Текст книги "Куда она ушла"

Автор книги: Гейл Форман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

10

Пистолет на три патрона,

И она говорит: «Выбирай

Дуло у брови —

Стреляй!

А теперь оближи с меня кровь.

Она осталась последней».

«Рулетка»

«Косвенный ущерб», трек № 11

Мы выходим из забегаловки, и я начинаю нервничать. Мы случайно встретились, как вежливые люди пообщались, обсудили, как дела. Что теперь остается, кроме как попрощаться? Но я не готов. Я уверен, что после этого постскриптумов не будет, и мне придется жить дымом сегодняшнего вечера до конца своей жизни, так что мне хотелось бы получить от него больше, чем рассказы о стоянках, артрите и недоношенные извинения.

И поэтому каждый следующий перекресток, на котором Мия не останавливается, чтобы поймать такси, и не начинает прощаться, придумав какой-нибудь повод, кажется мне отсрочкой казни. Даже в звуке собственных шагов я слышу это же самое слово: «отсрочка, отсрочка, отсрочка», и оно эхом разносится по улицам города.

Мы молча сворачиваем и идем по куда более тихой и грязной длинной Девятой авеню. Под эстакадой в сыром закутке обосновалась кучка бомжей. Один спрашивает, не найдется ли мелочи. Я бросаю десятку. Проезжает автобус, извергая облако выхлопов.

Мия показывает на ту сторону улицы.

– Автовокзал Порт-Осорити, – сообщает она.

Я молча киваю, не зная, будем ли мы обсуждать автовокзалы в таких же подробностях, как и автомобильные стоянки, или она хочет отправить меня подальше.

– Там есть боулинг, – продолжает она.

– На автовокзале?

– Совсем чокнулись, да?! – восклицает Мия, внезапно развеселившись. – Когда его обнаружила, тоже не могла поверить своим глазам. Я однажды вернулась от Ким из Бостона поздно ночью, заблудилась и наткнулась на него. И мне вспомнились наши поиски пасхальных яиц. Ты же не забыл, как мы с Тэдди из-за них заводились?

Я не забыл, как Мия заводилась. Она обожала все праздники, хоть как-нибудь связанные со сладостями; особенно ей нравилось, что Тэдди радуется. Однажды на Пасху она приложила кучу усилий, раскрасив собственными руками целое множество сваренных вкрутую яиц и спрятав их в саду, чтобы Тэдди на следующее утро мог заняться поисками. А всю ночь лил дождь, и все ее яйца стали серыми в крапинку. Мия расстроилась до слез, а Тэдди, наоборот, чуть не писал кипятком от восторга, заявив, что это не пасхальные яйца, а яйца динозавров.

– Да, помню, – говорю я.

– Все любят Нью-Йорк по разным причинам. Кто за культуру. Кто за то, что люди все такие разные. Кто за скорость. Кто за еду. А для меня это как одна сплошная Пасха. За каждым углом тебя ждет какой-нибудь маленький сюрприз. Как тот сад, например. Или боулинг на огромном автовокзале. Знаешь, что… – Мия останавливается.

– Что?

– У тебя же наверняка сегодня какие-нибудь дела есть. Может, тебе надо в клуб? Или встречаться со своей свитой?

– У меня нет свиты, – говорю я, закатив глаза, и звучит это как-то слишком зло.

– Я не хотела тебя обидеть. Просто думала, что все рок-звезды и прочие знаменитости путешествуют в сопровождении.

– Хватит выдумывать. Я остаюсь собой. Ну, типа того.

Мия как будто удивлена.

– Ну, ладно. Значит, тебе никуда не надо?

Я качаю головой.

– Но уже поздно. Тебе спать не пора?

– Я сейчас мало сплю. Займусь этим в самолете.

– Значит… – Мия пинает ногой какой-то мусор, и я осознаю, что она все еще нервничает. – Давай искать пасхальные яйца. – Она смотрит на меня, пытаясь вычислить, понимаю ли я ее. Разумеется, понимаю. – Покажу тебе все мои любимые тайные уголки этого города.

– С чего вдруг? – спрашиваю я. И мне тут же хочется самого себя пнуть. Получил свою отсрочку, так что заткнись! Но где-то в глубине души мне действительно хочется это знать. Мне не ясно, зачем я пошел на ее концерт, а уж почему она меня позвала и почему я до сих пор здесь, я не понимаю совершенно.

– Просто хочется, – незатейливо отвечает Мия. Я пристально смотрю на нее в надежде услышать какие-то подробности. Она хмурится, видимо, думает, как это объяснить, а потом как будто сдается. Где-то через минуту она продолжает. – Помимо этого я и не совсем уезжаю из Нью-Йорка, хотя в каком-то смысле уезжаю. Завтра я лечу в Японию – там два концерта, потом еще один в Корее. После этого я на неделю вернусь сюда, а потом как раз все начнется всерьез. Я буду недель по сорок в году в разъездах, так что…

– Времени на поиски пасхальных яиц почти не останется?

– Типа того.

– Значит, это будет прощальная прогулка? – Прощание с Нью-Йорком? Со мной?

Хотя для меня уже несколько поздновато.

– Можно и так сказать, да, – отвечает Мия.

Я какое-то время молчу, будто раздумываю, будто взвешиваю, будто бы на ее приглашение может быть другой ответ. Потом я улыбаюсь, актерствую.

– Хорошо, почему бы и нет?

Но идея заходить в здание вокзала мне до сих пор кажется сомнительной, так что я надеваю солнечные очки и бейсболку. Мия ведет меня по коридору, пол которого выложен оранжевой плиткой, сосновому дезинфицирующему средству не совсем удается замаскировать запах мочи. Потом мы поднимаемся по нескольким эскалаторам, проходим мимо закрытых киосков с газетами, мимо ресторанов быстрого питания, затем снова поднимаемся по эскалаторам и оказываемся перед неоновой вывеской «БОУЛИНГ-ОТДЫХ».

– Вот, – говорит она и скромно, и с гордостью. – После того, как я наткнулась на него случайно, я завела привычку заглядывать сюда всякий раз, как окажусь на вокзале. А в последнее время стала и просто так заходить. Бывает, сяду в баре, закажу себе начос и смотрю, как другие играют.

– А сама почему не играешь?

Склонив голову набок, Мия похлопывает себя по локтю.

Точно, локоть. Ее ахиллесова пята. Вообще это была одна из немногих частей тела, которая не пострадала в аварии, которую не гипсовали, не чинили с помощью штифтов и швов, откуда не снимали кожу. Но когда Мия вновь начала играть на виолончели в этой своей безумной попытке наверстать упущенное, он заболел. Сделали рентген. МРТ. Врачи ничего не находили, сказали, что, может, сильный ушиб или поврежденный нерв, советовали репетировать поменьше, но Мие это не понравилось. Она сказала, что кроме виолончели у нее ничего не осталось. «А как же я?» – подумал я тогда, но вслух не сказал. Врачей Мия не послушала, играла, превозмогая боль, и со временем либо ей стало лучше, либо она привыкла.

– Я пыталась затащить сюда ребят из Джулиарда, но они не заинтересовались. Но это и не важно, – продолжает она. – Мне нравится само место. Как оно тут запрятано. И чтобы наслаждаться этим, мне играть не обязательно.

Значит, твой райский возлюбленный слишком хорош для грязных забегаловок и боулингов, да?

Раньше мы с Мией играли, иногда даже вдвоем, а иногда с нами ходила вся ее семья. Кэт с Дэнни боулинг очень любили, Дэнни вообще обожал всякое ретро. Даже Тэдди иногда выбивал восемьдесят очков. Нравится тебе это или нет, Мия, но и в твоей цепочке ДНК есть звенья гранджа – благодаря твоим родителям. Может, и благодаря мне тоже.

– Можем сейчас сыграть, – предлагаю я.

Мия улыбается, снова похлопывает по локтю и качает головой.

– Но тебе шары бросать не обязательно. Просто посмотришь – для полноты ощущений. Или я могу за двоих. Мне кажется, тебе надо сыграть хоть разок. В рамках прощального тура.

– Ты готов пойти на это ради меня? – меня цепляет удивление в ее голосе.

– Конечно, почему бы и нет? Я в боулинге сто лет не был, – это не совсем правда: мы с Брен ходили несколько месяцев назад. Это была какая-то рекламная акция, и по какой-то достойной причине мы арендовали дорожку за двадцать тысяч баксов в час, но так и не поиграли: мы пили шампанское, Брен сплетничала с друзьями. Ну какой нормальный человек пьет в боулинге шампанское?

В «Боулинг-Отдыхе» пахнет пивом, а еще воском, хот-догами и чистящим средством для обуви. Как надо. На дорожках полно необычайно несимпатичных ньюйоркцев, которые, похоже, пришли сюда именно играть. Никто не удостаивает нас двумя взглядами – и одним-то редко. Я плачу за дорожку и за две пары туфель. Все как положено.

У Мии немного кружится голова, и она, буквально выбивая чечетку от радости, отыскивает розовый шар с восьмеркой, который буду бросать за нее я.

– А как назовемся? – интересуется она.

Мы раньше всегда выбирали имена музыкантов; она каких-нибудь олдскульных панкушек, а я – классических композиторов. Джан и Фредерик. Или же Дебби и Людвиг.

– Выбирай, – предлагаю я, поскольку сам сомневаюсь, до какой глубины следует погружаться в воспоминания о прошлом. Но увидев, что она вписала, я чуть не падаю. «Кэт» и «Дэнни».

Увидев мое лицо, она смущается.

– Они же любили боулинг, – поспешно объясняет Мия, но тут же меняет имена на «Пэт» и «Ленни». – А так? – спрашивает она как-то чересчур радостно.

«На две буквы от того ужаса отличается – думаю я. Трясущейся рукой я беру шар «Пэт» и, наверное, поэтому сбиваю всего восемь кеглей. Но Мия не расстраивается.

– Все остальное тоже будет мое! – восторженно визжит она, но потом осекается и смотрит вниз, на ноги. – Спасибо, что туфли мне тоже взял. Это так мило.

– Не за что.

– Интересно, почему тебя тут никто не узнает? – интересуется Мия.

– Дело в контексте.

– Может, снимешь очки? Когда ты в них, трудновато разговаривать.

Я про них забыл и теперь почувствовал себя глупо, в том числе и из-за того, что вообще пришлось их надевать. Я снимаю очки.

– Так-то лучше, – говорит Мия. – Я вот не понимаю, почему исполнители классической музыки думают, что боулинг – игра белых голодранцев. По-моему, очень весело.

Не знаю, почему это противопоставление снобов из Джулиарда простым смертным меня настолько возбуждает, но это так. Я сбиваю и две оставшиеся кегли Мии. Она ликует.

– Тебе там вообще нравилось? В Джулиарде? – интересуюсь я. – Все надежды оправдались?

– Нет, – и опять меня охватывает это странное ощущение победы. Пока она не добавляет: – Оказалось лучше, чем я надеялась.

– А.

– Хотя не сразу. Поначалу было тяжко.

– Это неудивительно. Ну, с учетом обстоятельств.

– В том-то и проблема. Что «с учетом обстоятельств». Слишком много их было. Когда я туда приехала, поначалу было как везде; люди все такие заботливые. Соседка по комнате у меня такая чувствительная оказалась, что смотреть на меня без слез не могла.

«Слишком Эмпатичная» – ее я помню. Несколько недель застал.

– И все последующие мои соседки были такие же примадонны. Первый год я постоянно их меняла, пока вообще не выехала из общаги. Ты в курсе, что я в одиннадцати разных местах тут успела пожить? Думаю, это рекорд.

– Ну, перед турне неплохая тренировка.

– Тебе нравятся разъезды?

– Нет.

– Неужели? На разные страны посмотреть. Я-то думала, ты от этого в восторге.

– Я ничего не вижу, кроме отеля, сцены и мелькающей зелени за окном автобуса.

– И что, никогда не ходишь смотреть достопримечательности?

Остальные ребята ходят. Заказывают частные ВИП-экскурсии, чтобы попасть в Колизей до официального открытия, и все такое. Я бы мог к ним присоединиться, но в таком случае пришлось бы проводить с ними время, поэтому просто сижу в отеле.

– Времени обычно нет, – вру я. – Ты рассказывала о проблемах с соседками.

– Ага, – продолжает Мия. – Слишком много сочувствия. Было такое ощущение, что все, включая преподавательский состав, в моем присутствии напрягались, хотя должно было быть наоборот. Там есть такой как бы обряд посвящения, когда весь оркестр разбирает твою игру, перемывая все косточки – прямо на людях. И через это прошли все. Кроме меня. Я была как невидимка. Никто не осмеливался меня критиковать. И уж поверь мне, причина крылась вовсе не в том, что так уж классно я играла.

– Может, и в этом, – говорю я. Я подхожу к ней поближе и подношу руки к сушилке.

– Нет, не в этом. Всем начинающим непременно надо пройти обзорный курс по струнным квартетам. И там есть один преподаватель такой, Лемский. Большая шишка на факультете. Русский. Вот представь себе все стереотипы жестокости – и все это про него. Злобный сморщенный старикашка. Отцу бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Обычно это считалось дурным знаком.

И вот он сидит за своим деревянным столом, заваленным кипами нот и прочих бумаг. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи, украинцы. Как они переживали сначала погромы, потом Вторую мировую. И такой дальше: «Все в жизни с трудностями сталкиваются. Проходят через боль. Тут тебя собрались баловать из-за случившегося. Но я придерживаюсь мнения, что ты могла бы с тем же успехом и сама погибнуть в той катастрофе, потому что так мы задушим твой талант. Ты хотела бы этого?»

Я не знала, что на это ответить, застыла на месте. И он тогда начал на меня орать: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы тебя задушили?» Я едва выдавила, что нет. «Хорошо», – сказал он, взял свой смычок и погнал меня прочь.

Я начинаю воображать, куда бы я засунул ему этот его смычок, хватаю шар и бросаю. Кегли с приятным грохотом разлетаются во все стороны, словно человечки, пытающиеся унести ноги от Годзиллы. К Мие я возвращаюсь уже немного успокоившись.

– Хороший бросок, – комментирует она.

– Препод твой урод, – одновременно с ней говорю я.

– Да, он не особенно политкорректный. Я тогда распсиховалась, но, вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что это был один из самых значимых дней в моей жизни. Он первый оценил меня без снисходительности.

Я снова разворачиваюсь, радуясь тому, что у меня есть повод отойти, чтобы Мия не видела моего лица, и бросаю ее розовый шар, но закручивается он неудачно и уходит чуть вправо. Сбиты семь кеглей, а оставшиеся три стоят слишком далеко друг от друга. Следующим броском я попадаю только в одну. Так что для ровного счета, бросая за себя, я нарочно сбиваю всего шесть.

– Ну и вот, через несколько дней в оркестре, – продолжает Мия, – принялись разбирать мое глиссандо[13]13
  Музыкальный термин, означающий плавное скольжение от одного звука к другому (glissando – скользить, ит.).


[Закрыть], и звучало это так недобро. – Она улыбается, прямо-таки светясь от воспоминания о собственном унижении.

– Да, публичная порка – вещь непревзойденная.

– Ага! Это было просто супер. Лучшая терапия на свете.

Я смотрю на нее. Некогда «терапия» была у Мии словом запретным. Ей назначали встречи с психологом и в больнице, и в реабилитационном центре, но, выписавшись оттуда, она отказалась к ним ходить, хотя мы с Ким возражали против этого. Но Мия настаивала на том, что еженедельные обсуждения погибших родственников не идут ей на пользу.

– И такое ощущение, что после этого вообще все расслабились на мой счет, – продолжает она. – Лемский, конечно, меня совсем загонял. Не было ни минутки свободного времени. Вообще ничего в жизни не осталось, кроме виолончели. Летом играла на различных фестивалях. На Аспенском. Потом Мальборо. Затем Лемский с Эрнесто настояли, чтобы я прошла прослушивание «Юных дарований», что тогда казалось мне просто дикостью. По сравнению с ними попасть в Джулиард как будто бы раз плюнуть. Но у меня получилось. Меня взяли. И именно благодаря этому я играла сегодня в Карнеги-холле. Обычно там двадцатилетки частные концерты не дают. Но теперь передо мной открыты почти любые двери. У меня есть свой менеджер. Мной интересуются. Ну и из-за этого же Лемский порекомендовал пораньше закончить Джулиард. По его словам, я уже готова давать концерты. Хотя тут я не знаю, прав ли он.

– Судя по тому, что я сегодня слышал, прав.

Ее лицо вдруг кажется таким страстным и таким юным, что меня буквально пронзает боль.

– Ты правда так считаешь? Я уже давала несколько концертов и выступала на фестивалях, но в этот раз все будет иначе. Я теперь остаюсь совсем одна – только несколько раз солирую с оркестром, квартетом или ансамблем на камерном выступлении. – Мия качает головой. – Иногда мне кажется, что лучше найти стабильное место в оркестре, чтобы было какое-то постоянство. Как у тебя с группой. Если Лиз, Майк и Фитзи всегда рядом, так, должно быть, куда спокойнее. Меняется сцена, но музыканты с тобой всегда одни и те же.

Я начинаю думать о ребятах, которые сейчас сидят в самолете, несущемся через Атлантику, – и океан сейчас еще самый меньший из стоящих между нами барьеров. Потом снова думаю о Мие, о том, как она исполняла Дворжака, о том, что говорили слушатели, когда она ушла со сцены.

– Нет, не надо. Так твой талант полностью не раскроется.

– Вот теперь и ты говоришь как Лемский.

– Шикарно.

Мия смеется.

– Да я знаю, что он кажется настоящим козлом, но подозреваю, что, по сути, он делает это потому, что верит, будто карьера поможет мне заполнить пустоту.

Сделав паузу, Мия смотрит на меня – пристально, испытующе, проницательно.

– Но карьера для этого не обязательна. Не она заполняет пустоту. Ты же это понимаешь, да? Ты это всегда понимал.

Внезапно всплывает все случившееся за день дерьмо – Ванесса, Брен, ее ожидаемая беременность, «Шаффл», надвигающиеся шестьдесят семь ночей в разных отелях, шестьдесят семь ночей неловкого молчания, концертов с ребятами, с которыми мы играем бок о бок, но уже не стоим плечом к плечу.

Ну и что, Мия, ты этого не понимаешь? Музыка и есть моя пустота. И все из-за тебя.

11

У «Падающей звезды» всегда было правило – сначала чувства, потом работа – так что я о ребятах особо не думал, ни о том, что они чувствуют по поводу моего длительного отсутствия, ни о том, насколько могут быть недовольны. Я полагал, что они поймут все без объяснений.

Когда я вышел из мрака и написал те первые десять песен, я позвонил Лиз, и она собрала нас всех за ужином. Мы сели за Клубный стол – Лиз обклеила деревянный обеденный стол из семидесятых, который мы нашли на обочине, флаерами различных групп и покрыла примерно тысячей слоев лака, так что он стал похож на клубный. Я первым делом попросил прощения за то, что ни о чем, кроме Мии, не думал. Потом вытащил ноутбук и поставил им свои новые заготовки. У Лиз и Фитци глаза на лоб полезли. Не донеся до рта овощную лазанью, они слушали песню за песней: «Мост», «Пыль», «Швы», «Рулетка», «Вдохни жизнь».

– Чувак, мы уже думали, что ты завязал, зачах совсем и решил посвятить остаток жизни дерьмовой работе, а у тебя, оказывается, что-то рождалось, – воскликнул Фитци. – Крутые вещи.

Лиз кивнула.

– Да. И красивые. Это, наверное, катарсис. – Она пожала мне руку. – Я бы очень хотела тексты почитать. Они на компе?

– Нет, дома, в тетрадке. Я запишу и отправлю по мылу.

– Дома? Разве не тут твой дом? – спросила Лиз. – Твоя комната так и стоит нетронутой, как музей. Может, переедешь обратно?

– Мне, правда, перевозить почти нечего. Разве что вы все мое барахло распродали, и нужно тащить новое.

– Мы пытались, но все слишком пыльное. Никто не взял, – ответил Фитци. – Правда, на твоей кровати мы храним шапки, – он хитро улыбнулся. Я раньше допустил ошибку, сказав ему, что превращаюсь в своего умершего деда, который верил во всякие странные приметы, в том числе он ни капли не сомневался, что класть шапки на кровать – не к добру.

– Не бойся, мы сожжем здесь полынь, – ответила Лиз, и стало ясно, что Фитци всех уже оповестил.

– Ну так что, это все? – спросил Майк, постукивая ногтями по ноутбуку.

– Чувак, у него десять песен, – с широченной улыбкой ответил Фитци, у которого шпинат застрял между зубов. – Десять безумно качественных песен. Практически целый альбом. Даже для студии уже достаточно.

– Это только те, что готовы, – перебил я. – Будет еще как минимум десять. Не знаю, что творится, но из меня как будто прямо поток хлещет, словно они уже и написаны, и записаны, и кто-то просто поставил пластинку. Я стараюсь вывести это в реальность как можно быстрее.

– Ты уж угождай своей музе, – посоветовала Лиз, – она дама непостоянная.

– Я не про песни, – сказал Майк, – мы даже не знаем, будет ли альбом записываться. Нужны ли мы еще кому. У нас дела шли в гору, а он все уничтожил.

– Ничего он не уничтожал, – ответила Лиз. – Во-первых, прошло всего несколько месяцев. Во-вторых, альбом, записанный у Smilin’ Simon, рвет все инди-чарты, на студенческих радио его крутят постоянно. К тому же я колледжами плотно занималась, – продолжила она, – брала интервью и всякое такое, чтобы пламя не угасло.

– Кстати, «Совершенный мир» даже вырвался дальше по популярности, его играют на спутниковых радиостанциях, – добавил Фитци, – так что я уверен, что нас будут рады видеть. Да они просто обосрутся, когда это услышат.

– Еще неизвестно, – настаивал Майк, – у них там свои тренды, квоты. Требования. Я вообще-то говорил о том, что он, – и Майк ткнул в меня пальцем, – бросил группу, ни слова не сказав, а теперь прискакал обратно, как ни в чем не бывало.

Майк был прав, хотя жить я никому не мешал.

– Слушай, извини. У нас всех свои косяки. Вы могли бы меня заменить, если бы хотели. Взяли бы нового гитариста и подписали бы этот свой контракт.

Ребята перекинулись взглядами, и я понял, что такой вариант обсуждался, и, вероятнее всего, Лиз наложила на него вето. В коллективе у нас была демократия, и каждое решение мы всегда принимали вместе. Но если копнуть поглубже, то было ясно, что группа принадлежала Лиз. Она ее собрала, взяла меня гитаристом, увидев несколько раз в городе. Потом заарканила и Фитци с Майком, так что, в конечном счете, все вопросы о смене состава решались ею. Может, по этой причине Майк и начал играть с другим барабанщиком под псевдонимом «Наемный Работник».

– Майк, не понимаю, чего ты хочешь сейчас добиться? – спросил Фитци. – Коробку конфет? Или чтобы Адам преподнес тебе букет и извинился?

– Фитц, пошел ты!

– Цветы я куплю, – сказал я. – Желтые розы. Они у нас вроде как символ дружбы. Я сделаю все, что скажете.

– Это тебя устроит? – продолжил Фитци. – Чего это вообще за хрень, дружище? У нас теперь отличные песни. Жаль, что не я написал. Но они – Адама. Он прошел через такое. Теперь вернулся. Так что предлагаю взяться теперь уже за музыку, и посмотрим, что из этого выйдет. Может, он хоть немного опять жизни радоваться начнет. Так что все, чувак. То в прошлом.

Опасения Майка оказались необоснованными. У некоторых из компаний, которые охотились на нас осенью, интерес действительно перегорел, но не у всех, и когда мы отправили им демки песен, которые впоследствии вошли в «Косвенный ущерб», они как с катушек все послетали, так что мы мгновенно подписали контракт и оказались в студии с Гасом.

Какое-то время все шло хорошо. Фитци с Лиз оказались правы. Запись альбома принесла мне катарсическое облегчение. И радость вернулась. Сотрудничество с Гасом тоже возымело мощный эффект: он отыскал всю силу нашего звука, научил нас не бояться своей чистой энергии, и нам всем покатило. Мы записывались в Сиэтле, жили там в корпоративной квартире и чувствовали себя Лучше Всех На Свете, это было нереально круто. Казалось, что все супер.

Вскоре после выхода альбома мы отправились в турне. Перспектива пятимесячного марш-броска на длинную дистанцию по Северной Америке, Европе и Азии страшно вдохновляла, казалось – что может быть круче? Поначалу все действительно шло отлично, хотя и сильно выматывало. И вскоре я начал чувствовать усталость постоянно. И одиночество. Свободного времени, когда я только и делал, что тосковал по ней, у меня оставалось предостаточно. Я окапывался в отеле или в хвосте автобуса. Перестал кого-либо к себе подпускать. Даже Лиз. В особенности Лиз. Она неглупая, уж она-то знала, что происходит – и почему. Да и изнеженной ее не назовешь. Она от меня не отставала. Но я зарывался все глубже. Потом она, наверное, устала пытаться вытащить меня наружу.

Мы выступали с концертами, а альбом набирал какие-то бешеные обороты. Платина. Потом двойная платина. Билеты все распроданы, так что промоутеры вбрасывали еще, чтобы соответствовать спросу. Наштамповали безделушек, которыми было завалено все вокруг: футболки, бейсболки, постеры, наклейки, даже специальный телескоп, «чтобы разглядеть Падающую звезду». Внезапно на нас накинулась пресса. Посыпались просьбы дать интервью, и поначалу это было лестно. Надо же, мы людям небезразличны, они хотят знать, что мы можем рассказать.

Но во время этих интервью я заметил что-то неладное. Репортер усаживал всю группу вместе, задавал всем какие-то формальные вопросы, потом включал микрофон и наводил камеру на меня. Я пытался подключить и ребят, но тогда журналисты начали просить об интервью со мной одним, от чего я постоянно отказывался до тех пор, пока вдруг не оказалось, что это единственный подходящий для нас способ.

Где-то на четвертом месяце турне мы приехали в Рим. К нам на несколько дней прислали репортера из «Роллинг Стоунз». В один из вечеров после концерта мы зарезервировали для себя бар в отеле, все было так мило, мы сидели, откисали, хлестали граппу. И тут этот журналист начинает расстреливать нас вопросами типа тяжелой артиллерии. Точнее, одного меня. Хотя нас там было не меньше десятка – я, Лиз, Фитци, Майк, Алдус, помощники, несколько фанатов, – но этот чувак никого кроме меня как будто не замечал. «Адам, все песни «Косвенного ущерба» являются хронологией одних и тех же событий? Если да, не расскажешь об этом поподробней?», «Адам, в других интервью ты говорил, что не хотел бы ступить на «мрачный путь остальных рок-звезд»… Как тебе удается не задохнуться от собственных испарений?»

Тут Майк психанул.

– Ты чего это себе всю славу присвоил? – закричал он на меня, тоже как будто мы там с ним были вдвоем, даже без этого журналиста. – Ты в курсе, что это не сольное шоу Адама Уайлда? Мы – группа. Одно целое. Нас четверо. Или ты забыл об этом на своем «мрачном пути рок-звезд»?

Потом Майк повернулся к репортеру.

– Хотите узнать кое-что о блистательном Адаме Уайлде? Я могу предоставить отборнейшие подробности. Например, наша рок-звезда перед каждым концертом выполняет дикие вудуистские ритуалы, и если кто присвистнет перед выходом на сцену, у нашей примадонны случается припадок, поскольку это может принести неудачу…

– Майк, хватит. – резко перебила его Лиз. – У всех музыкантов есть свои ритуалы.

А журналист все это время жадно и усиленно строчил, пока Алдус дипломатично не объявил, что все устали, и не выгнал из бара всех, кроме группы, после чего попытался заставить нас с Майком помириться. Но Майка несло, он сыпал новыми оскорблениями, рассказав мне, каким я стал уродом и как выпендриваюсь в свете прожекторов. Я посмотрел на Лиз в надежде, что она снова выступит в мою защиту, но она смотрела лишь на свой стакан. Я тогда повернулся к Фитци, но он лишь покачал головой.

– Уж не думал, что я такое когда скажу, но вам бы, ребята, повзрослеть пора, – и ушел. Я снова с мольбой повернулся к Лиз. Она смотрела на меня с сочувствием, но видно было, что она тоже очень устала.

– Ты, Майк, не к месту психанул, – резко сказала она, но потом повернулась ко мне и покачала головой. – Но ты, Адам, его послушай. Попробуй посмотреть на ситуацию его глазами. Да хоть кого-нибудь из нас. Кому такое понравится, особенно после того, как ты от нас отдалился? Я понимаю, почему тебе пришлось это сделать, но нам-то от этого не легче.

Они все, все восстали против меня. Я вскинул руки, сдаваясь. Выбежал из бара, мне, как ни странно, хотелось плакать. В вестибюле я застал Рафаэллу, итальянку, модель, которая с нами тусовалась, – она ждала такси. Увидев меня, девушка улыбнулась. Когда машина приехала, она поманила меня за собой. И я пошел. А на следующий день переселился от остальных в другой отель.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как вся история попала на сайт «Роллинг Стоунз» и в таблоиды. Компания звукозаписи распсиховалась, как и промоутеры нашего турне, и все взялись описывать каждый круг ада, который нас ждет, если мы не выполним контрактные обязательства. Алдус отыскал профессионального посредника, которая пыталась отдельно беседовать со мной и с Майком. Но от нее не было никакого толка. Ее гениальный план, которого мы придерживаемся и до сих пор, Фитци обозвал «разводом». До конца турне мы с группой должны были жить в разных отелях. Пиарщики решили, что и интервью мы с Майком будем давать по-отдельности, так что я с тех пор общаюсь с журналистами один на один. Да уж, эти перемены нам очень помогли!

Когда мы из того тура вернулись, я чуть не ушел из группы. Переехал от Фитци, с которым мы вместе жили в Портленде. Я их избегал. Я злился и в то же время стыдился. Уж не знаю как, но я абсолютно однозначно все испортил. Я вполне мог закончить все на том этапе, но однажды ко мне зашла Лиз и попросила отдышаться несколько месяцев и посмотреть, как изменится самочувствие.

– У любого же крыша съедет после пары таких лет, как у нас, а в особенности у тебя, – сказала она. Больше мы ситуацию с Мией не обсуждали. – Я сейчас не прошу тебя что-либо делать. Я наоборот прошу ничего не делать и просто подождать несколько месяцев.

Тут нам начали выдавать всякие награды за наш диск, я повстречал Брен и переехал в Лос-Анджелес, в общем, меня засосало еще на один раунд.

Брен единственная знает, что я после прошлого турне был просто на грани и насколько я боюсь предстоящего. «Избавься от них», – вот какое решение она мне предложила. Она считает, что меня мучает вина, связанная с моим скромным прошлым, которая мешает мне заняться сольной карьерой. «Слушай, я все прекрасно понимаю. Тебе трудно признать, что ты заслужил такую популярность, но это так. Ты пишешь все песни и почти всю музыку, поэтому и внимание все достается тебе, – говорит она. – Ты – талантливый! А не просто красавчик. В киноиндустрии ты бы стоил двадцать миллионов баксов, а их бы взяли только на второстепенные роли, а вы в данной ситуации делите все поровну. Они тебе не нужны. Особенно с учетом того, сколько они тебе парят».

Но дело не в деньгах. Никогда они не были самым главным. К тому жесольная карьера – не лучший выход. Это все равно что из огня да в полымя. И концертов не отменит, а от мысли о них мне чисто физически становится дурно.

«А чего ты доктору Вайсблут не позвонишь? – спросила Брен по телефону из Торонто, где заканчивала работу над своим последним фильмом. Вайсблут – это психофармацевт, с которым меня свела наша студия звукозаписи несколько месяцев назад. – Может, он пропишет что посильнее. А когда вернетесь, нам надо будет засесть с Брук и всерьез поговорить о твоей сольной карьере. Но это турне ты просто обязан вытерпеть, иначе поплатишься репутацией».

Есть вещи и подороже, чем репутация, а? Так я подумал. Но не сказал. Вместо этого я позвонил Вайсблуту, он выписал мне новые рецепты, и я постарался набраться мужества перед турне. По-моему, Брен понимает, и я сам понимаю, и остальные все понимают, что, несмотря на репутацию «плохого мальчика», Адам Уайлд делает все, что ему скажут.