Текст книги "Оставайтесь на батареях!"

Автор книги: Герман Садулаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Прослушка глючит.

Берзоев опустил трубку на рычаг и пожал плечами.

– Да и не будет никакой революции.

Минут через сорок Берзоев все же отредактировал речь Георгия Анатольевича Невинного, кандидата в губернаторы. Георгий забрал листки, исчерканные карандашом Анвара, и уехал. Почти сразу вслед за ним из редакции оппозиционной газеты, надев бежевое пальто и шарф, вышел и сам Берзоев.

Он пошел по улице, немного боком и подняв ладонь к лицу, пытаясь защититься от холодного ветра со снегом, который, казалось, шел горизонтально. Небо было серо-голубое, пустое, как глаза идиота, и делало вид, что не имеет к происходящему внизу никакого отношения.

Над проезжей частью колыхалась огромная растяжка, залепленная снегом. Слоган призывал голосовать за кандидата от партии власти. Сам кандидат присутствовал неподалеку в виде огромных биллбордов с фотографией: он жмет руку президенту. Или президент жмет ему руку? Пес их разберет. Но оба улыбаются в объективы фотокамер и в глаза электората: кандидат улыбается широкой, открытой улыбкой, президент – немного сурово, но в целом тоже доброжелательно. Жирная подпись под фотографией гласит: “Мы – вместе!”

Вместе – с кем? – подумал Берзоев. Друг с другом, наверное. Не с нами. Дружат против своего народа. Да и дружат ли? Каждый, как волк, готов вцепиться в глотку вожаку стаи, стоит только Акеле промахнуться… Вместе…

“Все говорят, что мы вместе, все говорят, но не многие знают – в каком…”, – вспомнил Берзоев строку из песни Виктора Цоя. Интересно, а Цой был русским националистом?

Город прятался от непогоды за стеклами кафе, за стенами домов. Редкие прохожие спешили свернуть во двор или зайти в парадную. Машины двигались медленно, ожесточенно работая дворниками на лобовом стекле.

Анвар Берзоев жил в этом городе уже почти двадцать лет. Он остался в России – в большой России – после окончания института. В этот город его привезла женщина. Русская женщина. Мать Евы. Его дочери.

Ее зовут Ева. Ева Анваровна Берзоева. Так написано во всех документах. Так написано в школьном журнале. Мать Евы не сменила свою русскую фамилию, не взяла фамилию Берзоева когда они зарегистрировали брак. Но дочь носит фамилию отца.

Может быть, только до совершеннолетия. Может, когда ей будут выдавать паспорт, она возьмет фамилию матери. Он поймет – дочери жить среди русских, с фамилией Берзоева она будет чувствовать себя неуютно. Может, нет. Пусть решает сама.

Не очень-то у них получилось. Все это – семейная жизнь, совместные походы в магазины, воспитание ребенка, супружеские долги. Сначала они часто скандалили. Потом стали жить отдельно – каждый своей жизнью. Говорят, всегда виновны оба. Но Берзоев главным виновником считал себя. И не потому, что позволял себе много, нарушал чистоту и святость супружеских уз, – хотя и это было. Просто потому, что мужчина. Женщины и дети не могут быть ни в чем виноваты.

Вот только зря все родственники – с той и с другой стороны – покачивали головами с выражением всезнайства. Мол, мы-то всегда понимали. Не живут в одном гнезде орел и ласточка. Это тут ни при чем. Разве мало русских мужчин, расстающихся со своими русскими женами? Да еще тяжелее, грязнее, кошмарнее.

Просто разные люди.

А Ева – Ева вырастает красавицей. Умницей. Говорят, что метисы бывают необычайно красивы и талантливы. Анвар – тоже метис, но на нем природа отдохнула. По крайней мере, сам он считал так. А Еву вознаградила всем, что упрятала от отца.

Если бы не Ева…

Если бы не Ева, жизнь была бы простой. Не так ныло бы сердце. Ночами не мучила бы бессонница. Не терзало бы чувство вины. Жить было бы легко.

Только в душе дул бы холодный северный ветер, ветер пустоты.

Такой же зябкий и мерзкий, как тот, что сейчас пробирается за воротник пальто, накладывает свои холодные пальцы на тело и начинает медленно сжимать грудную клетку, душить.

Берзоев распрямился, открывшись летящему снегу, и обхватил голову обеими руками, как будто стараясь выдавить из нее лишние мысли, чтобы вернуться к делам.

Город, не очень большой, даже не миллионник, был, тем не менее, центром области. Здесь располагалось областное правительство. Недавно прошел первый тур выборов губернатора. Число зарегистрированных кандидатов было беспрецедентно большим. Несколько кандидатов были вброшены самой партией власти, спешно сформировавшей для этой цели даже какие-то подобия политических движений и общественных организаций, симулякров политической активности.

В избирательном штабе партии власти этих кандидатов называли “ловушками” или “ложными целями” – по аналогии с военно-ракетными терминами. Когда стратегическая ракета с ядерной боеголовкой оказывается над объектом, она выстреливает несколько ложных боеголовок: чтобы отвлечь ракеты-перехватчики противовоздушной обороны противника. Так же и кандидаты от симулякров должны были, по замыслу технологов партии власти, отвлечь голоса протестного электората от реальной оппозиции.

Берзоев и его нынешние соратники называли псевдо-кандидатов по-своему – пиявками. Отсосав кровь народной воли, они должны были отвалиться от тела больного. А как в медицине утилизируют использованных пиявок? Знакомый медик рассказал, что часто их просто сливают в унитаз.

На этих выборах хитромудрые технологи переусердствовали. Запустили слишком много ловушек-пиявок. В результате, голоса избирателей так распылились, что главный – настоящий – кандидат от партии власти не смог одержать убедительную победу в первом туре. Более того, во второй тур вышел не засланный казачок, а представитель действительно оппозиционных сил. Георгий Невинный.

Это было, конечно, парадоксом. Где-то не успели вовремя среагировать, подрисовать цифры, вбросить фальшивые бюллетени или как-нибудь иначе выдать ожидаемый результат. На следующее утро результаты выборов стали известны. Слетело несколько чиновничьих голов, но повернуть время вспять партия власти не могла. Пришлось готовить второй тур. Теперь уже под пристальным наблюдением и непосредственным руководством центрального аппарата партии власти.

Город и область сами по себе не имели никакого стратегического значения. Чахлая, разваленная после краха Советского Союза промышленность, вяло вымирающее население, удаленность от торговых путей. Но на носу выборы в российский парламент. Партия власти хотела быть уверенной, что на местах – нужные люди, которые при необходимости используют для закрепления навечно ее руководящей и направляющей роли фактор, который в России по-иезуитски называют “административным ресурсом”. Во всем мире то же самое явление известно как “фальсификация результатов выборов” и преследуется по уголовному законодательству.

В тихом губернском городе началась настоящая вакханалия. Настойчивость агитации, которую вела партия власти, стала сравнима разве что с пропагандой своих учений тоталитарными сектами. С той только разницей, что никакого учения не было и в помине, даже Рон Хаббард с его дианетикой дал бы сто очков вперед “программе” кандидата от партии власти в конкурсе на реалистичность и внутреннюю логику. Зато партия власти могла себе позволить в агитации поистине державный размах.

Простого очернения оппозиции и обвинения ее участников во всех смертных грехах от распятия Иисуса Христа до убийства Джона Кеннеди было уже мало. Начался прямой шантаж и силовые акции. Тираж газеты, главным редактором которой был Анвар Берзоев, дважды арестовывали. За самую осторожную критику в адрес кандидата партии власти против газеты и журналистов возбуждались дела о клевете. Суд был готов усмотреть нарушения избирательного законодательства в каждой запятой оппозиционной прессы. Не замечая, конечно, на какие изыски пускались властвующие, игравшие вообще против всех правил.

Берзоев и его авторы не сдавались, старались приспособиться. Они заново осваивали эзопов язык, который, казалось, уже никогда не понадобится после победы в России “демократических реформ”. Последняя редакционная статья была выдержана в самых радужных и оптимистических тонах, в подражание текстам партии власти. Она называлась “Всем табором на выборы!” и рассказывала о том, как жители пригорода Большая Коневка массово получают открепительные удостоверения и готовятся к голосованию под руководством авторитетного бизнесмена Давыдова, поддерживающего партию власти.

Всем жителям области было известно, что Большая Коневка населена почти полностью цыганскими семьями; в пригороде открыто торгуют героином и скупают краденое. А Давыдов – цыганский барон, глава преступного сообщества.

Народ уже похохатывал в кулачки, тиражи газеты Берзоева, которые не успевали арестовать, раскупались как жареные семечки, рейтинг партии власти падал прямо пропорционально наглым акциям политтехнологов, призванным его поддержать и повысить любой ценой.

В стане самой оппозиции единства, как водится, не было. “Либералы”, “почвенники”, “социалисты” с большим трудом пошли на перемирие, тактический союз, чтобы поддержать альтернативного кандидата.

Берзоев много раз выступал на объединенных заседаниях политбюро и эмоционально доказывал, что враги либералов – не почвенники и националисты, а враги социалистов – не либералы и демократы. Сторонники различных путей развития российского общества могут вступить друг с другом в диалог, даже если этот диалог будет жесткой дискуссией. В конечном итоге, народу выбирать, за кем он пойдет. Если российский народ захочет капитализма и частного предпринимательства, – пусть так и будет. Если решит снова строить коммунизм, – это его право. Если завтра проголосует вернуть Романовых на царство, – пусть будет монархия, мы должны будем это принять. Надо уважать свой народ и доверять ему. Иначе гроша не стоят все наши заверения о том, что мы боремся за народное счастье. Только это должен быть сознательный и свободный выбор, а не зомбирование или “железная рука”, набрасывающая поводья на шею населения.

А настоящие враги и либералов, и демократов, и левых – всех, кто искренне любит Россию, – вот эти иуды с лоснящимися от внутреннего жира мордами. С ними дискуссия невозможна. Потому что у них нет никакой позиции, никакой идеологии. И, вместе с тем, они могут занять любую позицию и примерить любую идеологию. Когда споришь с ними, то все равно, что стреляешь в тени, – все пули проходят мимо. Они – оборотни. У них только одна цель – продолжать обманывать, обкрадывать, насиловать нашу родину. Им безразлично, под каким флагом это делать. Они циники и постмодернисты от политики. Они воры и негодяи.

Мы должны свалить их, свалить вместе, чтобы открыть России путь к свободному выбору своей судьбы, своего будущего. Пусть это будет пока только на нашем маленьком участке фронта. Войны выигрывают не маршалы, войны выигрывают лейтенанты.

А пока мы грызем друг другу глотки, они пристроились сзади и методично имеют нас в жопу, нас и всю страну.

Берзоеву удалось убедить в необходимости союза многих. Отчасти даже самого Невинного – яростного сторонника русской идеи, которую он, впрочем, никак не мог однозначно сформулировать. Часто они спорили:

– Гоша, в чем твоя идеология, объясни мне, нерусскому человеку, – спрашивал Берзоев.

Невинный начинал нервничать:

– Я вижу, что мой народ вымирает, каждый год на миллион или больше. Мой народ теряет свои территории. Мне не нужна идеология, чтобы любить свою мать, не нужна идеология, чтобы любить свою родину!

– Чтобы любить мать, идеология действительно не нужна. Но чтобы идти во власть, нужна программа. И философия, которая будет понятна народу. И народ должен эту философию принять, если ты, конечно, не хочешь просто власти ради власти. Но тогда чем ты отличаешься от наших отцов-иезуитов?

– Я знаю, Ваня, ты все подводишь опять к своему гребаному марксизму, который уже чуть не уничтожил нашу страну.

– Страну уничтожал не марксизм. Страну не может уничтожать ни марксизм, ни теория конвергенции. Даже учение Платона не может ничего уничтожить. И вообще никакие теории. Ты знаешь, кто уничтожал страну и народ. Такие же и те же оборотни, приспособленцы, что и сейчас.

– А вот х. й тебе! Ты сам себе противоречишь. То кричишь, что нужна теория, – аж слюной брызжешь. А то сам признаешь, что все теории – говно, главное – личности. Как тебе удобнее! Это же софистика. Ты сам – первый иезуит. Ты и все твои левые, пикейные жилеты. А скажи, Ваня, у тебя-то у самого программа есть?

– У меня – есть.

– Да ладно!

– Есть.

– Ну, давай, излагай!

– Даю. По пунктам. Первое – то, чего все боятся – пересмотр итогов приватизации. Убить “священную” корову нынешней власти.

– Ага, снова твое двуличие! Меня, значит, в подстрекательстве к погромам обвиняешь. А то, что ты говоришь, – не призыв к погромам? Или ты не знаешь: никто ничего сам не отдаст, собственность быстро прирастает к телу. Всех придется убивать и отдирать эту собственность с кровью. Значит, снова бойня, революция, экстремизм!

– Нисколько! Ни разу не экстремизм. Я юрист, законник. Все должно быть сделано по закону. И даже наше действующее российское законодательство предоставляет такие возможности. Уверяю тебя, пересмотреть итоги приватизации можно, и на это есть правовые методы. У нас нормальное цивилизованное законодательство, уголовное и гражданское. Его составляли умные люди, с учетом мирового опыта.

– Ага, либерасты и дерьмократы. С учетом опыта мировой либерастии и дерьмократии.

– Гоша, право само по себе не бывает ни либеральным, ни социалистическим. Право, как говорили древние римляне – это воплощенный разум. Нет логики мужской и женской, европейской и африканской – есть логика и идиотизм. Так есть право и есть беспредел. Все. Прихватизация народной собственности – это не право, это беспредел. С беспределом нельзя бороться другим беспределом. Только законностью.

– Да, и как же?

Словно не услышав в вопросе сарказма, Берзоев терпеливо объяснил:

– Это даже проще, чем может показаться. Практически ко всем актам захвата народной собственности могут быть применены правила о недействительной сделке. А какие последствия влечет недействительная сделка? Правильно, никаких. Какое же решение должен принять суд? Двойная реституция.

– Двойная – кто?

– Не делай вид, что не понимаешь. Лучше меня все понимаешь. Двойная реституция – возврат сторон в первоначальное положение. То есть, если наш олигарх путем махинаций на залоговых аукционах или еще как-то приобрел сталелитейный завод за цену, скажем, двухкомнатной квартиры в Воронеже, то ему законно и справедливо выплачивается сумма, равноценная стоимости двухкомнатной квартиры в Воронеже, а сталелитейный завод возвращается в народную собственность. И все. Никого не сажаем, не расстреливаем. Уважаем право частной собственности. Никаких конфискаций! Только реституции. И для этого хватило бы даже Кодекса Юстиниана, а наше гражданское законодательство развито все же лучше, чем законы Рима.

– А ты еще и знаток римского права?

– Еще бы. У меня зачет по нему сам полупреемник принимал, когда еще был преподавателем.

– Ага. Только у нас не Рим. У нас без ОМОНа х. й какая реституция получится.

– Ну что ж… Слушай, а не ты ли мне что-то про Третий Рим толкал?

– Приплел тоже. Давай лучше дальше.

– Хорошо. Дальше. Выплата вкладов Сбербанка с индексацией по реальным потребительским ценам. В Советском Союзе четверть работающего населения имели на книжке деньги, чтобы купить себе домик в пригороде. Вот на домик в пригороде и вернуть. Сразу появится средний класс – так долго, между прочим, ожидаемый. Народ же беспардонно ограбили на эти деньги! Сбербанк был государственным банком. Сбербанк и сейчас есть, и сейчас принадлежит государству. Российская Федерация провозгласила себя правопреемницей СССР по всем обязательствам. Почему же она исполняет свои обязательства перед всеми, кроме своего собственного народа?

– Демагогия. Это невозможно.

– Все возможно. Если вклады не вернут, тогда – народный дефолт. Отказ населения – всего сразу – делать выплаты по всем кредитам, особенно государственным и полугосударственным банкам. Если государство может объявить дефолт и перестать выполнять свои обязательства, почему народ не может сделать то же самое?

– Это крах банковской системы. В текущем году россияне понабрали столько кредитов, что потратили в полтора раза больше, чем заработали.

– Значит, тем более, безопаснее вернуть нашим старикам их “гробовые” с советских сберкнижек. Третье: реформа уголовных наказаний. Амнистировать тех, кто сидит за мешок картошки. Есть прописанное в законе смягчающее обстоятельство: стечение тяжелых жизненных обстоятельств.

– Что же, понемногу воровать можно?

– Воровать вообще нельзя. Ни картошку, ни мобильники, ни кошельки в автобусах, ни миллионы из госбюджета. Просто если кто своровал мешок картошки, чтобы накормить детей, – его не надо сажать в тюрьму. Его нужно наказать – тот, у кого он украл картошку, может, сам едва сводит концы с концами! Отправить вора на принудительные работы, чтобы вернул потерпевшему четыре мешка картошки – и в то же время продолжал кормить собственную семью. А за миллион из госбюджета судить по другой статье – как за нанесение ущерба национальной безопасности. Ему придется сесть, чтоб другим неповадно было.

– Ты забыл, что и миллионы воровать, и судить будут все те же мрази. Они друг с другом договорятся, а посадят твоего голодного бедолагу.

– Те же мрази – не будут. Четвертое: закон о люстрации. Запрет чиновникам, занимавшим в администрации должности выше определенного уровня, поступать на государственную службу. Потому что эта администрация – антинародная, по сути даже оккупационная. И всех членов партии власти – по списку, всех – обязать написать объяснительную: как и почему они вступили в партию. Если докажет, что имело место принуждение, начальство, например, заставило, а активистом не был, – реабилитировать. Нет – тоже попадает под закон о люстрации.

– То, что ты сейчас предлагаешь, Ваня – это похлеще погромов. Ты только представь себе, что все это осуществится! Знаешь, ты смотри, пожалуй, не разглашай свои планы. А то одного бойца мы не досчитаемся. Тебя замочат.

– А как иначе, Гоша? Как – иначе?..

Берзоев и Невинный были знакомы давно, задолго до того, как оказались связаны с политикой. Их дружба началась еще в лихие девяностые, когда они, тогда молодые парни, просто старались выжить в этом новом мире, куда их вытолкнули, не спрашивая, чего они сами хотят. Они, как многие тогда, пытались заниматься торговлей – перепродажей импортных товаров, которые попадали в Россию практически контрабандой. Приходилось и давать взятки чиновникам, и договариваться с бандитами. Так что на святого ни один, ни другой не тянули.

В начале нулевых Берзоев купил долю в местной газете и стал ее редактором. Невинный вложил свой капитал в консолидационный склад на границе с Польшей, освободился от ежедневных коммерческих забот и увлекся националистическими идеями.

Если кто и был святым, так это их третий друг из девяностых, Алик Васильев. Несмотря на чисто русскую фамилию, Васильев был большей частью татарин, и даже немного еврей. Тогда, в девяностые, Алик еще не был святым. Алик был завзятым кутилой и донжуаном. Чуть ли не первым в губернской столице он подсел на кокаин, когда все – и братва, и коммерсанты – еще только глушили водку.

Но миллениум произвел в душе Алика настоящий переворот. Конец века – простую календарную смену дат – он принял очень близко к сердцу. Алик бросил даже курить, не говоря уже о наркотиках. Еще через пару лет он принял ислам и стал практикующим суфием, забросив бизнес. Чтобы поддерживать душу и тело вместе, он работал охранником в банке, сутки через трое. В свободные дни он молился, изучал Священный Коран и жизнеописания святых шейхов.

Они продолжали поддерживать связь, встречались втроем. Чаще всего собирались поздно вечером в редакции Берзоева. В последний раз это было на прошлой неделе. Выслушав своих разгоряченных спором друзей, Алик сказал тогда:

– Пацаны, вы так об этом говорите, как будто это все действительно имеет значение. Как будто вы собираетесь жить здесь вечно. Но все мы умрем. Умрем и оставим все – и эти тела, и эту землю. Россия, родина… we don’t belong here. Мы не принадлежим этому миру – ни России, ни Китаю, ни какой другой стране. Мы слуги Всевышнего и должны вернутся к Нему. Вот о чем надо думать. Вот к чему прилагать усилия, джихад. А не грызться за власть в этом бренном мире.

Берзоев задумался. Действительно, от престола Бога, от вечной жизни вся политика и мирская деятельность вообще выглядели как мышиная возня. Но он чувствовал, что Алик не совсем прав. Не может быть, чтобы для духовной жизни это было все равно – жить ли в деспотии, под властью воров, либо в свободном обществе.

– Алик, эту жизнь и эту землю дал нам Всевышний. Люди умирают. Но пока мы живы, нам не должно быть безразлично, как устроено общество. Добро и справедливость – Его пути, ведущие к свету. Зло, насилие, ложь уводят нас в противоположном направлении.

Невинный поддержал Берзоева:

– Ты что, не видишь, что происходит? Если эти выродки укоренятся во власти, и “духовной” жизни никакой не будет, кроме разрешенной и контролируемой ими самими. Будет одна религия, гэбульное “православие”. А шейха Алика отправят на лесоповал и будут кормить тухлой свининой.

Алик только пожал плечами.

– Всевышний даст вам все, что захотите. Если это действительно нужно. А настоящую духовную жизнь нельзя разрешить или запретить. Даже на лесоповале. Это – между мной и Богом.

Алик остался при своем мнении. Это был оппонент, против которого у Берзоева не было стопроцентных доводов. Но и Берзоева нельзя было убедить в том, что гражданская активность бессмысленна и бесполезна.

Георгий недавно спросил его: если ты, Ваня, сам не веришь, что революция возможна, зачем ты во все это вписался?

– Зачем?

Тогда Анвар ничего не ответил.

Сейчас он подумал: возможно, просто затем, чтобы не было стыдно. В конце жизни, перед взрослой дочерью, или после смерти – перед престолом Бога. Если после смерти душа не исчезает, если Бог есть.

Берзоев подошел к выходящей на улицу двери офиса на первом этаже, который занимал штаб оппозиции, и нажал кнопку звонка.

Вестовой должен был, по твердому мнению лейтенанта Хосе, бегать в мыле, добравшись до офицера, рапортовать громко и четко, из последних сил и тут же падать, как первый марафонский гонец. А этот республиканский штабист забирался на холм не спеша, подошел вразвалочку и обратился так, словно они цепляли вместе шлюх на набережной, а не служили в армии:

– Буэнос диос, лейтенант! Тебе приказано срочно явиться в штаб.

– Хорошо. Я сейчас же буду.

Вестовой достал пачку папирос и закурил, перебрасываясь шуточками с артиллеристами. Хосе собрал свои бумаги в кожаную сумку с планшетом и распорядился:

– На сегодня занятия окончены. Все к орудиям. Почистить и смазать. Лагарто – проследи!

– Будет сделано, лейтенант. А что у них там, опять совещания?

– Кто знает… необходимые распоряжения командования будут доведены до вас в должное время.

Хосе закончил сухо и покинул командно-наблюдательный пункт, направившись к городскому штабу. Низ живота неприятно стягивало физическое чувство страха, предчувствия беды. Хосе подумал, что надо позавтракать. Немного подташнивало, он сказал себе, что это от голода.

Штаб располагался в старой ратуше минутах в двадцати быстрой ходьбы. Лейтенант шел быстро, да.

Постовой у дверей ратуши приветствовал его молчаливым кивком и посторонился, пропуская внутрь. Лейтенант по каменному полу дошел до залы с дубовой мебелью, где на резных креслах сидели командиры подразделений – временный штаб республиканских войск в городе. Два командира батальонов с заместителями, три командира интернациональных формирований, представитель республиканского командования. Начальником штаба был комендант города, баск, но выглядящий необычно для баска – субтильный интеллигент в очках, больше похожий на учителя или священника, чем на военного офицера.

Все без исключения дымили, кто папиросами, кто толстыми, в два пальца, сигарами. На длинном столе стояла большая бутыль с вином и тарелка с домашним сыром, нарезанным крупными ломтями. Бокалы пустели и наполнялись вновь. Кто-то говорил с соседом, кто-то размышлял о чем-то своем. То ли деревенская посиделка, то ли клуб джентльменов. Только свежих газет не хватало.

Вместо газет на столе была разложена карта местности, вся в хлебных и сырных крошках, залитая кроваво-красными пятнами. Вином, конечно.

Начальник штаба не пил и не закусывал, его сигара дымилась на кофейной чашке: казалось, он ее раскурил и забыл о ней. Он смотрел в одну точку карты, удивленно и испуганно, как будто увидел на столе в своем чистеньком и ухоженном доме невесть откуда взявшегося наглого таракана.

– Все пришли? Хорошо. Господа… ммм… товарищи, скорее всего, это провокация, но я счел своим долгом собрать всех вас и сообщить…

Из путаной речи начальника штаба следовало вот что: неподалеку от позиций республиканской армии был захвачен итальянский легкий танк “Ансальдо”. В полевой сумке убитого офицера обнаружен оперативный приказ и подробный план операции.

Приказ был адресован командиру легиона “Кондор” оберлейтенанту Вольфраму Фрейхерру фон Рихтхофену – от штаб-квартиры испанского командования мятежников в Саламанке.

Немецким летчикам предписывалось разбомбить город.

Начало бомбардировки назначено на 16.30. В первой волне с юга должны пойти Dornier Do 17, потом их поддержат итальянские SM.79s с грузом легких зажигательных бомб. Третью, четвертую, пятую волну бомбардировок должны осуществить самолеты Heinkel He 111s, Ju 52 “Behelsbombers” и Messershmidt Bf.109 в сопровождении истребителей из 5 Aviazone Legionaria Fiat fighters под началом капитала Коррадо Ричи.

Заявленные цели бомбардировки: мост в Рентериа, дорога на север, штаб-квартира партии Izquierda Republicana, Республиканская Левая. Храм San Juan, тот самый, возле которого расположил свой командный пункт лейтенант Баррос. Но планировалось сбросить около восьми тысяч тонн пятидесяти– и двухсотпятидесятикиллограммовых бомб – количество, явно избыточное для поражения локальных целей.

Город будет обращен в прах и пепел.

Выслушав донесение, командиры зашумели:

– Это дезинформация!

– Полный бред, зачем им понадобилось уничтожать нашу деревню? Решающие бои идут под Бильбао!

– Отвлекающий сброс информации! Какого дьявола этот макаронник с секретным планом разъезжал взад-вперед прямо перед носом наших бойцов?

– Да, но зачем?

– Чтобы наше командование оттянуло свои силы с места настоящего удара?

– Какие силы? Сил-то никаких нет! Ни зенитных батарей, ни истребителей.

– Просто запугать? Запутать?

Один Хосе сидел с отсутствующим видом, как будто не мог понять, что происходит. Хотя он давно уже думал об этом и боялся, что именно так и произойдет. Наконец, как будто очнувшись, он среди общего гвалта тихо спросил начальника штаба:

– Простите, а дата?

– Что? Не слышу.

Лейтенант спросил громче.

– Дата налета. Когда, на какой день назначена бомбардировка?

Комендант взял большим и указательным пальцами свою сигару, которая уже успела потухнуть, и просунул ее между своими тонкими губами. И даже попытался потянуть дым.

– А, черт! Потухла! Дерьмовая сигара!

– Комендант!

– Дата бомбардировки – двадцать шестое апреля, понедельник. Сегодня, лейтенант.

Берзоев нажал на кнопку звонка и постоял перед дверью пару минут. Потом позвонил еще. Никто не выходил. Он толкнул дверь – дверь была открыта. Вошел в офис и по маленькому коридору, в котором горело только аварийное освещение, добрался до конференц-зала. Помещение было наполовину заполнено людьми. Люди выглядели ошарашенно, даже испуганно. Курили, кто-то тыкал в клавиши мобильного телефона, пара человек сидели с раскрытыми ноутбуками на коленках и листали – пэйдж ап, пэйдж даун.

– Вы что, оглохли? – недовольно спросил Анвар вместо приветствия.

– Проходи, садись, – мужчина встал навстречу Анвару и протянул ему руку для пожатия. – Плохие новости.

– Это тавтология, – пробормотал Берзоев, – новости – плохие, масло – масляное.

– Невинный…

– Что? Я видел его полчаса назад, мы правили речь.

– Полчаса назад… значит, сразу после тебя.

– Да что случилось, черт вас возьми?

– Только что звонила Соня.

Соней звали жену Георгия.

Соня позвонила в штаб в истерике. Недалеко от дома Георгий попал в аварию. Его Вольво столкнулась с грузовиком. Хотя “столкнулась” – не совсем правильное слово. Грузовик просто переехал седан и скрылся.

– Он… жив?..

– Слава Богу… переломы, болевой шок, но жизнь вне опасности. Он в реанимации.

– А водитель?

– Михаил успел выскочить.

По правилам делового этикета место важной персоны – на заднем сидении, за водительским креслом. Но Георгий не особо соблюдал приличия – он любил сидеть впереди, рядом с шофером, как все русские начальники, и давать руководящие указания, как и куда рулить. Это его и спасло. Задняя часть салона была смята, когда грузовик ударил в бок с правой стороны.

Анвар хотел спросить: вы думаете, это… или: похоже на..?

Но оглядел присутствующих и смолчал. Все и так было ясно.

Молодой, подтянутый парень из социалистической партии в майке с Че Геварой и чем-то вроде кожаной портупеи встал с кресла и вышел в середину зала, держа в руке несколько свежих лояльных партии власти газет.

– Позвольте сделать короткое сообщение по обстановке.

Берзоев хмыкнул. Маскарад какой-то. Они думают – здесь спектакль, или снимают шоу. А здесь грузовики переезжают людей. Они доиграются… мы доиграемся… уже доигрались.

Берзоев чувствовал заливающую сердце тоску и страх, внутренний, животный, головокружительный, как будто бы он летел в черную пропасть.

Майка-Че, не дожидаясь ответа, начал докладывать, тыкая ладонью в полосы газет.

– В город стянуты подразделения ОМОНа из других регионов, якобы для проведения антитеррористических учений. Для той же цели из гарнизонов выдвинуты части внутренних войск и зачем-то танки – танки встали у города со стороны Большой Коневки.

– Чего они боятся, – собравшиеся нервно шумели, – что народ выйдет на улицы поддержать оппозицию?

– Бред, никто не выйдет!

– Мы выйдем!

– Раз боятся, значит, знают то, чего мы и сами не знаем.

– Перестраховываются.

Майка-Че развернул другую газету:

– А вот материал о принуждении к голосованию за партию власти в бюджетных учреждениях. Вот здесь – о массовой выдаче открепительных талонов и о готовящихся нарушениях в подсчете голосов и фальсификации выборов.

– Странно, для чего такие статьи печатают проправительственные СМИ?