставил Нита… понимаю, он не решился бы исповедаться… кому попало… И однако ты мог сказать мне сразу, но не сказал… Почему?
– Я думал, ты мне не поверишь, – ответил Маран. И после паузы добавил: – Как ты догадался?
– Сам не знаю. Вспомнил, как ты меня прощупывал. После концерта. Это тогда ты решил, что я тебе не поверю?
– А что?
– Зря…
– Так это ты втянул его во все это? – вмешалась Дина Расти, впившись в Марана недобрым взглядом. – Зачем? Чего ты добивался? Этого? – она указала на Поэта обвиняющим жестом.
Маран на секунду зажмурился, потом вздохнул и тихо ответил:
– Мы – мужчины, Дина. Это может случиться с каждым, если этого бояться, ничего в жизни не совершишь.
– Он свое совершал. Его дело – писать песни, а не подставлять себя под пули…
– Ты неправа, Дина, – перебил ее Поэт. – Ты неправа… Кому нужны песни того, кто на войне прячется в убежище, а во время борьбы за правду коллекционирует слухи?
– Неужели ты не понимаешь, что ему надо было свалить Изия, и он воспользовался твоей популярностью?
– Нам надо было свалить Изия, нам! Я не простил бы ему, если б в этом деле он обошелся без меня… Не слушай ее, Маран! При виде крови женщины теряют способность рассуждать здраво. С этим все нормально. Но я недоволен тобой. Ты не должен был позволять толпе расправиться с Изием…
– Как же я мог не позволить? У меня было всего несколько человек. Их убили бы вместе с Изием, если б они стали его защищать.
– Вмешался бы сам…
– Прости, мне было не до этого! Когда у человека на глазах падает, прошитый автоматной очередью, его друг… О своей ране я не говорю. Могу же я растеряться…
– Маран! – Поэт укоризненно покачал головой. – Я знаю тебя тридцать лет. Рассказывай свои сказки другим, они поверят, это правдоподобно. Но я… Чтоб ты чего-то не предусмотрел… Я знаю, ты рассчитываешь свои партии на двадцать ходов вперед. Ты не мог не учитывать такого варианта, он просто напрашивался. Если ты не принял против него мер, значит, ты сделал это сознательно.
Маран молчал. Поэт пристально смотрел ему в глаза.
– Я не подстраивал подобный вариант, если ты имеешь в виду именно это, – нарушил наконец молчание Маран. – Но ты прав, я его учитывал. И даже надеялся на него. Слишком опасно иметь за спиной живого Изия после десяти лет его безудержного восхваления и возвеличивания. Сколько фанатиков с готовностью закроют глаза на любую истину во имя своего упоительного заблуждения… да что говорить, разве пули, доставшиеся тебе, тебя не убеждают?
– Я вижу, свою партию ты рассчитал не на двадцать, а на сто ходов вперед, – сказал Ила Лес. – Что ж, с политической точки зрения все грамотно.
– А с человеческой? – мучительно вздохнул Поэт.
– Мы его не трогали. И никто в мире не упрекнет нас в том, что мы могли спасти его и не спасли.
– Верно. Но мы-то сами знаем… А я мечтал начать все сначала, чистыми руками…
– Маран! – сказал неожиданно Ила Лес. – Признайся честно, в твоей партии учтена фигура, которая носит имя Ила Лес?
Маран усмехнулся уголком рта, но не ответил.
– А если я скажу, что буду бороться против тебя?
– Почему?
– Ты сильный человек, Маран. Слишком сильный. Тебе никто не нужен. Ты все можешь и захочешь делать сам. Сам думать, сам решать… Но во мне ты ошибся. Пока я еще в твоей власти, вели посадить меня обратно в подвалы, ибо я буду бороться против тебя.
– Делай, что хочешь, Ила. Ты свободен. Можешь уехать хоть сейчас.
Ила Лес взглянул на него исподлобья, но ничего не сказал, а тяжело сел в кресло у постели Поэта.
Ника неслышно подошла к Дану.
– Я устала, Дани, – прошептала она чуть слышно. – Устала… От своей беспомощности, что ли?.. Я… Наверно, я чего-то не поняла, Дани… – Дан молча обнял ее за плечи. – Правда, Дани. Вначале мне все казалось ясным, а теперь… Знаешь, я была в башне вместе с Поэтом и Диной, и когда стали кричать «Убить Изия!», я абсолютно, ну абсолютно растерялась, не могла решить для себя, что правильнее… вру, я думала о том, что выгоднее, представляешь?
Открылась дверь, и в комнату вошел Ган.
– Маран! – сказал он неуместно бодро. – Приехал Тонака, хочет тебя видеть.
– Тонака? – Маран заколебался. – Я скоро вернусь, – сказал он наконец и торопливо вышел. В открытое окно было хорошо видно, как он с юношеской легкостью сбегает по ступенькам.
– Тонака в восторге от него, – сказал Ган, ни к кому не обращаясь.
– Тонака вряд ли придет в восторг так скоропалительно, – заметил Ила Лес скептически. – Но ты, я вижу, дал на старости лет этому мальчишке обвести себя вокруг пальца.
– Обвести себя вокруг пальца? – озадаченно нахмурился Ган. – В чем это выражается, скажи на милость?
– По-моему, ты готов поддержать его.
– А ты нет?
– Нет.
– Объясни.
– Он крупнее Изия. Не понимаешь? Он умнее и сильнее.
– Что ж тут плохого?
– Изия удалось свалить. Его не удастся.
– Да.
– И ты готов передать в его руки власть?
Дина Расти истерически рассмеялась.
– Вы мне смешны, ей-богу! Передать власть!.. За ним уже Наружная Охрана вместе с авторитетом Тонаки. Внутренняя Охрана давным-давно подчиняется ему больше, чем своему начальнику, только наивные люди вроде вас могут этого не знать. Многие уважали его, несмотря на его молодость и должность, а сегодня он всех купил… Когда мы попрятались, как трусы, мы все!.. он вышел и стал на виду, рискнул жизнью – но какова была ставка в этой игре! А кто не поддался на это, растаял, когда он встал на колени над Поэтом, подставив спину любому, кто вздумал бы нанести по ней удар. И вы говорите о передаче власти – ему? Да он взял сам эту власть, взял у вас на глазах, и попробуйте теперь отнимите ее у него! – махнув рукой, она наклонилась над Поэтом и стала вытирать платком его лоб.
В ухе Дана раздался серебристый звон. Тысячи раз он прислушивался к тишине, а тут не сразу среагировал, и только когда Ника инстинктивным жестом поднесла руку к виску… Звон повторился, а затем в слух Дана ворвалось шуршание и шипение эфира, и чей-то взволнованный голос произнес, вернее, прокричал:
