Текст книги " В поисках П. Д. Успенского. Гений в тени Гурджиева "

Автор книги: Гэри Лахман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Успенский над этим работал. И вскоре он обнаружил, что хотя самовоспоминание – это странная новая идея, ощущения, которые вызывали его попытки помнить, были странно знакомы. Он обнаружил, что попытки помнить себя – испытывать четкое ощущение, что это он идет, это он делает, – останавливали его мысли. Сосредоточиваясь на ощущении «Я», он обнаруживал, что мало что может делать кроме этого. Такое ощущение было знакомо ему по ранним попыткам заняться некоторыми практиками йоги, описанными Эдвардом Карпентером в «От Адамова пика до Элефанты». Единственное отличие заключалось в том, что в самовоспоминании сознание разделялось: внимание распределялось между попытками остановить мысли и осознанием того, что ты это делаешь. Такое «двойное сознание» должно было быть знакомо Успенскому по его экспериментам с состоянием полусна.

Попытки самовоспоминания вызывали у Успенского «очень интересное состояние со странно знакомым привкусом»[135]135
  Там же. С. 119.


[Закрыть]. Он осознавал, что такие состояния возникают довольно часто, но мы их не понимаем. Они возникают, например, в моменты кризиса, когда человеку приходится мыслить ясно; он видит и слышит себя объективно, «снаружи». Они также возникают во время путешествий, когда человек оказывается в новой или неожиданной обстановке, и внезапно возникает чувство: «Что? Я – и здесь?» Также Успенскому было очевидно, что его живые ранние воспоминания были на самом деле памятью о самовоспоминании. Наши обычные воспоминания – это абстрактные факты: я там был, я это делал и так далее. Живые воспоминания, которые приносит самовоспоминание, вовсе не абстрактны, они полны подробностей и жизни – это воспоминания того рода, которые использовал современник Успенского Пруст для своего огромного романа. Главной нелепицей жизни для Успенского было то, что мы так много забываем; для него самовоспоминание было большим открытием.

Во время попыток самовоспоминания Успенский испытывал переживания, очень похожие на результаты экспериментов с наркотиками. Блуждая по улицам Петербурга, он «чувствовал» дома и обнаруживал, что они «вполне живые». Он также оказывался в комических ситуациях. Успенский обнаружил, что на относительно тихих улочках его попытки обычно успешны. Решив проверить себя, он свернул на более людную улицу и вскоре начал ощущать «странное эмоциональное состояние внутреннего покоя и уверенности, которое вызывается большими усилиями такого рода»[136]136
  Там же. С. 120.


[Закрыть]. Он помнил, что поблизости находится знакомая табачная лавка, и, все еще помня себя, решил купить сигарет.

Два часа спустя он проснулся в другой части города. Он сидел в повозке извозчика и направлялся к своему типографу. У него было сильнейшее ощущение, что он только что проснулся. Между покупкой сигарет и «пробуждением» он выполнил ряд задач: сходил к себе в квартиру, поговорил с типографом, написал письма, решил не ходить в другое место и нанял извозчика – все это в состоянии «сна». Именно во время поездки на извозчике его охватило странное беспокойство. Затем он внезапно вспомнил, что забыл помнить себя.

Вот один из тех фактов, которые обещал Успенскому Гурджиев. Он говорил, что центральное состояние человеческого бытия – это сон, и до сих пор это было не более чем выразительной метафорой. Но теперь Успенский сам это видел. Гурджиев позднее разовьет мысль, рассказывая Успенскому и остальным, что в человеке есть четыре возможных состояния сознания, в противоположность двум, признаваемым традиционной наукой. Есть сон в его обыденном смысле, состояние, которое Успенский рассматривал во время экспериментов с полусном. Есть то, что называется бодрствованием, и что, как показал Гурджиев, на самом деле является другой формой сна. Есть это странное новое состояние самовоспоминания, краткие мгновения которого Успенский и другие начинали ощущать. И есть то, что Гурджиев называл «объективным сознанием», вариация космического сознания, которую Успенский уже ощутил во время экспериментов с веселящим газом. Мистики многократно описывали это редкое состояние, но о третьем состоянии, самовоспоминании, информации было мало. Однако это состояние было ключом для всех остальных. Без него человек ничего не мог добиться и проводил бы всю свою жизнь в снах и иллюзиях. Годами Успенский искал метод, дисциплину, которая поможет ему и другим стать сверхчеловеком. Казалось, что теперь он нашел то, что искал.

Глава 10
«Я» и Успенский

Хотя Успенский уже был убежден, что Гурджиев как-то получил тайное знание, его работа с самовоспоминанием стала первым конкретным доказательством того, что Гурджиев действительно мог выполнить свое обещание и дать ему «факты». Он должен бы быть счастлив. Но это доказательство только усилило пессимизм, которым сопровождалось его вступление в этот странный новый мир. Если, как демонстрировали его попытки, он не помнил себя, то остальное учение Гурджиева становилось еще более убедительным. Лекции по космологии продолжались, и Успенского особенно завораживала странная система внутренней химии, своего рода современная алхимия, в которой использовались вещества, именуемые Гурджиев «Водородом», «Углеродом», «Азотом» и «Кислородом», но которые как будто не имели никакого отношения к обычным химическим веществам, называвшимся аналогично. Гурджиев говорил о впечатлениях как форме питания, вместе с пищей и воздухом. Он объяснял, как приложение усилий для обретения сознания меняет наши впечатления, и как это изменение вызывает шок, который позволяет нам превратить грубые вещества в тонкие материалы. Со временем, после долгой работы, эти тонкие материалы накапливаются, и с их помощью можно привлечь еще более тонкие вещества, из которых получить энергию для самотрансформации.

Для Успенского все это было логично. Он уже испытывал изменение в своих впечатлениях, когда, попытавшись помнить себя, ходил по улицам Петербурга и чувствовал, что дома живые. Конечно, его яркие детские воспоминания отражали моменты, в которых его впечатления были особенно сильны. Таблица Водородов, которую предлагал Гурджиев, напомнила ему о впечатлениях, полученных под действием веселящего газа. Тогда он увидел, что Вселенная – это, в сущности, выражение основополагающих математических законов. Водороды Гурджиева, его Луч Творения, Закон Октав и многое другое как будто это подтверждали. Откуда бы она ни взялась, система Гурджиева обладала внутренней логикой и стройностью, которые постоянно производили на Успенского впечатление.

Однако в дальнейшем шестеро и другие посетители квартиры Успенского – где проводились многие беседы с Гурджиевым – все больше осознавали, какие препятствия стоят перед ними. Пробуждение приносило много наград, но самый первый шаг к обретению сознания требовал огромной жертвы. Им, в сущности, приходилось пожертвовать собой, отказаться от мысли, что они обладают какой-то способностью думать, выбирать, действовать, желать или решать за себя. «Пробудиться, – говорил им Гурджиев, – значит осознать свою полную и абсолютную механичность и свою полную и абсолютную беспомощность»[137]137
  Ouspensky P. D. In Search of Miraculous. С. 255.


[Закрыть]. Годы спустя в Париже Гурджиев внушал своим ученикам, что они merde de la merde, дерьмовое дерьмо. В Санкт-Петербурге он использовал не такой грубый язык, но намерение было тем же. Гурджиев вбивал эту мысль в головы с практически одержимой настойчивостью. Необходимо было проникнуться убежденностью в своей абсолютной ничтожности, говорил он, потому что только так можно победить страх перед тем, чтобы полностью передать себя чужой воле. Необходимо передать власть над собой другому, потому что, разрушая все иллюзии, ложь и фальсификации, среди которых человек до сих пор жил, – Гурджиев называл их буферами, – он оказывается совершенно беспомощным и бессильным. Это состояние полной дезориентации, и худшее, что может случиться с человеком, – он поверит в свою силу действовать, думать или решать. Он должен освободиться от этих иллюзий. Он должен, в сущности, превратить себя в двух людей, вызвать своего рода добровольную шизофрению, в которой он будет «Я», своим настоящим «Я», и другим, который на самом деле не является им, а представляет собой автомат, состоящий из его механических привычек и поведения. Успенский, например, должен был стать «Я» и «Успенским».

В этом случае «Я» было слабым, безвольным, пассивным и полностью находилось в хватке механического, спящего, забывчивого «Успенского». Он должен освободиться от «Успенского», но поскольку он слаб и бессилен, то не может – если ему не поможет другой человек. Этот другой человек, учитель, бодрствует и может отличить Успенского, который «Успенский», от его настоящего «Я». Сам Успенский никогда не поймет разницу – по крайней мере, до тех пор, пока не избавится от своей ложной личности и иллюзий о воле и остальных фантастических силах, которыми он якобы обладает. «Это очень серьезный этап в работе, – внушал им Гурджиев. – Человек, который в этот момент теряет направление, потом больше никогда его не найдет»[138]138
  Там же. С. 149.


[Закрыть].

Если Успенскому казалось, что все это скрытая пропаганда, адресованная непосредственно ему, он не ошибался. Хотя из шестерых он по-прежнему был самым опытным, у него же было самое сильное сопротивление. Анна, с ее ощущением, что жизнь невыносима, скорее всего, приветствовала возможность избавиться от ноши ответственности за себя. Доктор Стернвал, для которого Гурджиев был равен Христу, наверное, чувствовал примерно то же самое. Многие искавшие учителя делали это именно по таким причинам. Но не Успенский. От учителя он хотел знаний, а не свободы от себя. Он уже испытал чувство такой свободы в своей любви к знаниям и в их поисках. Именно этого Гурджиев в Успенском и не видел. И даже если видел, наверное, это мало изменило бы ситуацию. Гурджиев был не способен поддерживать отношения ни с кем, если только не властвовал над ними так или иначе. Возможно, он считал, что это властвование идет им во благо. Но оно мешало ему принять то, что у людей может быть реальное чувство собственной ценности. В любом случае, у Гурджиева, по-видимому, была потребность стимулировать в других чувство собственной ничтожности. «Если человек не приводит сам себя в ужас, он ничего о себе не знает»[139]139
  Там же. С. 218.


[Закрыть]. Гурджиев делал все, что мог, чтобы привести Успенского в ужас от самого себя.

Во-первых, он старался произвести на Успенского впечатление, что его уважение к себе как писателю ничего не стоит. «Можно думать тысячи лет, – говорил он ему, – можно написать целые библиотеки книг, создавать миллионы теорий, и все это делать во сне, без возможности пробуждения»[140]140
  Там же. С. 144.


[Закрыть]. На самом деле все эти книги и теории только помогают усыплять других людей. Все эти «знания» бесполезны, от них нужно избавляться. Для того чтобы расставить точки над «i», Гурджиев прочитал лекцию о разных космосах, которые составляют Вселенную. Он рассказывал группе, что всего их семь, от Протокосмоса, космоса Абсолюта, до Микрокосмоса, под которым обычно подразумевался человек, но в системе Гурджиева это был атом. Успенский знал практически все космологические теории, существовавшие в то время, и странная перемена его удивила. Его поразило то, что семь космосов Гурджиева практически идентичны системе, которую он развивал сам и обсуждал с Гурджиевым. Это было, по его словам, не просто «совпадение деталей», а «абсолютная идентичность»[141]141
  Там же. С. 209.


[Закрыть]. Успенский никогда не слышал о семи космосах раньше, но его «период измерений» в точности с ними совпадал.

Когда он упомянул об этом Гурджиеву, учитель просто пожал плечами. Затем он стал больше говорить о космосах, цитируя длинные отрывки из работ Успенского без ссылки на источник. Когда Успенского попросили высказать свою точку зрения, он безупречно изложил собственные теории измерений. Словно для того, чтобы подкинуть ученику конфетку, Гурджиев заметил, что в сказанном им есть здравая мысль, но ее нужно развивать. Наверное, трудно было принять такое от человека, который только что занимался плагиатом; если кто и развивал эти идеи, то это был Успенский. Эта ситуация сильно его задела. Главное – он обнаружил, что не может писать.

Гурджиев продолжал убеждать их всех в трудности их положения. Для того чтобы сделать его очевидным, он рассказал басню, восточную сказку о маге и его овцах. Маг хотел сделать так, чтобы овцы не убегали, но не хотел тратить на это деньги. Овцы знали, что магу нужны их мясо и шкуры, и пользовались любой возможностью, чтобы убежать. Магу пришла в голову блестящая идея: он загипнотизировал овец, сказал им, что любит их и не причинит им вреда, а для того, чтобы они не пытались убежать, убедил, что они вообще не овцы. Он сказал, что они – львы, орлы, люди, даже маги. Так они были счастливы и не думали о побеге. Тем временем маг по необходимости убивал их по одной и ел.

Это, как говорил Гурджиев своей пастве, «очень хорошая иллюстрация положения человека», загипнотизированного окружающими его силами.

Учитывая его замечания о теософах, можно представить, что об этом думал Успенский. Одно странно: никто не спросил, не был ли сам Гурджиев магом из этой истории. Он как будто на это намекал. Говоря об опасностях черной магии, Гурджиев сказал, что черный маг – это тот, кто завораживает своих учеников, играя на их слабостях. Черный маг использует людей «для некоторых, даже благих, целей, без их знания и понимания, либо вызывая в них веру и влюбленность, либо воздействуя на них страхом»[142]142
  Там же. С. 227.


[Закрыть]. Черный маг был одним из центральных персонажей «балета» Гурджиева (который к тому времени еще не был поставлен). И трудно не видеть элементы влюбленности в том, как его ученики описывают замечательные силы Гурджиева, его способность делать, его глаза, которые «смотрели прямо сквозь тебя». Также трудно не видеть определенную долю страха во всем, что Гурджиев рассказывал им об опасностях сна: он по-своему «внушал им страх перед Господом», когда убеждал, что им нужно прийти в ужас от самих себя, прежде чем они начнут над собой работать. Будет ли слишком смело предполагать, что Гурджиев предупреждал их о том, что представляет он сам? Говоря об отношениях между учителем и учеником, Гурджиев ясно дал понять, что «ученик никогда не видит уровня учителя»[143]143
  Там же. С. 203.


[Закрыть]. И у учителя есть цель, о которой «те, кто начинает работать… не имеют ни малейшего представления, и которую никогда не получится им объяснить»[144]144
  Там же. С. 222.


[Закрыть].

Цель Гурджиева всегда оставалась тайной. «Конечно, у меня есть собственная цель, – сказал он Успенскому. – Но вы должны позволить мне молчать о ней»[145]145
  Там же. С. 99.


[Закрыть]. Однако во время лекции о Четвертом пути Гурджиев заметил, что «никто не может взойти на более высокую ступень, пока не поместит другого человека на свое место»[146]146
  Там же. С. 204.


[Закрыть]. Готовили ли Успенского на это место? Если так, то для того, чтобы продолжать собственное развитие, Гурджиеву нужно было привести Успенского в состояние, которое послужит его целям. Говоря о «трех направлениях работы», Гурджиев сказал группе, что они могут быть полезны для работы и могут быть полезны для себя, но также могут быть полезны для него. В чем полезны? Несомненно, Гурджиев больше контролировал свои силы и самого себя, а также лучше понимал человеческую психологию в ходе работы с группой. Гурджиев говорил им, что хотя учитель необходим ученику, ученик также необходим учителю. Сам Успенский позднее обнаружил, что в ходе преподавания системы другим он открывал для себя «новые возможности»[147]147
  Там же. С. 277.


[Закрыть], новое понимание и восприятие. Но возможно, в случае Успенского под «полезностью» подразумевалось что-то еще. Возможно, Успенский мог быть полезен Гурджиеву тем, что занял бы его место.

А если бы Успенский решил этого не делать? В лекциях Гурджиева того времени уделялось много внимания судьбе тех, кто приступал к работе, а затем оставлял ее. Борьба с ложным «Я» – с «Успенским» в данном случае – была самой важной частью работы. Роль учителя в ней состояла в том, чтобы ставить определенные барьеры, которые ученику нужно было преодолеть. Сначала они невелики, но со временем от него требуется все больше. Наконец наступает момент, когда он больше не может вернуться к жизни, ко сну, но еще не пробудился. Перед ним ставится сложный барьер, и он не может его преодолеть. Тогда он способен «обратиться против работы, учителя и других членов группы»[148]148
  Там же. С. 228.


[Закрыть]. Он может раскаяться и признать вину за собой, но потом передумывает и снова обращается против учителя. «Ничто, – говорил им Гурджиев, – не показывает человека лучше, чем его отношение к работе и учителю после того, как он их оставил»[149]149
  Там же.


[Закрыть]. Иногда его могут заставить сделать это намеренно; он может оказаться в таком положении, что обязан уйти по веской причине. После этого смотрят, как он будет реагировать. Обычно в таких случаях ушедший обращается против работы. Когда ученик спросил Гурджиева, что происходит с такими людьми, тот ответил: «Ничего». Нет нужды в том, чтобы что-нибудь происходило. Они сами себе служат наказанием. Как говорили отцы-инквизиторы в давние времена, «нет спасения вне лона Церкви».

Насколько Успенский впитывал это учение, неизвестно. Однако его все больше разочаровывали собственные достижения. В чем-то он изменился. Когда он вспоминал о своей первой встрече с Гурджиевым, то понимал, насколько глупыми были его вопросы, как мало он понимал и как мало мог понять то, что ему открывалось. Теперь при встречах с московской группой Гурджиева они не казались ему искусственными или фальшивыми. Напротив, он ждал встреч и возможности обменяться с ними идеями и открытиями. Как ни странно, именно он вместе с остальными казался теперь искусственным и фальшивым его друзьям. Гурджиев поставил им задачу говорить с друзьями о работе, и все они удивились результату: никто из их друзей не понимал, что они в ней находили. Даже Волынский, которого Успенский высоко ценил, не мог найти ничего важного в самовоспоминании. Большинству из них идеи системы казались в чем-то отвратительными. И они также обнаружили, что их друзья, занимающиеся работой, изменились. Они стали не такими интересными, им не хватало спонтанности, они больше не думали самостоятельно, они повторяли все, что услышали от Гурджиева. Они становились эдакими машинами. Успенский посчитал это признаком того, что он и остальные перестали «лгать». Он также ощущал, как слабеет уверенность в себе, которую он испытывал при первой встрече с Гурджиевым. Отчасти это компенсировалось чувством удовлетворенности собой, которое он разделял с шестерыми, когда они посещали встречи новых учеников. Слыша те же наивные вопросы и видя то же непонимание, они убеждались, что как минимум с этого этапа уже сдвинулись.

Но Успенский не был удовлетворен. Он хотел больше «фактов». Несмотря на все его усилия, он не мог помнить себя больше нескольких минут за раз. Как и при экспериментах с веселящим газом, он чувствовал, что достиг чего-то, а потом достижение испарялось. Оставался только сон. Усилия, прикладываемые к другим задачам, тоже были тщетными. Он больше не понимал, что они делают или что хочет Гурджиев.

Как обычно, его разочарование выразилось в раздражении, и, конечно, Гурджиев это заметил.

Позднее, когда двое сидели в ресторане, Гурджиев спросил, что не так. Успенский почти обиженно объяснил. Он чувствовал, что никуда не движется. Он больше не понимал, куда они двигаются, а сам Гурджиев никогда не отвечал на вопросы.

Гурджиев просил его проявить терпение, но Успенский только ворчал. Тогда Гурджиев предложил ответить на любой вопрос, который он хочет задать.

Успенский спросил о вечном повторении. Гурджиев объяснил, что, как и в случае «периода измерений», идеи Успенского о повторении, хотя и близки к истине, не были полной истиной. Однако он был к ней близок, и если бы он понимал причины, по которым Гурджиев не говорит об этом больше, то оказался бы еще ближе. Но главное – зачем знать, существует ли повторение или нет, если человек не меняется сейчас, в этой жизни?

Успенский задавал больше вопросов, и Гурджиев продолжал. Он напомнил Успенскому, что «возможности для всего существуют лишь ограниченное время», – послание, которое, возможно, было адресовано именно ему.

Сказанное Гурджиевым произвело на Успенского впечатление, и его раздражение незаметно рассеялось. О многом из рассказанного Гурджиевым он и сам уже догадывался, и то, что Гурджиев признавал его идеи, очень ободряло. Он начал видеть очертания обширной метафизической системы.

Затем он посмотрел на Гурджиева. Тот улыбался.

«Видишь, как легко тебя обратить», – сказал ему учитель. Может быть, нет никакого повторения? Обедать с мрачным Успенским было неинтересно, поэтому Гурджиев решил его подбодрить. Успенский хотел ответов? Я ему дам ответы. Несомненно, он спросит о повторении, это его хобби. Теперь у Успенского есть ответ, и он развеселился.

Успенский не мог поверить, что Гурджиев просто выдумал то, что сейчас ему рассказал. Он снова играл. Позднее Успенский почувствовал, что был прав, потому что Гурджиев включил идею повторения в свои лекции. Однако даже тогда он использовал повторение, чтобы подчеркнуть потерянные возможности людей, которые приходили к работе – а затем покидали ее.