Текст книги "Степь в крови"

Автор книги: Глеб Булатов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Тогда, быть может, ты знаешь профессора Знаменского?

– Ису Викентьича?! – Минин оживился. – Как не знать! Вы знакомы? – Минин заметил пренебрежительное выражение на лице Зетлинга и понимающе усмехнулся. – Да, вам было бы трудно сойтись характерами. Он недолюбливает людей в форме, от меня отрекся, когда я ушел на фронт… После революции и первых беспорядков в армии я ушел из полка. Но в Москве шли митинги, кого-то непрестанно убивали, умер отец, и я уехал к тетке в Екатеринодар, дав слово больше не брать в руки оружие. Мы жили на северной окраине города, и ваши отряды, когда еще был жив Корнилов, доходили чуть не до нашего двора. Но я держал слово и не принимал в этом участие. Потом вас разбили, вы ушли на Дон, а осмелевшие большевики устроили в городе резню. Но я по-прежнему жил по-старому и не вмешивался… Пока одним вечером к нам не прибежала соседка, Алина Петровна, вдова купца второй гильдии, добрая приятельница моей тетки. Она была вся растрепана и в слезах, ничего не могла говорить и только умоляла пойти за нею. Я подумал, что грабители. Пришли к ней в дом, а там шесть или семь красноармейцев и еще какой-то хлыщ-недоучка. А дочка Алины Петровны, Леночка, моя ровесница, милая девушка, стоит вся красная и онемелая. Я спрашиваю этого хлыща, в чем дело, по какому праву он обижает женщин. А он, подлец, с наглой рожей сует мне помятую бумажку. Вот она, – Минин вынул из нагрудного кармана желтый листок и подал Зетлингу.

На листке машинописью значилось следующее:

«Мондатъ. Предявителью сего товарищу карасееву представляется право социализировать въгороде екатерин одаре пять душ девицъ возрастомъ отъ 1бти летъ на кого укажетъ товарищъ карасеев. Главком Иванцев».

– Вот… и этот хлыщ заявил, что социализирует Леночку по законному праву, то есть забирает и насилует… Я сперва опешил, а потом, когда спохватился, то ружье у меня уже выбили… Леночка вернулась через два дня. Тогда я еще был без сознания, и она ухаживала за мной, пока я не пошел на поправку. А потом исчезла. Ее искали и нашли на чердаке, там, где в детстве мы вместе мастерили голубятню. Повесилась. Вот так. Я нашел Карасеева, раскроил ему череп и бежал, добрался до партизан и с тех пор в Белом движении. А тетку мою и Алину Петровну большевики расстреляли перед самым падением Екатеринодара… Так что я в самом деле шпак, гражданский олух, интеллигент, и сколько людей из-за моей интеллигентности погибло! Потому так и набросился на несчастного Гутарева, расстрелять хотел, что сам был таким же, но себя ведь не расстреляешь…

Глава десятая, в которой на всякого хитреца находится довольно простоты

Дмитрий Родионович Зетлинг имел основания вполне довериться словам графа Гутарева, наконец выйти из тени и принять брошенный вызов. С его прибытия в Новочеркасск прошло довольно времени, чтобы найти ответы на многие вопросы. Зетлинг не бездействовал. Но, продвигаясь вперед наощупь, впотьмах, ведомый тонкой нитью отголосков фактов и неверных умозаключений, Зетлинг всякий раз сталкивался с непреодолимым препятствием. Он начинал сызнова, но заканчивал тем же. Зетлинг понимал, почти ощущал что-то важное, центр событий, очаг разгорающегося пожара… Но был бессилен доискаться истины.

Зетлингу было жутко от того, что уже сейчас придется вновь столкнуться с Аваддоном. В глубине души штабс-капитан хотел отсрочить этот момент. Но как бы заманчивы ни были увещевания Минина, он принял решение. Зетлинг плохо знал вес участия Никанора Ивановича в делах Аваддона, но их близкая связь была несомненной. И только молниеносность, как думал Зетлинг, могла принести успех предприятию. Впрочем, выбора не было. Ведь на карте стояла честь всего Белого дела, целесообразность самой Гражданской войны и всех кровавых жертв на бесчисленных ее фронтах.

Въехав в Новочеркасск почти одновременно с неудавшимся покушением на генерала Деникина, Зетлинг в первые дни расследования не обратил должного внимания на это происшествие. Он был слишком занят Машей и новизной своей роли. Безрезультатные допросы Михнова, Куцебы и Тишевского, гибель Глебова – все невольно столкнуло Зетлинга с мыслью о совсем других, могущественных силах, виновных в гибели посольства.

Зетлинг разыскал сослуживцев генерала Алмазова по боям в Одессе. Он расспрашивал о личных врагах покойного, возможных столкновениях или интригах против него. Но открытых недоброжелателей Алмазов, кажется, не имел, а интриги против него были столь успешны (сам он никак не противодействовал им), что в убийстве не было смысла. В результате этих интриг последние месяцы перед отправлением посольства генерал провел в бездействии, лишенный всякого достойного своего звания дела. Он отправлялся в Сибирь, рассчитывая занять видное место при Колчаке. Но, как говорили близко знавшие суть дела, и в Омске у Алмазова были расторопные недруги. Генерал был обречен на судьбу вечного посыльного между югом и востоком Белого архипелага.

Зетлинг пришел к выводу, что Алмазов не был опасен и гибель его, таким образом, не могла быть следствием вражды, тем более что при желании осуществить подобную задумку можно было действовать несравненно проще и тише. Зетлинг оставил версию о подоплеке гибели посольства и со всей энергией обратился к личности покойного Глебова. Он имел длительный и не лишенный взаимной приятности разговор с вдовой Лешковской. После этого Ульяна Сергеевна была снабжена достаточной суммой денег и покинула город, а Зетлинг прояснил для себя многое в разнузданной жизни поручика. Конечно же, Глебов не рассказывал своей возлюбленной всего, что произошло с ним в злосчастное путешествие на Каспий. Но глаз женщины внимателен, а ум способен улавливать и воссоздавать картину из отдельных разрозненных ее осколков. После беседы с Лешковской Зетлинг знал, что Глебов был в плену у большевиков и сыграл свою, пускай неясную, роль в гибели посольства.

Пожалуй, любой порядочный следователь Департамента полиции, следуя выработанному за годы чутью, ухватился бы за это открытие, развернул бы все в необразимых масштабах и обвинил в измене мертвого и бессловесного Глебова. На том бы и закончилось дело. Но Зетлинг был человек военный, исполнительный и совестливый. Не имея твердых оснований, он не мог себе вообразить, чтобы офицера могли взять в плен и выпытать у него сведения. А если б Глебов не пошел на уступки, но предпочел смерть? Исчезновение поручика неизбежно насторожило бы Алмазова, и захват посольства врасплох стал бы невозможен. А значит, кто-то отрекомендовал Глебова с той стороны его слабого характера, о которой знали лишь близкие ему люди, Лешковская и Тишевский.

Но полковник Тишевский был слишком неуязвим для Зетлинга и слишком походил всем своим образом и характером на предателя, чтобы действительно быть таковым. Было и другое опровержение возможной измены Тишевского. Он не пользовался расположением полковника Вершинского и оттого не должен был и не мог знать о целях предстоящей экспедиции. Его задача была проста – подобрать надежных людей и передать их в распоряжение генерала Алмазова.

Полковник Тишевский обладал могущественными покровителями в штабе, и запугивать его дальше было невозможно. Зетлинг вновь зашел в тупик.

Но штабс-капитан не отчаивался. Он знал, любое преступление оставляет след. Записка, обнаруженная в подкладке на теле поручика Глебова, открыла перед следствием новые горизонты. Но Зетлинг не спешил в «Соловей-разбойник», да и не было ему нужды ходить в этот отвратительный притон. Всеми темными делами в нем, как выяснил Зетлинг, заправлял помощник управляющего, в прошлом воронежский анархист Иван Степцов. Это был широкоплечий, долговязый, рыжий детинушка сорока лет, холостой и вороватый. Он приторговывал кокаином, во втором этаже трактира держал дом терпимости, а при нужде самолично развозил мамзелек по квартирам заказчиков. Прислуга и управляющий побаивались Степцова и ни за что не выдали б его.

Степцов был человек самоуверенный, во всем он чувствовал за собой твердую поддержку. Да и старый опыт революционной борьбы – эксы, убийства и налеты – не прошел для него даром. Это был человек отчаянный, и запугать такого, даже свирепостью Минина, было немыслимо. Купить Степцова было невозможно, убивать – бессмысленно, забыть о нем – опасно. Зетлинг оказался в тупике.

Над входом в здание бывшего жандармского управления на ярком утреннем солнце блестела медная табличка: «Государственная стража». Зетлинг поднялся на широкое и покатое каменное крыльцо и, отдав честь караульному, прошел внутрь. В центре овальной залы располагался стол и две кособокие тумбы. За столом сидел офицер в походной форме. Он имел вид невыспавшегося человека и грустно взирал на входную дверь.

– Вы к кому? – спросил он Зетлинга.

– У меня заявление по уголовному преступлению.

– М-м, – промычал дежурный, – ну, проходите в комнату для посетителей. Первый раз здесь? Анна Михайловна, проводите господина штабс-капитана.

На зов дежурного вышла румяная и улыбчивая женщина.

– В комнату для посетителей? – спросила она у дежурного и, получив утвердительный ответ, обернулась к Зетлингу: – Идемте. Но вам придется немного подождать, покуда я схожу за следователем. У вас заявление по уголовному делу? Хорошо. Проходите, – она открыла перед Зетлингом дверь, указала на пуф перед журнальным столиком и писчие принадлежности. – Покамест напишите заявление. По обычной форме, но возможно короче, только суть происшествия.

Она вышла, и оставшийся в одиночестве Зетлинг взялся за бумагу и ручку. Через несколько времени дверь в комнату отворилась. Внутрь вошел полный, с проплешиной и угрюмым лицом, следователь. Он был облачен в жандармский мундир без погон.

– У вас заявление? – глухим баритоном спросил следователь. – Моя фамилия Игнатьев, Пал Саныч. Игнатьев, да-а. Прошу, излагайте по сути, а если возникнут вопросы, я вас прерву. О, вы уже написали заявление, хорошо.

Следователь Игнатьев был человеком уставшим. Он утомился от вечных неурядиц, неразберих и суеты. С благодарностью вспоминал он былые годы своей службы, когда порядок и субординация были превыше всего. Теперь же все рухнуло, смешалось и больно кололо Пал Саныча своею несуразностью и бездарностью.

– Да, у меня заявление по уголовному делу…

– Уголовное или нет, это уж мы сами разберемся. Вы излагайте.

– Моя фамилия, – Зетлинг назвал первую фамилию, пришедшую в голову, – Голицын…

– Князь? – Игнатьев оживился. Он чтил старую имперскую аристократию, испытывая трепет перед древностью неизменных традиций.

– Нет. Дальний родственник. Впрочем, дворянин. Я служу в Самурском полку, сейчас в отпуске по ранению, прибыл в Новочеркасск… Дело, собственно, вот в чем. Мне стало известно, что служащий трактира «Соловей-разбойник» Иван Степцов, в прошлом анархист и экспроприатор, занимается незаконными делами. Из-под полы он торгует кокаином, во втором этаже упомянутого трактира содержит притон…

– Притон? – с драгунским прононсом переспросил Игнатьев.

– Именно. Дом терпимости. В самом трактире нередки случаи ограблений, убийств и пьяных драк. Все это происходит под покровительством Степцова.

– Но он, вероятно, действует не в одиночку?

– Этого я не знаю, но, должно быть, так.

– То есть налицо бандитская шайка… Я слышал об этом трактире, – Игнатьев грузно поменял позу, облокотившись на стол. – Но тоже все недоброе… У вас есть еще что добавить?

– Думаю, нет. Конкретные факты мне неизвестны, но я надеюсь, что вы сами проясните действительное положение вещей.

– Бесспорно. Благодарю за информацию. Ваше заявление мы подошьем к делу и примем должные меры.

Зетлинг выразил свою признательность.

– Вот и ладно, – Игнатьев пробежал глазами написанную Зетлингом бумагу. – Только подпишитесь здесь, внизу.

Зетлинг взял лист и аккуратно вывел: «Капитан Голицын».

– Благодарю, – следователь протянул Зетлингу руку, – найдете выход из здания? Вот и ладно, всего доброго.

Эта беседа произошла точь-в-точь за сутки до памятного читателю разговора ротмистра Минина с есаулом Куцебой в трактире «Соловей-разбойник». Прошедшие после этого встречи Куцебы с Никанором Ивановичем, его же с Тишевским и, наконец, Никанора Ивановича и Тишевского возымели итогом гибель несчастного полковника. Но за день до того, когда полковник, вовсе не ведая о неотвратимо подступающем конце, трудился в своем кабинете, когда есаул Куцеба нес караульную службу на подступах к штабу войск, а Никанор Иванович пропадал невесть где, Государственная стража отреагировала на заявление Зетлинга.

Через час после ухода штабс-капитана отряд из трех юнкеров во главе со следователем Игнатьевым на двух пролетках подъехал к трактиру «Соловей-разбойник». Тут же, застигнутый врасплох, Иван Степцов был схвачен. При нем, к удовольствию следователя, обнаружили кинжал и пакетик с кокаином, а во втором этаже трактира – несколько томных барышень вполне определенной профессии. После чего все задержанные были доставлены в участок, а вещественные доказательства систематизированы и приложены к делу. Начались допросы. Служащие трактира, как Игнатьев ни ухищрялся, ничего не показали против Степцова. Но барышни из заведения оказались более пугливыми, и к шести часам вечера Иван Степцов был разоблачен совершенно и заперт в камере без надежды на оправдательный вердикт назначенного на следующий день военного суда.

Довольный собой, следователь Игнатьев собирался уже отправиться в кабачок и пропустить стакан-другой вина, как произошло неожиданное…

На другое утро Зетлинг вошел в помещение Государственной стражи, решительным жестом приветствовал дежурного и, не оборачиваясь, направился в глубь здания. У встречного служащего в бежевом сюртуке и позолоченных очках он осведомился о следователе Игнатьеве, узнал, что тот должен быть в следственной части, и поднялся на второй этаж. Пространства второго этажа занимали кабинеты следователей, вытянутые вдоль длинного и мрачного коридора. Холл был освещен тремя высокими и узкими окнами с отворенными форточками. Здесь курили, пили сельтерскую и беседовали чины Государственной стражи. Зетлинг прошел по коридору и на одной из табличек увидел желанное: «Следователь П.А. Игнатьев».

Зетлинг вошел без стука. Пал Саныч сидел на высоком стуле с точеными тонкими ножками и овальной, обитой бархатом спинкой. Он опирался локтем на подоконник и глядел в окно.

– Рад приветствовать, – Зетлинг фамильярно улыбнулся и, подойдя к Игнатьеву, сжал его теплую ладонь двумя руками, – вы меня помните? Вчера мы имели беседу о Степцове, Иване Степцове, служащем трактира…

– Помню, – сухо ответил Игнатьев.

– Это хорошо. Я, собственно, выкроил минутку и зашел узнать, как продвигается дело. Вы уже приняли меры?

– Принял.

– Что-то не так? – Зетлинг деланно насторожился. Он уже успел заглянуть в «Соловей-разбойник» и знал, что вчера Степцова арестовали и что он был уличен, но вдруг, по странной и необъяснимой перемене, был отпущен на свободу.

– Мы приняли надлежащие меры, но были вынуждены отпустить Степцова за недостатком улик, – Игнатьев говорил неохотно и тщетно пытался взять в толк, что именно нужно этому странному посетителю.

– Как?! По моим сведениям, улик было достаточно, но вы его отпустили! Я все-таки хочу знать, что произошло! – Зетлинг возвысил голос и требовательно напирал на Игнатьева.

Пал Саныч сам был далеко не в восторге от происшедшего, но менее всего ему хотелось теперь оправдываться в том, что от него вовсе и не зависело. К тому же он таил обиду на Зетлинга, который своим несвоевременным и опрометчивым заявлением поставил его, Игнатьева, в глупое положение.

– Степцов был отпущен по особому распоряжению. Это все, что я могу сказать. Было особое распоряжение, и я его исполнил. Прошу меня извинить, но я занят.

Игнатьев встал, желая показать посетителю, что не может более говорить и что всякому хамству есть предел. Но Зетлинг схватил Игнатьева за ворот рубахи и прижал к стене:

– Чье распоряжение?…

Игнатьев ошалело выпучил глаза и беззвучно зашевелил губами.

– Я тебя спрашиваю?! – Зетлинг сильнее сдавил горло следователю, давя кулаком на кадык и неотрывно сверля его глазами. – Отвечать!

– По особому распоряжению, – прохрипел Игнатьев, – по распоряжению полковника Вершинского…

Глава одиннадцатая, в которой происходит расправа

Зетлинг знал довольно, чтобы решиться на действие. Он не испытывал страха, но нахлынувшее безразличие и вдруг, невесть с чего, проникнувшая в сердце ностальгия парализовали его волю. Чувства его притупились, и он безропотно шел к неизбежному. Будь наш штабс-капитан человеком суеверным, он бы подумал, что это не к добру и, быть может, даже последовал совету Минина и отложил бы дело. Но он был верен себе и почитал долг превыше страха.

Зетлинг был человеком циничным. Мир вокруг него был циничен, и, чтобы не пропасть в нем, ему приходилось сохранять себя за ширмой презрения к смерти, жизни и слабостям других людей. Это была маска. Пускай его истинное лицо, образ его души, выцвело и стало серым, но это была единственная возможность сохранить хоть что-то. Зетлинг не презирал людей. Он относился к ним с иронией, но всегда держался чуть поодаль. Люди воспринимали это превратно, они слишком тяготились своими слабостями, чтобы открыто признать порок в себе. А те, что признавали, были худшими из лицемеров, потому что не верили себе, но делали это единственно из внешней подражательности Христу, из единого желания показать всем свое смирение. Подобный тип Зетлинг недолюбливал. Он не терпел святош и тихонь, потому что сам таким не был. В глазах штабс-капитана люди этих двух типов были самыми коварными и злыми. В них были скрытность и страх, такие били в спину и тотчас же принимали прежний благообразный вид, молитвенно складывая руки. Эту породу Зетлинг боялся.

В глазах штабс-капитана последний хам и подонок, но открытый, был чище и честнее благолепного морализатора с прыщавой совестью. Зетлинг любил открытых и ярких людей. Ему по душе был Минин, с его залихватской удалью и скорбью в глубоких глазах. Зетлинг давно отрекся от прежних идеалов дружбы, но этот человек был ему другом.

Время близилось к шести часам пополудни. Зетлинг и Минин благополучно дошли до Крещенского спуска, пересекли его и переулками вышли на дальние оконечности Платовского бульвара. Через дорогу стояло громоздкое серое пятиэтажное здание. Это была гостиница «Дон». У дверей и во внутреннем дворе коптили автомобили, шоферы и кучера курили поодаль, а у самого входа седой генерал назидательно беседовал с несколькими штаб-офицерами.

Зетлинг и Минин вошли. В фойе их встретил щеголеватый распорядитель и осведомился:

– Что господам угодно?

Зетлинг ответил, что их ждут в пятом номере и что он хочет заказать бутылку вина. Распорядитель учтиво наклонил голову и предложил господам офицерам подняться в пятый этаж, а что до вина, обещал сей же час все исполнить. На удивление Зетлинга распорядитель с неизменной учтивостью пояснил, что в их гостинице нумерация апартаментов начинается с верхнего, пятого, этажа. За этим он откланялся, что-то приказал горничной и занялся новыми посетителями.

– Я думаю, тебе лучше идти одному. Будет вернее, если я останусь здесь. В конечном итоге это твое дело и тебе нужно разрешить его самому.

– Да, верно, – Зетлинг утвердительно кивнул головой, – мне есть о чем потолковать с этим господином. У нас с ним старые счеты.

– Если возникнут затруднения, стреляй, я сейчас же поднимусь к тебе.

Зетлинг поднялся на пятый этаж и, осведомившись у горничной о расположении номеров, оказался перед дверью с медной цифрой «5». Зетлинг надавил на бронзовую выскобленную ручку и отворил дверь. Из номера доносились звуки «Ноября» Чайковского. Фортепьяно было не хорошо, но игравший бил по клавишам с такой силой и энергией, что переливы острого холодного дождя и промозглый ветер носились по комнате. Зетлинг бесшумно закрыл дверь и вошел в гостиную. Здесь за фортепьяно, стоявшим подле распахнутого настежь окна, спиной ко входу сидел мужчина. Он был одет по-домашнему, в тапочках, в гимнастерке с широко расправленным воротом и открытой мускулистой грудью без креста. Это был Никанор Иванович.

Зетлинг остановился у порога и, скрестив руки на груди, в задумчивости заслушался музыкой. Закончив играть, Никанор Иванович положил ладони на клавиши фортепьяно и с силой надавил на них. Инструмент издал несуразный скрипучий стон.

– Вам нужно быть аккуратнее, дорогой друг, иначе даже самая радостная встреча будет омрачена вследствие ее неожиданности.

Никанор Иванович быстро обернулся на слова Зетлинга, вздрогнул и сейчас же взял себя в руки.

– А, это вы, – сквозь зубы, со злобой проговорил он. – Не скажу, что рад. Но вынужден признать, что встреча эта была неизбежна. Но не стойте же на пороге, – Никанор Иванович указал на огромный черный с позолотой диван.

– Неужто? А я, право, совсем не рассчитывал вас видеть больше. Но, должно быть, судьба, или рок? Вы верите во что-нибудь такое, вроде предопределения или чьей-нибудь высшей воли?

Зетлинг не обратил внимания на приглашение Никанора Ивановича, но решительно прошел в другой конец комнаты, где на журнальном столике лежали маузер, кобура и нагайка. Зетлинг взял за спинку черный с темно-зеленой обивкой стул, поставил его перед столиком и сел так, чтобы отделить собою пространство между Никанором Ивановичем и его оружием.

– Боитесь? – Никанор Иванович скривил презрительную гримасу. – Не нужно было тянуть, а расправиться с вами сразу. А лучше еще в Питере. Но тогда ваш доброхот и благожелатель сорвал все дело… Но что там говорить? Верю ли я в высшие силы, спрашиваете вы? Раньше верил. А сейчас – к чему! Существуй они, никогда бы не могло произойти того, что происходит на наших глазах. Вы были в застенках ЧК? Вам посчастливилось. А я был. Даже более – именно я создал их. И если я смог сделать это, то ничего нет. Все выдумки. Нас никто не любит и никто не предостерегает от ненужного шага. А это означает лишь одно – что ничего нет. Мы просто эффект эволюции, мы паразиты, а коли так, то нужно быть достойными своего звания. Вы не согласны?

Никанор Иванович скрестил руки на груди, хотя внешний вид его мало выдавал кипучую работу мысли. За время своего монолога он успел перебрать все возможные варианты спасения, и все они казались ему безнадежными. Он чувствовал, что единственный выход состоит в том, чтобы открыто бросить вызов Зетлингу. Никанор Иванович был сильным человеком, он был храбр, и он знал, что Зетлинг не станет стрелять, сочтя это подлым. Но эту-то возможность Никанор Иванович отверг первой и бесповоротно. В его сердце был страх, и более всего от осознания своей неправоты. Он не чувствовал за собой правды и в этой схватке был заранее ущербен.

– Странно рассуждать так. Мне грустно от ваших слов, – Зетлинг огорченно скривил губы. – Ваш господин, Аваддон, столько поведал мне о высшей миссии и о вашей избранности, что я уповал услышать другое.

– Наши пути разошлись.

– Тем более странно, ведь есть такие места, откуда невозможно уйти, – Зетлинг вопросительно взглянул на Никанора Ивановича. – Действительно странно то, что вы еще живы.

– Вы мало знаете, но судите умело. Жизнь сложнее, чем представлял ее себе мой бывший товарищ.

– Господин, – поправил Зетлинг.

– Пускай господин, бывший господин. Будь все дело в борьбе добра и зла, давно бы зло победило. Но есть нечто чуждое этим крайностям. Я сторонник умеренности во всем.

Нагловатый, хамский тон Никанора Ивановича раздражал Зетлинга, рождая у него омерзение к собеседнику. Зетлингу казалось, что достойный человек в таких крайних обстоятельствах должен вести себя иначе.

– К чему эта ложь? Вы жалкий тип, понабравшийся апломба у своего хозяина, предавший его и возомнивший себя величиной. В вас и во всем, что вы делаете, есть что-то гнилое.

– Вы нравоучать сюда явились! – Никанор Иванович в гневе вскочил, но, встретив взгляд Зетлинга, вынужден был сесть на прежнее место. – Вы можете меня обвинять и судить, но не имеете права оскорблять.

– Помилуйте, неужто вы полагаете, что я буду мараться такой грязью? Такой мерзостью? В специальных службах найдутся костоломы старой закалки, которые очень скоро вернут вас к реальности.

– Живым я вам не дамся.

– Безнадежно. На это у вас не хватит духу, – Зетлинг презрительно ухмыльнулся. – Впрочем, коли желаете – прыгайте в окно. Высоты довольно, чтобы все закончилось мгновенно.

Никанор Иванович исподлобья посмотрел на Зетлинга, на раскрытое окно, прикусил нижнюю губу и, посомневавшись, спросил:

– Что же вы мне предлагаете?

– Ничего.

– Но зачем вы пришли?

– Побеседовать. Поймите, дражайший Никанор Иванович, вы мне не нужны ни в коем разе. Ничего нового вы сказать не можете, вы жалкая тень своего хозяина и не интересны мне. Что до гибели посольства генерала Алмазова, то я знаю достаточно и в вас не нуждаюсь. Наш общий друг полковник Вершинский получит по заслугам, а с вашим исчезновением угроза измены исчезнет сама собой. Потому мы с вами можем расстаться без обиняков и сожалений. Правда?

Зетлинг устал от разговора. Он ощущал тошнотворную гадливость к этому холеному, самоуверенному, наглому, беспомощному человеку. Никанор Иванович был виновником гибели посольства и в нем сосредоточивалась угроза Белому движению; он, наконец, своим тлетворным влиянием развращал людей, вынуждал их совершать то, о чем раньше они бы и не помыслили.

– У меня к вам лишь один вопрос, – Зетлинг словно вспомнил о чем-то важном. – Какую роль во всей этой истории играл Глебов? Я бы не стал просить вас, но все прочие участники тех событий канули, надо полагать, в небытие и, кроме вас, никто не разрешит моего любопытства.

– Глебов мертв, а я обречен, так что скрывать нечего. Мы взяли его в плен в Петровске и вынудили оказать нам небольшую услугу. Он убедил генерала Алмазова, наивной души был человек, воспользоваться услугами одного капитана… Но вы с ним знакомы, конечно. Когда-то он сыграл слишком огромную роль в вашей судьбе и судьбе очаровательной Марии Александровны.

– Ваш брат.

– Точно так. Собственно, и все. После захвата посольства Глебов был пленен нами, но бежал.

– И вы убили его, чтобы он вас не выдал?

– Конечно, нет. Он не мог выдать меня, ведь тогда б ему пришлось рассказать и о своей неприглядной роли во всей этой истории. Но убили его действительно потому, что он много знал. Это сделал хорошо вам известный господин. Будучи в плену, Глебов стал свидетелем одной сцены… и узнал о роли этого господина в гибели посольства.

– Полковник Вершинский?

– Как вы догадались? – Никанор Иванович рассмеялся сухим карканьем, но вдруг принял надменный вид и, проницательно заглядывая в глаза Зетлингу, заговорил тихо и медленно: – Капитан, отпусти меня. Я больше не вернусь в Новочеркасск и больше не стану работать на большевиков. Вспомни, как мы с братом спасли жизнь тебе и Петлицкой. Ты должен быть благодарен нам.

– Ты говоришь глупые вещи. Ты, жаждущий крови, тогда не испил ее, потому что тебе помешал твой хозяин. Теперь ты ждешь от меня благородства? И я явлю его. Ты обречен провести остаток своих дней в гнилой каменной яме в пытках и постоянном ожидании казни. Но я даю тебе шанс достойно закончить свои дни. Это единственная возможность для тебя. За дверью ждут и скоро войдут сюда. Но видишь окно? Я не стану тебе мешать.

Никанор Иванович встал, подошел вплотную к окну и, опершись на подоконник белыми дрожащими ладонями, выглянул наружу. Окно выходило на мостовую в нескольких шагах от парадного входа в гостиницу. Внизу, чуть поодаль, стояла коляска, в которой сидела женщина в розовой фетровой шляпе. Кучер вполголоса покрикивал на лошадей, затеявших игру и кусавших друг друга в шею. Прямо под самым окном стоял казак и, весело смеясь над неловким кучером и беспокойными лошадьми, своими колкими замечаниями старался привлечь внимание женщины в коляске.

Никанор Иванович отстранился от окна, обернулся к Зетлингу, неподвижно сидящему со скрещенными и вытянутыми ногами.

– Вы твердо решили арестовать меня в противном случае?

– Да. И я бессилен изменить это решение.

– Что же вы… – Никанор Иванович хотел еще о чем-то спросить, но передумал и повернулся к окну.

В коляску сел мужчина в штатском, обнял дожидавшуюся его женщину и приказал кучеру трогать. Коляска покатила по мостовой, выехала на бульвар и смешалась с веселым потоком пеших и конных.

Неуклюже подгибая колени, Никанор Иванович вскарабкался на подоконник, правой рукой взялся за раскрытую раму и подался вперед. Он стоял в самом оконном проеме, бледный, с дрожащими руками.

Никанор Иванович лгал Зетлингу. Он верил в Бога, но был слишком обижен на Творца, чтобы признать это и тем более чтобы любить Его. Но что Никанор Иванович не мог побороть в себе и что рождало в нем еще большую, бессильную и загнанную злобу, то был страх. И сейчас, когда он стоял в окне, два эти чувства боролись в нем, сцепившись намертво.

Позади, за спиной, Никанор Иванович ощущал холодные глаза Зетлинга, пытки и позорную смерть. Впереди, под ногами, лежала встреча с неизвестным, но уже явственным. Впереди ждала расплата.

Он колебался, качаясь грудью вперед, опуская взгляд на мостовую, отстраняясь, даже отступая назад, на снежно-белый и широкий подоконник. Вдруг он повернулся лицом в комнату, оскалился и, бросив: «Будь ты проклят!» – не оборачиваясь, упал вниз.

В комнату дошел глухой звук удара тела о камни и последовавшие тотчас испуганный женский крик и свист городового. Зетлинг энергично встал, подошел к фортепиано, ударил ладонями о клавиши, родив ржавый утробный стон, и вышел.