Текст книги "Женщины времен июльской монархии"

Автор книги: Ги Бретон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Получив столь счастливое известие, она просто в себя не могла прийти от изумления и оттого самым спешным образом последовала за своим проводником.

По прибытии ей было сказано подождать, но принц недолго медлил и скоро вышел к гостье навстречу; от нетерпения добраться побыстрее до некоторых ее прелестей, о которых он все это время грезил, принц не обратил внимания на лицо своего нового завоевания, а лишь пожирал глазами и руками все остальное и, судя по всему, «остальное» оказалось настолько в его вкусе, что дальнейшее доставило ему громадное удовольствие и заставило его многократно испытать минуты величайшего сладострастия…

…Он было собрался с еще большим жаром повторить испытание и второй, и третий раз, но тут кто-то сильно постучал в дверь его спальни. Это оказался Бачиоки, который неожиданно обнаружил ошибку по сильного и теперь явился с танцовщицей.

– Принц, – сказал он через дверь, – вы оказались жертвой ошибки; мы немножко перепутали… Теперь я привел ту, которая получше: я привел хорошенькую танцовщицу… А та, что у вас сейчас, – всего лишь ее толстуха-сестра!

Но Бачиоки пришел в неподходящий момент и стучал напрасно: принц находился в состоянии полного блаженства и ничего не слышал.

Наконец после нескольких минут ожидания дверь в спальню открылась. Галантный меркурий стал путаться в извинениях, не зная, как испросить себе прощение.

Луи-Наполеон улыбнулся, затем, отослав молодую особу, которой только что наслаждался, предложил войти вновь прибывшей и в еще не остывшей постели самым очевидным образом выразил ей свою глубочайшую симпатию…»

Эта история мгновенно облетела буквально всех, от дворцов до хижин, и надо сказать, что простой народ после этого проникся еще большим восхищением своим необыкновенно галантным президентом…

РАШЕЛЬ ВЛАСТВУЕТ В ЕЛИСЕЙСКОМ ДВОРЦЕ

Она превратила президентскую постель в маленький театр, где выступала, если можно так выразиться, с поднятой ногой…

Д-р Жан Герино

Маленькие танцовщицы из Оперы послужили лишь закуской для Луи-Наполеона. Однако, возбудив свой аппетит этими легкими закусками, он очень скоро пожелал отведать более пряной пищи и обратил свой потухший взор на великих актрис своей эпохи. Дядя Луи-Наполеона был любовником м-ль Жорж. Сам он пожелал выступить в той же роли при Мадлен Броан.

Знаменитой комедийной актрисе в то время было семнадцать лет. Она была не только прелестна, но обладала еще и искрящимся остроумием. Весь Париж то и дело повторял сказанные ею остроты.

Однажды, когда она сообщила о своей помолвке приятельнице, та, рассчитывая ее задеть, сказала:

– Мне давно известно, что твое будущее – это мое будущее в прошлом.

– О, мадам, – нежно проворковала в ответ Мадлен Броан, – поверьте, я и не надеялась найти мужа, которого вы бы не знали раньше…

Как-то вечером, на улице д'Антен, когда к ней подошел некий весьма предприимчивый господин, который до этого довольно долго следовал за ней, она сказала сухо:

– Вы ошибаетесь, месье, я – честная женщина.

Но потом, кинув взгляд на незнакомца, оказавшегося очень красивым молодым человеком, добавила со вздохом:

– Поверьте, я бесконечно сожалею.

В другой раз, в гостиной, рассказывая собравшимся какую-то историю из собственной жизни, она слишком быстро перешла к другому эпизоду, и тогда друзья запротестовали и стали требовать подробностей. Мадлен упорно отказывалась. Одна дама, несколько уязвленная и к тому же плохо воспитанная, сказала ей:

– Наверное, мадам, это что-то слишком уж гадкое, если вы так упорно скрываете подробности случившегося.

Мадлен Броан ответила, улыбаясь:

– Не думаете ли вы, что я ношу одежду, чтобы скрыть недостатки своего телосложения?

Однажды вечером при выходе из театра кто-то из ее приятельниц сказал с несколько ехидной интонацией:

– Знаете ли вы, моя дорогая, что вы на самом деле куда лучше, чем ваша репутация? Мне говорили, что вы злая…

– О, – ласково ответила Мадлен, – что бы мы делали, если бы пришлось верить всем… Мне, например, говорили, что вы добрая…

Ее острый ум проявлялся буквально в каждом случае. Друг, с которым она жила, заметил ей однажды, что она слишком много тратит, и она пообещала вести тетрадку с записями своих расходов. В тот же вечер она приступила к делу и записала:

Подала бедняку……. 5 фр.

Корм для птичек….. 0 фр. 10

Разное……………. 1000 фр.

Принцу-президенту все это было известно. Он также знал, что в Мадлен Броан все было соблазнительно и что в ее глазах, груди, ногах было столько же ума, сколько в голове. Поэтому он подумал, как было бы неплохо заманить к себе в постель эту изысканную девушку, которую каждый вечер желали тысячи приходивших в театр зрителей.

Для начала он послал к ней своего верного Флери. «Главный распорядитель президентских удовольствий» вернулся в Елисейский дворец с мрачным лицом.

– Она отказывается прийти пообедать с вами наедине и швырнула мне в лицо конверт, который вы просили ей передать. Она была просто в ярости и сказала, что не продается .

Принц-президент закурил сигарету и, не говоря ни слова, пошел прогуляться по парку.

Вечером, несмотря на правительственный кризис, длившийся уже шестой день, во дворце Сен-Клу был устроен обед. Виконт де Бомон-Васси, присутствовавший на этом обеде, рассказывает, как переживал свою неудачу Луи-Наполеон:

«Обед прошел невесело; принц был явно озабочен, и правительственный кризис, который мы тогда переживали, вполне объяснял, как мне казалось, эту озабоченность, следы которой явно читались на его бледном лице. Как же я был далек от истинной причины его состояния! Только потом я узнал, что было предметом его размышлений в тот вечер, а главное, что это не имело ничего общего с политикой. Какой же он все-таки странный и непостижимый исторический персонаж! В то время как все думают, что он поглощен важными государственными делами, принц, оказывается, думал лишь о категорическом отказе этой известной актрисы (факт и впрямь крайне редкий) и о том, что предпринять, чтобы взять блистательный реванш с какой-нибудь другой не менее значительной актрисой .

Этой «другой» предстояло стать маленькой смуглой израильтянке, наделенной, однако, исключительным талантом.

Ее звали Рашель.

Великой трагедийной актрисе было тогда тридцать лет. Принц-президент, не раз аплодировавший ей еще в Лондоне, куда она приезжала в 1845 году, поручил своему неизменному Флери пригласить актрису на обед в Елисейский дворец.

Рашель пришла и покинула дворец только на следующее утро.

Эта легкая победа вернула уверенность Луи-Наполеону. Гордый своей удачей, он стал регулярно приглашать ее во дворец, и очень скоро Рашель без особого труда превратилась в завсегдатая елисейских гостиных. На эту тему есть свидетельство Арсена Уссе. Писатель был приглашен в президентский дворец и встретил там Рашель, чувствовавшую себя вполне свободно. Послушаем его рассказ:

«Когда я приехал в Елисейский дворец, меня ввели в первую гостиную, потом во вторую, потом в третью, где я увидел идущую мне навстречу с улыбкой м-ль Рашель. Было полное впечатление, что она здесь как дома. Впрочем, разве она не везде себя так чувствовала? Но, как оказалось, с некоторых пор она была здесь „хозяйкой дома“.

Принц-президент был человеком ветреным. После Рашель ему захотелось познакомиться с Алисой Ози, обаятельной девушкой, блиставшей в театре «Варьете». Алиса уже была или собиралась стать любовницей Теофиля Готье, Теодора де Банвиля и художника Шассерио, который только что написал с нее картину «Спящая нимфа».

Она была страшно польщена приглашением президента Республики и примчалась в Елисейский дворец вслед за Флери.

После ужина Луи-Наполеон попросил ее предстать перед ним в том виде, в каком она позировала Шассерио. Молодая женщина покорно подчинилась. И тогда принц отнес ее на софу и на некоторое время забыл о достоинстве, которое неотделимо от обязанностей президента Республики…

Алиса Ози больше не вернулась в Елисейский дворец. Через несколько дней после ее посещения Луи-Наполеон нашел на своем письменном столе гравюру довольно фривольного содержания, которая заставила его задуматься. Гравюра представляла молодую комедиантку, совершенно обнаженную, в галантной компании, при этом обе руки ее заняты. Подпись гласила: «Кутящая Ози с полными руками…»

Принц-президент решил впредь обращать свои взоры только в сторону светских женщин…

Верный Флери, бывший главным устроителем всех забав принца-президента, занялся выискиванием грациозных созданий, главными достоинствами которых должны были быть упругая грудь, приятной округлости ягодицы, темперамент раскаленных угольев и имя, принадлежащее высшему свету.

Но удалой адъютант, к сожалению, с трудом различал свет и полусвет. И потому однажды вечером привел в Елисейский дворец некую м-ль де Б., дочь колбасника с улицы Сен-Виктор, у которого благодаря щедрости некоторых господ была довольно богатая упряжка. Его дочь без малейших колебаний распорядилась прикрепить к своей карете герб. Эта псевдоаристократка тщилась казаться настоящей и напускала на себя важный вид, от которого в частной жизни ей мало что удавалось сохранить.

Встреча с Луи-Наполеоном была приукрашена довольно живописным инцидентом. Вот как об этом рассказала молодая женщина на следующий день в кругу друзей, один из которых записал ее рассказ в своих «Мемуарах».

«Вы все знаете Флери, адъютанта президента Республики. Так вот, господа, этот важный человек вчера похитил меня между одиннадцатью часами и полуночью. Карета похитителя везла меня таинственным путем, пока мы, наконец, не въехали в парк; вскоре я предстала перед самым высокопоставленным и самым могущественным человеком нашего времени. Нам подали совершенно изысканный ужин. Ах, если бы вы только знали, какой любитель выпивки этот высокий и могущественный человек! Я, конечно, сразу поняла, чего он. хочет от меня. Поэтому не стала ломаться и сделала все, что было в моих силах, а так как по части подобных удовольствий он не терпит, как я поняла, никаких ограничений, то и постаралась обеспечить ему столько наслаждения, сколько он мог пожелать. Он у меня дошел до полного изнеможения. Потом мы еще немного выпили, и тут меня неожиданно прихватила маленькая нужда. Да, вот именно, мне безумно захотелось пипи. В такие минуты я обычно не особенно стесняюсь.

– Мой принц, – сказала я ему, – не желаете ли подойти к окну и спеть песенку королевы Гортензии…

Не понимая, почему мне вдруг взбрело в голову послушать песню, сочиненную его матерью, он, однако, подошел к окну и запел своим довольно красивым басом.

Пока он пел известный вам приятный романс, барабаня пальцами по стеклу, я подошла к ночной тумбочке, всегда стоящей у изголовья, открыла ее и облегчилась. Заметив мою уловку, президент расхохотался так, что минут пятнадцать держался за бока. Когда же успокоился, то открыл свой секретер и сказал мне:

– Возьми, ты такая смешная, что заслуживаешь двойного вознаграждения…

И дал мне десять тысяч франков .

Несмотря на то, что эта неожиданная сцена очень его развеселила, будущий император постарался поточнее объяснить Флери, чего он хочет в будущем, а именно, подлинных светских женщин. Тогда адъютант стал всматриваться взглядом знатока в более избранные круги, а тем временем принц-президент и сам вел свою маленькую охоту. В результате столь мощных усилий в президентскую постель удалось уложить очаровательную маркизу де Бельбеф.

Эта связь длилась несколько месяцев, и Луи-Наполеон в восторге оттого, что может проявить себя с дамой из хорошего общества, не позаботился о том, чтобы скрыть узы, связывающие его с красивой маркизой. Даже напротив того. Вьель-Кастель рассказывает, что 15 августа на балу, проходившем в замке Сен-Клу, многие видели, что президент «хватал за ляжки г-жу де Бельбеф и что та при этом не казалась ни удивленной, ни взволнованной».

Скорее всего она уже привыкла к этому в частной жизни.

По истечении какого-то времени Луи-Наполеон, по-прежнему сохранявший нежные чувства к мисс Говард, без которой все для него сложилось бы совсем не так, как сложилось, оставил маркизу де Бельбеф и стал любовником леди Дуглас «. Ему казалось, что, наслаждаясь с англичанкой, он чуточку меньше обманывает нежную Херриэт. Но все привязанности Луи-Наполеона оказывались кратковременными. У него было такое же ветреное сердце, как и у его матери. В один прекрасный день он прогнал прекрасную леди, и все его помыслы сосредоточились на графине де Гюйон.

Эта молодая женщина отличалась легкой походкой и говорливостью. Любовь и ее окрестности, как любил говорить Виктор Гюго, были для нее поистине навязчивой идеей. А говоря еще точнее, она не могла думать ни о чем, кроме этого. Одна небольшая история, поведанная Ламбером, подтверждает лишь то, что она окружала себя друзьями, озабоченными теми же проблемами. Как-то раз, когда она совершала прогулку в парке Фонтенбло в обществе г-жи де Персиньи, она заметила осла, щипавшего травку. Рассмотрев в первую очередь совершенно определенную часть тела этого животного, она воскликнула:

– Нет, вы только взгляните, моя дорогая, какое сильное это животное.

– Как, вас это удивляет? Да у моего мужа ничуть не меньше…

– Не может быть!

– Уверяю вас… «Он» не входит в мой браслет…

– Да что вы? Тогда измерьте, и мы сравним, есть ли разница…

И обе дамы немедленно приступили к делу. Графиня ухватила осла за голову, чтобы тот не двигался, а тем временем г-жа де Персиньи, сняв с руки браслет, надела его на ту часть тела животного, которая интересовала обеих дам. Это обстоятельство взволновало осла, чьи чувства сразу пробудились. Испугавшись, г-жа де Персиньи попыталась снять свой браслет. Но не тут-то было. Тогда ей на помощь пришла графиня де Гюйон, и обе женщины принялись изо всех сил стаскивать с. осла свою драгоценность. Осел, славное животное, не ведавший порока, закричал от боли и умчался галопом.

Подруги помчались за ним вдогонку и добежали до соседней фермы, в которой укрылось животное. Женщины объяснили фермеру, что с ними приключилось, а тот, насмеявшись до слез, поспешил вернуть им браслет…

Вьель-Кастель: «Принцесса Матильда уверяла, что леди Дуглас спит с президентом. И, судя по всему, так и есть». Мемуары.

Можно не сомневаться, что графиня де Гюйон подарила Луи-Наполеону волшебные ночи. Но потом принц-президент устал от нее, как от многих других, и остановил свой взгляд на графине Ле Он, жене бельгийского посла, обаятельной молодой женщине, которую в Париже звали «златовласой посольской женой»…

К сожалению, у этой волнующей особы уже был любовник.

Им был г-н де Морни, сводный брат будущего императора…

КОГДА Г-Н МОРНИ ЖИЛ «В КОНУРЕ ДЛЯ ВЕРНОГО ПСА»

Лучшее, что есть в мужчине, это – пес.

Шарле

Всем известно, что г-н де Морни был плодом преступной любви. Его мать, королева Гортензия, зачала его от генерала де Флао, рослого и могучего незаконнорожденного сына г-на Талейрана и г-жи де Флас .

В один прекрасный день Морни подытожил свое положение одной забавной фразой:

Я – сын королевы, внук епископа, брат императора и во всех случаях… незаконнорожденный .

Но начиная с пятнадцати лет юный Огюст подписывался «де Морни».

Когда ему исполнилось двадцать, он сам себе присвоил титул графа и ринулся в жизнь, в которой, по словам мемуариста, «легкомыслие и бесконечные удовольствия предпочитались раздумьям». Красивый мужчина, просвещенный денди, блестящий рассказчик, неотразимый сердцеед, он умел нравиться женщинам и извлекать из этого кое-какие выгоды.

В 1832 году в Тюильри, где он не раз бывал по приглашению своего друга герцога Орлеанского, Морни познакомился с молодой и очаровательной графиней Ле Он, дочерью банкира Моссельмана и женой бельгийского посла. Эта восхитительная блондинка, прозванная впоследствии «златовласой посольской женой», была во цвете своих двадцати лет. По отзывам тех, кто ее видел, она была так красива, «что на придворных балах никогда не носила украшений: ее тончайшая кожа, изящная талия, природное великолепие делали любые драгоценности безвкусными». Морни сразу влюбился в нее и, нимало не заботясь о Филиппе Орлеанском, который в тот момент был любовником прекрасной графини, стал за ней ухаживать, а вскоре, как любят говорить целомудренные романисты, «и сам стал пользоваться ее благосклонностью…».

Очень скоро связь лейтенанта и жены посла стала официальной. Все привыкли видеть вместе эти два элегантных, породистых, умных существа, задававших моду, неистощимых на остроумие, короче, блиставших в буржуазном Париже добряка Луи-Филиппа каким-то необыкновенным светом.

Посол, бывший на двадцать лет старше жены, в конце концов смирился с этой ситуацией, вполне, возможно, польщенный тем, что своим выбором м-ль Моссельман обнаружил те же вкусы, что и у г-на де Морни…

Эта семейная жизнь втроем тянулась годы, и когда графиня Ле Он в 1839 году родила дочь, парижане стали напевать довольно двусмысленную песенку, которая вряд ли могла понравиться бельгийскому послу.

Связь с хорошенькой графиней ничуть не мешала Морни ухаживать за другими не самыми неприступными дамами и вместе с ними устраивать в высшей степени легкомысленные вечеринки.

Во время одной такой вечеринки у г-жи де Вильплен он познакомился с некоей г-жой Г., которая, заметив его интерес к себе, шепнула ему на ухо:

– Заходите ко мне, я покажу вам свое поле битвы.

Соблазненный приглашением, он навестил ее.

Вот что пишет один из его биографов:

«Поле битвы оказалось на деле широченной кроватью в комнате, все стены которой были в зеркалах самых разных форм, размеров и производства: псише, венецианские, изготовленные Гобеленами. Просто музей зеркал.

– Вы их коллекционируете? – спросил Морни.

– Да. Каждое отличается своими страстями, – ответила она, улыбаясь.

Чуть позже Морни понял, в каком смысле следовало понимать слово «страсть». Г-жа Г. увлекла гостя на поле битвы, где он смог убедиться, что ей буквально нечему было бы учиться у самых опытных куртизанок. Она изощрялась в бесчисленных играх и позах, ошеломляя фантазией».

Но, увы! Через некоторое время молодой граф узнал, что у г-жи Г. среди многочисленных зеркал есть одно зеркало без амальгамы, сквозь которое некоторые господа, за кругленькую сумму, разумеется, точно в театре, смотрели на акробатические номера, исполнявшиеся на «поле битвы». В ярости от того, что оказался невольным актером в «живых картинах» на потребу похотливых стариков, он никогда больше не появлялся у г-жи Г.

Графиня Ле Он знала, конечно, об этом происшествии. Огорченная, она ломала голову над тем, как бы покрепче привязать к себе Морни. А так как она была дочерью банкира, то и сочла, что лучший способ удержать при себе любовника – это предложить ему денежные средства.

Состояние Морни в то время было крайне незначительным. Он жил на карманные деньги, которые давал ему отец, и на маленькую ренту, оставленную королевой Гортензией. Морни был в восторге от предложения любовницы и сразу согласился, не смущаясь возможностью сунуть, по словам одного из его биографов, «в бумажник ложе своей любви»…

Было решено, что графиня Ле Он поможет Морни стать дельцом. Некий нотариус составил финансовый контракт, и вскоре внук г-на де Талейрана стал в местечке Бурдон, что в департаменте Пюи-д-Дом, владельцем небольшого сахарного завода.

Оказавшись сахарозаводчиком, г-н Морни неожиданно обнаружил редкостные деловые качества и в считанные годы сколотил себе состояние. В 1842 году он был избран депутатом, к великой радости г-жи Ле Он, после чего возвратился жить в Париж. Незадолго перед этим графиня выстроила для себя роскошный особняк на Елисейских полях; любовнику она предложила поселиться в небольшом флигеле, построенном при въезде на территорию особняка. Можно было сказать, что Мор ни исполнял роль сторожевого пса, и потому парижане прозвали флигель «конурой верного пса» или «конурой Тото».

Таким образом, в тот самый момент, когда в Лондоне Луи-Наполеона приютила и кормила мисс Говард, В Париже Морни пригрела и обеспечила материально жена бельгийского посла…

И хотя оба этих человека были всего лишь сводными братьями, в них каждый обнаружил бы немало сходного.

После революции 1848 года салон графини Ле Он стал центром орлеанистской оппозиции. Очаровательная хозяйка дома, флиртовавшая с сыновьями короля-гражданина и заигрывавшая с академиком Жаном Бату, побочным сыном Филиппа Эгалите (а значит, сводным братом Луи-Филиппа), всей душой была привязана к представителям Июльской монархии.

Морни, друг герцога Орлеанского, разумеется, разделял политические взгляды своей белокурой подруги. Поэтому Луи-Наполеон не вызвал у него никакого энтузиазма, когда был избран депутатом Второй республики. Этот сводный брат, за жизненными перипетиями которого во время страсбургских и булонских событий он следил с насмешливой жалостью, не внушал ему никакой симпатии. Он встретился с ним однажды, случайно, на улице в Лондоне, но сохранил об этой встрече очень смутное воспоминание. В тот раз Морни шел со своим отцом по Риджент-стрит. Какой-то неизвестный человек раскланялся с ними.

– Кто это? – спросил Морни.

– Принц Луи-Наполеон.

– А-а…

При этом он даже не обернулся.

Но когда этот экстравагантный сводный брат был избран президентом Республики, Морни задумался, нельзя ли использовать эту карту в игре. Озадаченный этой мыслью, он поделился ею с графиней Ле Он, которая, несмотря на свои орлеанистские пристрастия, уговорила друга отправиться в Елисейский дворец.

Морни явился туда. Принц-президент принял его немедленно. Впервые сидя друг против друга, оба какое-то время молчали. Они испытывали глубокое смущение из-за своего невероятного сходства. Взгляд Морни, живой и неумолимый, сразу подсказал ему, что Луи-Наполеон представляет собой лишь карикатуру на него. Это открытие вызвало у него желание улыбнуться. В свою очередь, принц-президент глядел с некоторой горечью на эту, хотя и полысевшую, но значительно более привлекательную версию себя самого. Наконец им удалось завязать разговор.

Много позже Морни запишет: «Мы почти совсем не понравились друг другу, и если бы я прислушивался к своему настроению, я бы туда больше не пошел».

Но г-жа Ле Он была начеку… и Морни стал часто бывать в Елисейском дворце…

Мало-помалу между сводными братьями возникла даже дружба, а может быть, просто чувство общности. С этого момента, не позволяя себе в этом признаться, Морни и Луи-Наполеон почувствовали, что нуждаются друг в друге благодаря единому стремлению разрушить Республику, которую оба одинаково люто ненавидели.

Вполне естественно, г-жа Ле Он стала доверенным лицом своего любовника. Со свойственной ей решительностью она сразу расставила точки над i.

– Луи-Наполеон не сможет вернуть на престол Орлеанскую династию. Он восстановит империю. Но в любом случае эта монархия предпочтительнее Республики посредственностей, которую мы получили в результате Февральской революции. Ну и потом… у вас есть шанс стать в случае успеха министром…

С этого момента Морни входил в круг ближайших сподвижников принца-президента.

В 1851 году Луи-Наполеон, доказывая в который уже раз, сходство во вкусах с его сводным братом, остановил свой взгляд гурмана со стажем на графине Ле Он. Однако его порученец майор Флери взял на себя нелегкую обязанность растолковать ему, что и без этого слишком много побочных уз связывает его с Морни, чтобы добавлять к ним еще и эту… Со смертной тоской в душе принцу-президенту пришлось отказаться от желания продемонстрировать твердость своих республиканских принципов несравненной жене посла…

Все это происходило в июле 1851 года, когда у Луи-Наполеона были, в сущности, совсем другие заботы. Избранный на четыре года и получавший на представительские расходы суммы, казавшиеся ему смехотворными (два миллиона пятьсот шестьдесят тысяч золотых франков), он мечтал добиться пролонгации своих полномочий и дополнительного кредита в миллион восемьсот тысяч франков в год.

Однако Тьер высказал мнение Учредительного собрания следующими словами:

– Ни единого су! Ни одного лишнего дня! Единственное решение этой проблемы сводилось к предложению реформировать Конституцию. Но, к сожалению, просьба о пересмотре также была отклонена Учредительным собранием. Таким образом, Луи-Наполеон был просто вынужден совершить государственный переворот. Он готов был рискнуть всем, понимая, что грызня между различными политическими партиями только облегчит его задачу.

Послушаем, что рассказывает Максим Дю Кан:

«Расстановка политических сил была такова, что ни одна партия не оказалась достаточно сильной, чтобы добиться провала этого молчаливого и внешне апатичного человека, которым двигала навязчивая идея. К осуществлению этой идеи он шел с упорством маньяка. Он предоставлял досужим ораторам выступать, журналистам писать, народным представителям дискутировать, уволенным генералам поносить его, лидерам парламентских группировок высказывать в его адрес угрозы, сам же оставался в одиночестве, молчаливый и непроницаемый. Противники считали его идиотом и тем успокаивали себя. Запершись в Елисейском дворце, покручивая свой длинный ус, непрерывно дымя сигаретами и прогуливаясь с опущенной головой под сенью вековых деревьев, он выслушивал доходившие до него слухи и продолжал вынашивать свой замысел».

Идиотом, кстати, его считали не только политические противники. Однажды м-ль Жорж (бывшая любовница Наполеона I), которой тогда уже было шестьдесят четыре года, повстречала Виктора Гюго и обратилась к нему со словами, записанными им позже в записной книжке:

«Что касается президента, то он просто дурачок, и я его терпеть не могу. Ну, во-первых, он уродец. Он, правда, хорошо держится в седле и умеет управлять лошадью. Но и только. Я к нему ходила. Он велел ответить, что не может меня принять. А раньше, когда он был всего лишь жалким принцем Луи, он принимал меня на Вандомской площади по два часа подряд и показывал мне из окна колонну, этот болван. У него есть любовница, англичанка, очень красивая блондинка, которая вовсю наставляет ему рога . Не могу сказать, знает ли он об этом, но всем вокруг это известно. Он выезжает на Елисейские поля в маленькой русской коляске, которой правит сам. Когда-нибудь его опрокинут на землю или собственные лошади, или толпа. Я сказала Жерому: „Я терпеть не могу этого вашего так называемого племянника“. Но Жером поднес ладонь к моему рту и сказал: „Замолчи, безумная!“ А я ему говорю: „Он играет на бирже; Ашиль Фульд каждый день встречается с ним в полдень и раньше других получает от него новости, а потом начинает играть на повышение или на понижение. Именно так и было с последними сделками Пьемонта. Уж я-то знаю“. А Жером мне сказал: „Не говори подобных вещей. Вот из-за таких разговоров мы и лишились Луи-Филиппа!“

– Господин Гюго, а какой мне, собственно, толк от Луи-Филиппа?»

Если подобные разговоры и погубили Луи-Филиппа, то Луи-Наполеона это, похоже, не особенно волновало. Он медленно и обстоятельно подготавливал свой переворот, расставляя на ключевые посты в правительстве и в армии людей, на которых мог положиться.

Эта тайная деятельность вовсе не мешала ему интересоваться дамами. Даже наоборот. Возбуждение, будоражившее его ум, казалось, захватывало все его существо… Может быть, поэтому у него неожиданно возникло желание снова завязать отношения с Рашель, о безумных затеях и о таланте истерички которой он временами сожалел.

И вот знаменитая трагическая актриса снова в Елисейском дворце.

Правда, ненадолго.

Однажды вечером, после слишком обильного обеда, принц-президент немного задремал в кресле. Пробудился он от внезапного шума. Глазам его предстало удручающее зрелище: Рашель, растянувшись прямо на ковре, отдавалась метрдотелю.

Проявив олимпийскую выдержку, принц-президент встал и молча вышел.

Что, впрочем, вовсе не означало, что он не был огорчен…