Текст книги "Операция «Северный полюс». Тайная война абвера в странах Северной Европы"

Автор книги: Герман Гискес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тем не менее мы оставили господина Бренди в покое, и это принесло свои плоды, поскольку летом 1943 года он, полностью доверившись нам, сообщил, что выполняет роль «почтового ящика» британской разведки на курьерском маршруте в Швецию, и мы выполнили пожелание англичан организовать аналогичный «почтовый ящик» в Делфзейле в надежде на захват секретной корреспонденции и шпионских материалов. Вскоре Лондон потребовал от нас переслать груз непроявленных пленок. Очевидно, англичане хотели проверить, дойдет ли груз до места назначения невскрытым, и тем самым убедиться в надежности своего агента и курьеров. Но почему-то никто не пришел забрать груз. Возможно, люди в Стокгольме были более осторожными и менее доверчивыми, чем наши работодатели из Лондона.

В первые недели после операции «Кресс» наши ожидания, что Лондон вскоре поручит Эбенезеру новые задания, подверглись серьезному испытанию. У нас не было большого опыта в таких делах, и пауза казалась еще более зловещей, так как мы получили неопровержимые доказательства того, что лондонская разведка проводит операции в Голландии и без помощи наших «добрых услуг».

Первый из этих случаев произошел в начале апреля. Я получил из жандармерии донесение о том, что найдено тело парашютиста, при посадке раскроившего череп о каменную поилку. Расследование выяснило, что погибший входил в группу агентов, высаженных в окрестностях Холтена. В попытках прояснить это таинственное дело мы обратились за помощью в местный штаб люфтваффе, который ежедневно составлял карту всех появлений врага в воздухе в течение предыдущих суток. Эти карты основывались на информации от постов воздушного наблюдения и радарных станций, которые определяли курс, высоту, места разворота всех летательных аппаратов, пересекающих небо над Голландией. Мы были приятно поражены полнотой и точностью этих сведений. Например, мы обнаружили, что на этих картах весьма аккуратно зафиксированы подробности операций над Хогхаленом и Стенвейком 28 февраля и 27 марта. И теперь у нас появилась возможность подтвердить, что погибшего агента и его товарищей сбросили около Холтена 28 марта. Через штаб люфтваффе в Амстердаме мы договорились о более тщательном слежении для того, чтобы как можно более точно установить курс отдельных «специальных» самолетов. Знакомство с этими ежедневными докладами, точность которых непрерывно возрастала, давало нам полезные сведения об операциях, которые союзная разведка в Лондоне проводила без нашего участия. Другим свидетельством секретной вражеской деятельности стало сообщение радиоабвера и штаба радиоперехвата о том, что в районе Утрехта выявлен новый передатчик, осуществляющий связь с какой-то радиостанцией около Лондона. Судя по перехваченным сообщениям, с этой же самой станцией работал Эбенезер. И вдобавок ко всему во второй половине апреля Гейнрихс пришел ко мне с известием, что радио «Ориндж» снова передавало положительные и отрицательные числа.

Из всего этого мы сделали вывод, что в Голландии действует по меньшей мере одна неподконтрольная нам группа агентов и что ведется подготовка к новым сбросам. Все это вызвало у меня большое беспокойство. Неужели Лондон раскрыл нашу игру?

20 апреля Эбенезер получил приказание забрать материалы, которые будут сброшены в прежнем районе, около Стенвейка. Я был почти уверен, что на этот раз мы получим бомбы вместо контейнеров, и принял все меры предосторожности. На день сброса – 25 апреля – я позаимствовал у гауптмана Лента, знаменитого ночного пилота и коменданта аэродрома в Леувардене, три 37-миллиметровые зенитные пушки на механической тяге и в день операции после наступления темноты расставил их вокруг места сброса. Для того чтобы не подвергать людей опасности, три красных фонаря были привязаны к столбам и включались из укрытия, с расстояния 300 метров. Точно так же поступили с белым фонарем. Зенитная батарея получила приказ открывать огонь в случае бомбардировки или если я подам сигнал красной ракетой.

Когда около часа ночи появился британский самолет, мы включили огни. Томми несколько раз пролетел над районом, но явно сбился с курса, так как фонари светили не в его сторону. Когда он появился над нами в третий раз, я подошел к основанию треугольника и стал подавать сигналы белым фонарем, пока самолет не лег на верный курс. Бомб я не дождался, благодаря чему имею возможность продолжить свой рассказ.

Этот сброс однозначно доказывал, что Лондон еще не раскрыл нашу игру с Эбенезером. От радости я позабыл даже причитания молодого офицера, командовавшего батареей, который не мог стрелять при том, что вряд ли ему когда-либо снова предоставилась бы возможность увидеть в своем прицеле мишень на высоте всего в 200 метров.

Операция «Северный полюс» подошла к решающему этапу в начале мая. Все наши предыдущие достижения оказались бы очень недолговечными, если бы не удача, случайность и хитрость: благодаря им в наших руках оказались все нити, с помощью которых лондонская разведка в то время контролировала операции МИД-СОЕ в Голландии. В конце апреля Лондон был вынужден объединить друг с другом три независимые подпольные группы и еще одного агента. Поскольку Эбенезер участвовал в этом процессе, мы вскоре сумели выявить всю организацию, а затем и ликвидировать ее. Ключевую роль при этом сыграл Шрайдер, который не успокоился до тех пор, пока не был арестован последний из этих людей.

Все произошло следующим образом. В феврале – апреле 1942 года МИД-СОЕ переправило в Голландию три группы агентов – каждая состояла из двух людей и радиопередатчика. Нам об этом не было ничего известно. Еще одного агента высадили на голландское побережье с торпедного катера. В число этих операций входили:

Операция «Латук». Два агента, по имени Йордан и Рас, сброшены около Холтена 28 февраля 1942 года. Йордан был радистом; ему предстояло работать в соответствии с планом «Труба».

Операция «Турнепс». 28 февраля 1942 года агент Андринга и его радист Мартене сброшены около Холтена. Передатчик должен был работать по плану «Турнепс». Мартене погиб – именно его тело наши около поилки.

Операция «Порей». Агент Клос и его радист Себес сброшены 5 апреля 1942 года. Передатчик должен был работать по плану «Щеколда», но повредился при посадке и был признан непригодным.

Операция «Картофель». 19 апреля 1942 года агент де Хас по кличке Пейл высажен с торпедного катера на голландское побережье. У Пейла не имелось передатчика, но он был оснащен радиотелефоном, работающим на расстоянии до пяти километров. Пейла отправили из Лондона установить контакт с группой «Эбенезер».

Поскольку планы «Турнепс» и «Щеколда» оказались неосуществимы, соответствующие агенты установили связь с группой «Латук», которая задействовала передатчик «Труба», чтобы сообщить в Лондон об этих неудачах. Возможно, «Латук» связался с этими группами по приказу из Лондона, хотя в точности это неизвестно. Согласно сообщению «Трубы», перехваченному 24 апреля и впоследствии расшифрованному, группа «Труба» поддерживала контакт с агентом де Хасом (операция «Картофель»), но последний не сумел связаться с Эбенезером. Тогда Лондон приказал Эбенезеру войти в контакт с «Трубой» посредством сигнала, присланного на передатчик, который мы контролировали, и на этом круг замкнулся.

Как мы полагали, Лондон был вынужден пойти на этот гибельный шаг из-за потери передатчиков «Турнепс» и «Щеколда», а также вследствие донесения «Трубы» о том, что де Хас не смог выйти на Эбенезера, который должен был передавать его сообщения в Лондон.

Отсутствие жесткого взаимодействия между различными группами агентов имело, с нашей точки зрения, тот недостаток, что о неминуемых арестах быстро узнают в Лондоне, и это затруднит игру на захваченном передатчике. Но если связь между группами станет тесной, как в данном случае, когда передатчик «Труба» обслуживал три другие группы, все они оказались бы в большой опасности, если бы какая-либо из них была раскрыта и ликвидирована немецкими властями. Лондону крайне не повезло в том отношении, что находившемуся у нас в руках передатчику группы «Эбенезер» было приказано установить контакт со всеми этими группами в тот момент, когда они еще работали на свободе, но оказались связаны непосредственно друг с другом. Всех подробностей я не знаю, однако Шрайдер и его отдел за несколько дней ликвидировали всю сеть агентов МИД-СОЕ, действовавшую в то время в Голландии.

Несомненно, вражеская сторона потерпела неудачу из-за недостатка опыта и чрезмерной доверчивости. Агенты действовали по-любительски, несмотря на то что прошли в Англии подготовку, и не успели получить опыт, необходимый для выполнения такой чрезвычайно сложной задачи. Фактически они не поднялись до уровня такого специалиста, как Шрайдер.

Передатчик «Труба» попал в наши руки вместе с расписанием передач, оперативным и шифровальным материалом. Радист Йордан упал в обморок, когда до него дошли масштабы катастрофы. Он был хорошо образованным молодым человеком, возможно недостаточно развитым или недостаточно крепким для агентурной работы – самой опасной, какая только бывает в разведслужбе. Но это была не его вина! Йордан вскоре проникся доверием ко мне и к Хунтеманну и, после того как мы сумели излечить его от нервного расстройства, которым сопровождалось его переселение в Схевенинген, схватился за предложенный нами шанс – работать на передатчике. 5 мая мы с помощью «Трубы» установили второй радиоконтакт с Лондоном и отправили сообщение с предложением нового места для высадки, которое нашли в нескольких километрах к северу от Холтена. Связь осуществлялась успешно и, очевидно, не давала Лондону никаких оснований для подозрительности, так как наше предложение вскоре одобрили и пару недель спустя там был осуществлен первый сброс.

Третий радиоконтакт с Лондоном мы установили следующим образом. У арестованного агента Андринги был найден план работы передач-тика «Турнепс», принадлежавший погибшему радисту Мартенсу. С «Трубы» мы послали в Лондон сообщение о том, что Андринга нашел надежного радиста, который может работать по плану «Турнепс» с передатчика Мартенса, и Лондон провел пробный сеанс связи, чтобы проверить работоспособность нового рекрута. Очевидно, радист ОРПО, сидевший на передатчике, превосходно справился с заданием, так как «с той стороны» пришло сообщение, что его кандидатура принята. Но вскоре мы столкнулись с новыми неприятностями, причинившими мне много беспокойства.

В середине мая встревоженный Гейнрихс сообщил, что он и его люди заподозрили Лауверса в том, что тот в конце каждого планового сеанса связи отправляет несколько дополнительных символов. В принципе, заканчивать каждое сообщение рядом так называемых пустых знаков было нормальной практикой, и поэтому «опекун» Лауверса не спешил выключать передатчик. Однако его недоверие росло. Гейнрихс не мог присутствовать при каждом сеансе работы Лауверса или Иордана и поэтому настаивал на том, чтобы заменить двух этих радистов своими людьми. Я, не теряя времени, поговорил с этим «опекуном». Тот заявил, что не знает точно, какие дополнительные буквы передает Лауверс, но они определенно не имеют смысла. Он прекрасно понимал, что за любой другой ответ его привлекли бы к суду трибунала за преступную халатность, но, поскольку доказать что-либо не было возможности, оставалось только ждать реакции Лондона.

Я поручил Хунтеманну выяснить, что же там произошло, поскольку он находился в очень хороших отношениях и с людьми из ОРПО, и с Лауверсом. Выяснилось, что Лауверс сумел внушить некоторым людям из ОРПО слишком большое доверие к себе – те, как говорится, «расслабились». Сеансы радиосвязи проводились в чрезмерно комфортабельных условиях, а хорошее обращение с арестованными радистами, на котором я настаивал, – включавшее кофе и сигареты, – переродилось в дружбу, оказавшуюся крайне опасной. Ожидая реакции Лондона, я не говорил Лауверсу, что он возбудил наши подозрения. Хотя четких доказательств измены не имелось, вскоре мы отстранили от работы и Лауверса, и Йордана, опять предложив «запасного» радиста, – и это предложение Лондон немедленно одобрил.

Таким образом мы сумели посадить на место обоих арестованных радистов людей из ОРПО, тогда как в Лондоне ничего не подозревали. Должно быть, они не видели ничего странного в том, чтобы обучить и привлечь к работе резервного радиста, найденного в голландском подполье, так как всегда оставалась возможность, что с главным радистом в любой момент может произойти несчастье. Благодаря этим событиям мы больше практически не использовали вражеских радистов. После ареста очередных агентов, заброшенных в Голландию, на их передатчиках с самого начала работали люди из ОРПО. При этом мы шли на риск, что их «почерк» может быть заранее записан в Лондоне на стальную ленту или граммофонную пластинку, и сопоставление записей легко возбудит подозрения. Манера и скорость работы ключом, а также прочие индивидуальные особенности в технике передачи позволяют опытному уху отличить одного радиста от другого с такой же легкостью, с какой музыкальный человек видит разницу между исполнением различных мастеров.

Если бы в радиоорганизации МИД-СОЕ соблюдали все необходимые меры предосторожности, мы бы никогда не смогли посадить за передатчик своих людей. Но до сих пор «та сторона» не выказывала признаков особой бдительности, и мы пошли на риск. О беззаботности врага можно судить по тому факту, что во время операции «Северный полюс» с Лондоном было установлено свыше четырнадцати различных радиоконтактов, оказавшихся более или менее продолжительными, и все они обслуживались шестью радистами из ОРПО!

Теперь я должен коснуться некоторых внутриголландских дел, связанных с работой передатчиков, но не оказавших влияния на основной ход событий. Речь идет о наших приключениях с «Георгом» и о попытке исполнить задание, порученное агенту де Хасу по кличке Пейл.

К середине мая Лондон приказал «Трубе» установить контакт с человеком по имени Георг. Мы не знали, кто это такой, и даже допрос арестованных агентов не дал ничего для выяснения его личности. Предполагая, что речь идет об агенте, до сих пор разгуливающем на свободе, мы решили поймать его. В противном случае операция, мягко говоря, подверглась бы серьезной опасности. Первой проблемой стало то, что информация о месте встречи Георга и Трубы, намеченном в Лондоне, была так хитро зашифрована, что нам требовались дальнейшие уточнения. Лишние вопросы наверняка возбудили бы подозрения, поэтому загадку предстояло решить нам самим. В итоге Гейнрихс пришел к выводу, что речь идет о кабачке «Бодега» на Лейдсхен-Плейн в Амстердаме. Мы сообщили об этом в ЗИПО и попросили принять все необходимые меры.

В назначенное время агента Андрингу несколько раз приводили в «Бодегу» в сопровождении людей из СД, одетых в штатское, в надежде арестовать Георга, когда тот появится. Однако никто не пришел на встречу, и оставалось лишь известить Лондон о неудаче. Чуть позже из Лондона пришло указание не пытаться больше установить контакт с Георгом – возможно, из-за того, что мы искали встречи с ним с подозрительной настойчивостью. Несомненно, наша операция оказалась бы в большой опасности, если бы Георга в тот момент случайно арестовали немецкие власти.

Лишь впоследствии я узнал, что храбрый Акки – такой кличкой пользовался Андринга – сделал очень хитрый маневр. Георг действительно появлялся в «Бодеге», и Андринга незаметно от своих конвоиров из СД сумел подать ему знак. Георг не попался в ловушку. Впоследствии он добрался до Англии, но не успел причинить какой-либо ущерб операции «Северный полюс».

Что касается Пейла, то этот агент, которого на самом деле звали де Хас, в рамках операции «Картофель» ночью 19 апреля был тайно высажен на голландское побережье при необычных обстоятельствах. Впрочем, необычными были и его задание, и оборудование. После рискованного плавания на торпедном катере через немецкие минные поля и под носом у патрульного корабля он в одиночку со всеми пожитками высадился на берег в резиновой лодке. Не теряя времени, оттащил свой тяжелый ящик в дюны, но две недели спустя попал в руки ЗИПО в ходе ликвидации групп «Труба» и «Турнепс». Во время ареста при нем оказался радиотелефон нового типа и сигнальная лампа неизвестной нам модели. Мы тщательно допросили Пейла о предназначении его снаряжения. Пейл был высоким блондином лет двадцати пяти лет. Его откровенность просто обезоруживала. Он спокойно признался, что с помощью радиотелефона предполагалось связываться с английскими кораблями и что сигнальный фонарь испускал невидимые инфракрасные лучи, которые принимала специальная аппаратура на борту корабля, позволяя узнать точное местонахождение фонаря на берегу. В задачу Пейла входило отыскивать на побережье подходящие места, чтобы по ночам высаживать туда агентов и выгружать материалы. Через Эбенезера Пейл должен был сообщать в Лондон координаты этих мест и договариваться о доставке грузов. По радиотелефону следовало сообщать на корабль, что берег чист, а инфракрасный фонарь отмечал бы точное место высадки.

Хорошо продуманный план и очень полезное оборудование, которое создало бы нам массу проблем, если бы оказалось в руках опытных и решительных людей. Но Пейл не относился ни к тем ни к другим, а вдобавок ему очень не повезло.

Захват Пейла и его оборудования сулил новые интересные возможности, и мы незамедлительно ими воспользовались: выбрали подходящие места на берегу, зашифровали их координаты таким же способом, который использовался для шифровки мест сброса, и передали в Лондон через Эбенезера. После довольно продолжительных дискуссий «та сторона» в конце концов одобрила Катвейк. В течение следующего месяца надлежало проверить радиотелефонную связь: сигналом к операции, как обычно, служили бы положительные и отрицательные числа, а время было назначено между полуночью и 2.00.

Холодной, звездной, безлунной ночью мы с Вурром и Хунтеманном добрались до катвейкской пристани. Гейнрихс, уже разобравшийся с радиотелефоном, ждал нас там с людьми из ЗИПО; с ними был и Пейл. Радиотелефон, сочетавший приемник и передатчик с небольшой фиксированной антенной, мог работать на расстоянии до пяти километров – очень неплохо для портативных передатчиков того времени. Во время работы аппарат вешали на грудь, а сменные сухие батареи крепили в широком поясе. Пейл начал работу около полуночи: он включил аппарат и начал медленно считать до ста, затем повторял отсчет – так было условлено с Лондоном. Пейл считал по-голландски. У нас имелась вторая пара наушников, чтобы воспользоваться ею, когда установится связь, а инфракрасная лампа была готова по первому требованию послать невидимый луч в сторону корабля.

Я сознательно не стал ничего сообщать в немецкое адмиралтейство, чтобы на вражеском судне не думали, что все идет слишком гладко. Пейл все считал и считал. Короткий отдых, несколько сигаретных затяжек – и все сначала. Время шло, но не было никаких признаков, что кто-то слышит отсчет, – никто не отзывался. Около 2.00 мы свернулись, а утром сообщили в Лондон, что Пейл действовал точно по инструкции, но совершенно безрезультатно. С «той стороны» не последовало никаких объяснений – лишь приказ, чтобы мы были готовы к новому испытанию через несколько дней. На этот раз нам уже не пришлось скучать!

Ночь снова была безлунной, причем очень темной – низкие тучи скрыли звезды. Море магически фосфоресцировало. Я никогда не видел такого сияния: гребни волн и прибой сверкали, как фейерверк; порой их можно было принять за ярко освещенные корабли, приближающиеся к берегу. После полуночи прошел уже час, Пейл продолжал отсчет, однако решительно ничего не происходило. Неожиданно берег у Катвейка озарился ярчайшей вспышкой, словно сошедшей с небес. Яркий огонь скорострельных пушек, ослепительные следы трассирующих пуль и грохот стрельбы свидетельствовали, что к западу от нас идет морской бой. Если это был «наш» англичанин, мы могли с чистой совестью отправляться домой, поскольку сегодня ему уже явно было не до нас.

На следующий день мы сообщили о ночном сражении в Лондон и спросили, что случилось, но через несколько дней получили лишь разочаровывающий ответ, что на какое-то время испытания отменяются. Очевидно, кое-кто сильно обжегся, наткнувшись на немецкие морские патрули.

Позже в нашем адмиралтействе я узнал, что немецкий тральщик вступил в сражение с вражеским торпедным катером.

В соответствии с планом МИД-СОЕ обязанности Пейла отныне заключались в том, чтобы помогать группе «Эбенезер» и проводить диверсии на немецких кораблях в голландских портах. Это была самая поразительная сторона нашей работы – лично отчитываться перед врагом о выполненных заданиях, докладывать о деятельности десятков агентов, хотя на самом деле все это время они спокойно сидели за решеткой. Чуть ниже я приведу несколько примеров.

В начале мая, когда аресты агентов участились, я убедил Шрайдера поместить всех людей, связанных с операцией «Северный полюс», в тюрьму вермахта на Помпстатионсвег в Гааге. Связаться с ней было гораздо проще, а кроме того, она была надежнее благодаря тому, что весь персонал тюрьмы, а также прочие заключенные числились в вермахте. В штабе абвера я узнал, что моя просьба относительно наказаний для агентов, пойманных в ходе операции «Северный полюс», передана в управление имперской безопасности (PCXА) с настоятельной рекомендацией дать положительный ответ. Штаб абвера и ОКВ не могли принять самостоятельное решение, поскольку Голландия управлялась гражданскими властями, и в полицейских вопросах решающее слово оставалось за РСХА.

В июне я получил от начальника полиции безопасности в Гааге сообщение, что РСХА дает формальную гарантию не подвергать высшей мере наказания агентов, попавших в наши руки в ходе операции «Северный полюс». В то время я еще сохранял уверенность, что письменная гарантия РСХА обеспечивает пойманным агентам полную безопасность. Лауверс и Йордан, которых я ознакомил с этим решением через Хунте-манна, были очень довольны. Это известие отчасти вернуло им и их товарищам самообладание и душевное равновесие, необходимое, чтобы пережить длительное заключение, не повредившись рассудком.

После того как, вместо единственного радиоконтакта через передатчик группы «Эбенезер», у нас уже действовало три линии связи, а затем и шесть, «специалисты» стали с нескрываемым недоверием относиться к моим донесениям, сомневаясь в подлинности этой радиоигры. Прежде никто не слышал, чтобы радиоигру удавалось вести хотя бы три месяца. Когда в июне операция достигла небывалого размаха, сомнения экспертов наконец рассеялись, по крайней мере до тех пор, пока из Англии продолжали прибывать грузы и агенты. Посторонние, которых время от времени вводили в курс дела, обычно принимали происходящее за гротескный плод воображения бедняги, который явно свихнулся под бременем выдуманной ответственности. И вообще, какой вред булавочные уколы кучки лондонских шпионов могли причинить могучему Атлантическому валу, который строился полным ходом, непобедимому немецкому вермахту и великому немецкому рейху? Именно это дали мне понять в разговоре, который начальник Генерального штаба генерал Швабедиссен устроил для меня с Верховным главнокомандующим в Нидерландах, генералом Христиансеном. Когда я описал генералу наши приключения и итоги «Северного полюса», старый моряк посмотрел на меня, кивнул, подмигнул и заметил, что я – отличный рассказчик. Судя по его лицу, более уместным тут было слово «лжец». Он не поверил ни единому слову! Итак, я был обязан без всяких преувеличений докладывать о реальном состоянии дел верховным немецким властям – которых, мягко говоря, одолевали сомнения – и в то же время кормить врага сказками – и враг им верил!

Вскоре нам предстояло выяснить, продолжит ли Лондон в соответствии с прошлой практикой сбрасывать агентов «вслепую», то есть без участия принимающей стороны, или же, как при операции «Кресс», материалы и агентов будут передавать через нас. Из признаний схваченных агентов мы узнали, что в Англии недавно прошли курс подготовки по меньшей мере восемь человек. Слепые сбросы вели к потерям – например, погиб Мартене, – и мы с нетерпением ждали, какой метод предпочтет Лондон.

В итоге оказалось, что было решено прекратить слепые сбросы и в будущем посылать агентов лишь через уже существующие связи, в расчете на то, что другая сторона организует встречу.

В течение весны мы собрали обширные сведения о планах врага, его оперативных приемах и системах радиосвязи и шифровки. Благодаря этой информации мы, вероятно, справились бы и со слепыми сбросами. Если бы враг в тот момент открыл истину, ему пришлось бы затеять сложную и дорогостоящую перестройку всей организационной структуры, применяя совершенно иные методы. Даже если допустить, что МИД-СОЕ ни в малейшей степени не подозревало об истинном состоянии дел, решение осуществлять сбросы агентов «по договоренности» стало главной причиной последующей катастрофы. Это соглашение, неукоснительно и без всяких вариаций исполнявшееся в течение года с лишним, стало действительно драматическим моментом в операции «Северный полюс» наряду со многими другими ошибками и оплошностями, сделанными нашим врагом.

Одна-единственная контрольная группа, сброшенная в Голландии вслепую, без нашего ведома, и имеющая единственной целью наблюдение за организованными сбросами, – и весь гигантский мыльный пузырь «Северного полюса» мгновенно бы лопнул. В течение долгих месяцев радиоигры мы имели в виду такую неприятную возможность. Мы не забывали, что каждое входящее или исходящее радиосообщение может оказаться последним.

Решение МИД-СОЕ подтвердилось в период с 28 мая по 29 июня, когда были проведены три выброса. Роль принимающей стороны играли «надежные» группы «Эбенезер» и «Труба». Это были следующие операции:

Операция «Свекла» (через группу «Эбенезер»). Агенты Парлевлиет и ван Стен сброшены под Стенвейком. Задание – установить аппараты «Эврика», служившие радиомаяками для самолетов. Радиосвязь в соответствии с планом «Брюква».

Операция «Пастернак» (через группу «Труба»). Агенты Ритсхотен и Буизер сброшены 22 июня около Холтена. Задание – организация саботажа в Оверэйсселе. Радиосвязь по плану «Шпинат».

Операция «Кабачок» (через группу «Эбенезер»). Агенты Ямброс и Буккенс сброшены 26 июня около Стенвейка. Задание – организация вооруженного сопротивления в Голландии. Радиосвязь по плану «Кабачок».

Задания, порученные группам «Свекла» и «Кабачок», впоследствии приобрели такое значение, что я остановлюсь на них подробно. Группу «Свекла» встретили представители подполья, которые на самом деле были голландскими полицейскими, работавшими на ЗИПО. Агентов арестовали после рассвета, а до того времени встречающие должны были выяснить, какое задание получила группа. В случае «Свеклы» этот план провалился, но во всех остальных случаях увенчался полным успехом. В дальнейшем мы нередко получали от вражеских агентов важную информацию, в первую очередь связанную с планировавшимися ими тайными операциями. Например, однажды мы получили точные сведения об английских радиошколах для агентов, включая число учащихся, их национальность, преподавательский состав, предъявляемые к выпускникам требования и т. д. Позже нам предоставилась возможность составить точное представление о внутреннем круге руководителей спецслужб «на той стороне».

Из этой информации, непрерывно поступавшей из первых рук, со временем сложилась полная картина вражеских намерений, поскольку через вышеупомянутые школы в Англии проходило много агентов – поляков и прочих, – засылавшихся потом в Восточную Европу. СОЕ организовало тайную войну в Польше и восстания в тылу у немцев, переправляя туда агентов точно такими же методами, которые оно пыталось применить в Голландии.

Предварительные ночные разговоры, в ходе которых следовало убедить агентов в том, что они говорят с видными вождями голландского Сопротивления, сильно облегчали нашу задачу. Впоследствии мы старались, чтобы у этих агентов сложилось ошеломляющее впечатление о всеведении ЗИПО, для чего во время допросов им сообщались бесчисленные подробности, касавшиеся внутреннего круга союзной разведки в Лондоне. Вскоре мы зашли так далеко, что ЗИПО могло намекать на существование прямых связей с предателями в лондонском штабе. Хотя никаких предателей не существовало ни до операции «Северный полюс», ни во время ее проведения, ни после, но нам с нашими точными знаниями было нетрудно убедить деморализованных агентов в обратном, и в результате они верили, что изменники из Лондона выдали их нам прямо в руки. Естественно, в таких обстоятельствах чувство, что тебя предали, вело к откровенным и правдивым заявлениям, которые давали нам новую важную информацию.

Однако Парлевлиет и ван Стен (группа «Свекла») молчали. Раньше они служили в голландской жандармерии и еще не готовы были угодить в нашу ловушку. В ходе первого разговора перед их арестом нам не удалось выяснить предназначение их оборудования. Оно было тщательно упаковано в резину и хранилось в двух больших ящиках, сброшенных на отдельном парашюте. Изучив аппаратуру в штабе службы радиоперехвата, мы пришли к выводу, что она представляет собой какой-то передатчик, испускающий непрерывный сигнал на фиксированной частоте. Это был так называемый радиомаяк для самолетов – устройство, общее назначение которого было нам известно, только сейчас его сделали портативным – специально для агентов – и снабдили взрывателем для уничтожения в экстренных обстоятельствах.

Через несколько дней после высадки группы «Свекла» я присутствовал на допросе Парлевлиета и ван Стена, который проводил Гейнрихс. Допрос не принес результатов: оба агента утверждали, что ничего не знают о предназначении аппаратуры. Впрочем, они разговорились, когда Гейнрихс прочел им лекцию о конструкции и предназначении радиомаяка и зачитал сообщения из Лондона, в которых арестованные описывались как специалисты по работе с таким оборудованием.

Радиомаяк возбудил значительный интерес в кругах люфтваффе, которое пожелало заполучить устройство, принимающее сигналы маяка, с одного из вражеских самолетов. Весной 1943 года на парашютах были сброшены еще три прибора «Эврика». Они позволяли наводить самолет на цель темными ночами – он летел по лучу, испускаемому маяком. Подобное точное наведение делало ненужным использование огней, расставленных треугольником, и световых сигналов во время сбросов – колоссальное достижение, крайне полезное при действиях на вражеской территории. Более того, сбросы можно было осуществлять вне зависимости от фаз луны.