Текст книги "Великие перемены"

Автор книги: Герберт Розендорфер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

XI

Дорогой друг, плохое и хорошее как всегда перемешиваются. Что говорит мудрец у пурпурных ворот? «Едва получишь в руки чашу чистой воды, как туда падает отвратительная оса. Но если ты из-за дождя не выйдешь из дома, ты не найдешь на дороге слиток золота».[56]56
  Первоисточник цитаты не указан. – Примеч. издателя.


[Закрыть]

Если бы ты увидел сейчас меня, сидящего в городе, называющемся Бо-цзен,[57]57
  Бо-цзен – г. Больцано (нем. Bozen) – город на севере Италии, в области Трентино-Альто-Адидже, административный центр провинции Больцано. До 1918 г. эта часть территории принадлежала Австрии, с 1918 г. отошла к Италии. Население в основном немецкоязычное. – Примеч. пер.


[Закрыть] ты бы растаял от сострадания. (Хотя, может статься, твое положение еще хуже.) Рядом со мной храпит слепой Ло-лан, и, как ты догадываешься, идет дождь.

Но по крайней мере здесь не так холодно, потому что город Бо-цзен находится южнее в равной степени как громадной, так и непривлекательной горной цепи, которая по мнению некоторых большеносых отделяет населенные области этой части земли _от – по климатическим причинам – не населенных и слегка сдерживает мрачные ледяные ветры, дующие с севера.

Я сижу здесь в одном из Му-сен, который, по правде говоря, закрыт, но хитрый Ло-лан… об этом позже.

По крайней мере мы не мокрые. На улице темно. Наружный свет сюда почти не проникает. Я сижу, скрючившись, в самом светлом месте и пишу эти строки. В животе бурчит. Ло-лан заснул. Возможно, сказал он, ему приснится, что он сыт. Последнее, что нам удалось съесть, был запеленутый в железо гороховый суп. Железо мы, конечно, не ели, а использовали его в качестве столовой посуды. Ло-лан подогрел суп в парке на костре из хвороста. По счастью, мы уже кончили есть, когда подошли две ищейки и стали нас прогонять. Это, как ты видишь, неблагоприятные стороны моего положения. Благоприятная же сторона покоится на надежде, а надежда на том, что было написано в документе, полученном мною от господина ходатая Кси.

Я раскрыл конверт сразу же под воротами, ведущими к огромному Дворцу ходатайств. В конверте лежал лист бумаги, написанный господином Ши-ми. Я сразу узнал его почерк. Это было неоконченное письмо доброго человека, адресованное мне. Писать его он начал еще в Ю-Э-Сэй. Очевидно, он взял его в свое, к сожалению, оказавшееся последним, путешествие на Летающем Железном Драконе, хотел закончить его в Минхэне и отправить мне. Что меня тронуло до глубины души, так это следующие строчки: «Мы договорились встретиться в Либицзине, но из опасения, как бы эта важнейшая информация не прошла мимо вас, я пишу это предваряющее письмо». Как будто он уже все предчувствовал.

В том самом городе, писал господин Ши-ми, куда он ненадолго приехал, чтобы повидать своего коллегу, он узнал от него, что я должен поехать в некий город Л'им,[58]58
  Рим. – Примеч. пер.


[Закрыть] расположенный южнее великих гор, где с высокой долей вероятности, граничащей с полной уверенностью, в определенной библиотеке – он дал мне ее точное название – я найду необходимую мне книгу. И это еще не все: в следующем месяце в Л'им отправится известный ученый «Высокий Павильон», который может быть мне полезен.

С этим известием я опять поехал на передвижной железной трубе в Либицзин. Мне было ясно, что я снова остался без денег. Великодушный договор с господином Ши-ми относительно ссуды закончился с его смертью. Даже если бы я открыл свое истинное происхождение, кто бы мне поверил? У кого бы я вызвал столь великое доверие? Остатка моих денег хватило лишь на покупку подтверждающей бумаги для путешествия обратно в Либицзин.

Я забрал из Гоу-тел свои оставшиеся вещи, продал все, в чем остро не нуждался – но, конечно же, не компас времени, хотя за него можно было бы получить невероятную сумму. Я не хочу докучать тебе описанием утомительных усилий, которые я должен был предпринять, чтобы продать свои пожитки. Зачастую это было больше, чем просто унизительно, а получил я немного. Но все же железный резерв для путешествия в Л'им я собрал и вознамерился отправиться туда немедленно, хотя бы и пешком. Но ведь бывают счастливые стечения обстоятельств? Бродя по Либицзину и предаваясь самым мрачным мыслям после того как продал, так сказать, за пригоршню монет свое прекрасное, теплое и, собственно, совершенно новое пальто, отчего и сам Либицзин представлялся мне мрачным и угрюмым, я вдруг услышал: «Ах ты несчастный ки-тай-цзы!»

Я обернулся. На низкой каменной ограде сидел какой-то человек, закутанный в тряпки: то был не кто иной, как слепой Ло-лан.

– Как ты меня узнал? – спросил я.

– Я тебя учуял, – ответил он.

– Разве я воняю? – спросил я.

– Нет, – сказал он. – Но я могу учуять всё и всех, а уж тем более того, кто испускает хорошие запахи.

– Достойно восхищения, – сказал я.

– Да, – ответил он, – но по мне уж лучше бы быть зрячим.

– Прошу прощения, – сказал я и подсел к нему.

– Что, плохи твои дела? – сказал он.

– Ты это тоже учуял? – спросил я.

– В определенной степени, – ответил он.

И тут случилось невероятное. Он развернул старый, не очень-то аппетитно выглядевший и захватанный руками один из тех сложенных плакатов, которые здесь называются Га-сет, и сказал:

– Прочитай-ка это.

Там шла речь о чудесном исцелении, случившемся в городе Л'им, а именно посередине огромной площади на глазах у тысячеголовой толпы, молящейся какому-то богу, который не то уже явился, не то должен был появиться. Детали я не совсем понял.

– Я хочу туда, – сказал Ло-лан.

– Я тоже хочу в Л'им, – сказал я.

– Тогда все складывается удивительным образом. На одном обонянии я долго не протяну.

– Но у меня совсем нет денег.

– Это ничего. У меня их тоже нет. Ты меня поведешь, а я доставлю тебя на место. А теперь уходим.

Я встал.

– Быстрее, – сказал он.

– К чему такая спешка? – спросил я.

– Нужно торопиться, – ответил он. – Менее, чем через тридцать ударов сердца сюда явится Хэн Цзи. Я его уже чую. И скажу я тебе, он не очень-то хорошо о тебе отзывается после той истории в харчевне.

– Учуять Хэн Цзи не так уж и сложно?

– Тсс! Говори потише!

– А тогда ему пришлось заплатить?

– Это чем же? Нет – он разбил всю обстановку в харчевне и вылакал все запасы бодрящих напитков, после того как привязал хозяина к вешалке, а хозяйку изнасиловал – и в конце концов постоянные посетители еще до прихода ищеек его так отделали, что он услышал, как ликуют на том свете, который большеносые называют раем, те самые крылатые существа.

Мы без промедления отправились во Дворец для движущихся железных труб и забрались в один из них, не приобретая предварительно подтверждающие бумаги.

– Они там не нужны, – сказал Ло-лан. – Положись на меня. Я учую контролеров.

Поездка была сплошным приключением. Очень часто, когда контролеры наступали нам на пятки, приходилось прятаться под скамейками и тому подобным. Иногда не оставалось ничего другого, как мгновенно покинуть железную трубу на ближайшей остановке. Иной раз контролеры проявляли к нам сочувствие, но это случалось не часто.

В Минхэне мы тоже были вынуждены – без этого не обошлось – сменить железную трубу. Следующая железная труба, скользившая через горы и мимо захватывающих дух пропастей, на наше счастье была настолько заполнена людьми, что у контролеров пропала охота заставлять их показывать подтверждающие бумаги.

Перед этим, еще в Ню Лен-беге – я с тоской подумал о мастере Ми Ман – Ло-лан нашел в мусорном ведре почти целую жареную курицу. В Минхэне он незаметно украл у одного торговца, занимавшего маленький домик внутри зала для отдыха железных труб, подготовленные на продажу продукты – два размером с кулак куска белого хлеба с колбасой и два оживляющих напитка, упакованных в железо; а в железной трубе, когда мы ехали через внушающие ужас горы, невероятно толстая, но доброжелательная женщина подарила нам два яблока и один из тех самых кривых желтых фруктов, по которым сходили с ума жители Красной провинции. Вот так худо-бедно мы и пропитались.

Город Бо-цзен принял нас дружелюбно, хотя нам пришлось покинуть передвижную железную трубу не по своей воле, потому что наделенные властью железнотрубные контролеры шли по нашему следу, как лисица за гусем. Но когда мы вышли из Ва-гон, Ло-лан сказал, что он чует что-то, сам не знает что, но он совершенно уверен, что этот запах связан с чем-то очень хорошим для нас.

И мы пошли на этот запах. Он шаркал ногами, я плелся рядом и вел его. Было не очень холодно, слегка моросил дождь. Был седьмой день Не Де-ляо, тот самый день, когда большеносые по традиции почти или совсем не работают, и все лавки у них закрыты (но не харчевни), а на каменных улицах почти нет движения.

В конце концов мы приплелись в маленький парк. Ло-лан что-то унюхал. «Там лежит нечто, что кто-то выбросил», – сказал он. Я уже давно знал, как упрям и своеволен слепец, и хотя не имел никакой склонности к предметам, выброшенным другими людьми, все же стал продираться через кустарник и нашел там еще пригодный для употребления зонтик, который большеносые используют против дождя. Несмотря на то, что у нас с собой было предостаточно громоздкой поклажи, Ло-лан настоял на том, чтобы мы взяли с собой и этот зонтик. Я раскрыл его и держал над нами, пока было нужно.

Однако откуда же шел тот благоприятный для нас запах, который учуял Ло-лан? Ждать долго не пришлось: нос Ло-лана привел к черному ходу кухни одного из Гоу-тел-дворцов, и эта кухня никем не охранялась. На сковородках и в горшках что-то шипело.

Мы набили животы до отвала, тепло кухни разморило нас. Ло-лан особенно наслаждался характерными для здешней местности шарами размером с голову ребенка. Он съел, как я полагаю, в безумной спешке четырнадцать таких шаров, а также трех жареных куриц. Я не мог себе представить, как все это поместится в его теле, не на много большем, чем мое. Я много раз призывал к осторожности: повар не бросит свою кухню надолго без присмотра. Ло-лан успокаивал меня: повар оставил после себя дружелюбный запах. С нами ничего не случится.

Когда повар действительно вернулся, Ло-лан мгновенно спрятал последнюю куриную ножку, которую он обгладывал, в карман брюк и начал душераздирающе причитать. Жалостливый повар подарил нам кусок холодной жареной говядины и несколько кусков белого хлеба.

Мы быстро испарились, и еще долго слышали раздающиеся нам вслед вопли повара относительно неблагодарного сброда, после того как он обнаружил, сколько мы съели до этого.

Город Бо-цзен расположен не только по другую сторону Великой Горной цепи, но и – хотя там и преобладает привычный для меня язык большеносых – совершенно в другой, явно могучей империи, носящей странное название «Ев Нух».[59]59
  Гао-дай воспринимает слово «Италия» искаженно, как «Даль-цзян», что означает ничто иное как «евнух». – Примеч. издателя.


[Закрыть]

Страна знаменита своими многочисленными достопримечательностями; Му-сен здесь навалом, как сказал Ло-лан. Всем желающим осмотреть достопримечательности или Му-сен предписано за более или менее незначительную плату приобрести подтверждающую бумагу. Но тем, кому уже свыше шестидесяти лет, в стране Ев Нух такая бумага была не нужна – это Ло-лан знал совершенно точно. Я был именно таким человеком. А Ло-лану было даже больше семидесяти. Таким образом, нам следовало только показать свои Па-по, и мы сразу попали в теплое помещение. Ло-лан тут же захрапел, переполненный нашпигованными салом шарами размером с голову ребенка, однако исхитрился проснуться еще до того, как мимо нас размеренным шагом прошел смотритель – Ло-лан не переставал внюхиваться даже во сне – и сделал вид, будто углубился в созерцание выставленных картин. Ему удалось так ловко скрыть свою слепоту, что смотритель ничего не заметил.

К вечеру музей закрыли, и смотритель удалился. Но до этого он обошел все помещения и прокричал: «Внимание! Внимание! Му-сен закрывается!»

Мы спрятались в одно произведение искусства, которое к нашему счастью представляло собой разукрашенный жиром и войлоком ящик. Поскольку-и это Ло-лан тоже знал – все Му-сен в следующий день после праздничного (у большеносых он называется «день Луны»[60]60
  Понедельник; по-немецки Montag – буквально «День Луны». Название восходит к языческому календарю. – Примеч. пер.


[Закрыть]) закрыты, мы смогли здесь беспрепятственно остаться.

Ло-лан почти все время спит. Здесь, как уже говорилось, темно, но по крайнем мере тепло. Мы поедаем дары миролюбивого повара. В Му-сен есть чудесный водный источник – они имеются везде, даже в передвижных железных трубах. Я пишу эти строчки и тешу себя надеждой, что срок моего изгнания подходит к концу.

Незадолго до этого, когда еще было светло, я – в отличие от Ло-лана – действительно рассмотрел выставленные здесь произведения. Вспоминая мастера Ми Ман, я поразмышлял о здешнем понимании искусства. В этом городе у меня оказалось предостаточно свободного времени, чтобы изучить произведения того направления, в котором трудятся назначенные гении. Вероятно, среди них есть мастера по метанию кистей. На одной из картин были изображены круги красного и зеленого цвета, налезающие друг на друга – от них мне стало дурно. На другой картине сидел нарисованный довольно-таки узнаваемо покрытый грязью человек, у которого пальцы на руках и на ногах были размером с огурец.

В других помещениях я к своему удивлению внезапно нашел картины, которые мне понравились. Маленькие таблички указывали, что данного автора зовут Фо Гун-ге и он еще среди нас. (Небо, пошли ему долгую жизнь.) Его картины широки и глубоки. Они удивляют тебя, и ты сможешь, если позволено так выразиться, прогуляться внутри них. Все, что высокочтимый Фо Гун-ге изображает на своих картинах, существует и в реальности, но его реальность иная, отличающаяся от той обычной, что вокруг нас, и из отдельных частей своей реальности он создает новую, так сказать парящую реальность, которая, когда ее рассматриваешь, заставляет задуматься, и ты даже слегка приподнимаешься над обыденностью.

Здесь висели три его картины: две изображали серьезного лысого человека, как гора поднимающегося из пышного леса – один раз при хорошей погоде, другой раз – во время грозы.

Третья картина: дворцовая башня в форме белой руки, перед ней улитка с человеческим лицом, вдали свернувшийся в клубок потерпевший крушение передвижной железный рукав.

Я долго стоял перед картинами, намереваясь рассмотреть их еще раз завтра при дневном свете. Конечно, следует отметить – гроза на одной картине, крушение передвижного железного рукава на другой – что и мастер Фо Гун-ге тоже имеет распространенную среди большеносых художников склонность к изображению плохой погоды и катастроф.

Но я попытаюсь, учитывая то благоприятное впечатление, которое на меня произвели эти картины, быть справедливым по отношению к этому феномену. Мне представляется (после долгих размышлений), что художники большеносых выбирают эти имеющие глубокий потаенный смысл предметы, потому что они своим искусством нацелены не столько на утешение и увеселение, а скорее на пробуждение в зрителе острых душевных движений.

Почему это так, обосновать я не могу. Не в том ли дело, что художник, изображая непогоду, хочет внушить находящемуся, естественно, в закрытом и совершенно сухом помещении созерцателю чувство удовлетворения, что он, созерцатель, хотя и испытывает острое душевное движение, но находится не под дождем? Или пробудить сострадание к тем, на кого обрушивается непогода или катастрофа? Хочет ли он, чтобы душа созерцателя взбудоражилась, чтобы он ушел отсюда взволнованный, чтобы его взбудораженная душа не сразу успокоилась и из нее вышел нездоровый отвар? Возможно, с этим связана и необъяснимая страсть большеносых художников к изображению человека в обнаженном виде. Это тоже весьма примечательно. Преследует ли художник при этом ту цель, чтобы созерцающий полностью осознавал, что сам-то он одет?

Да, все это темно и непонятно, однако картины мастера Фо Гун-ге для меня тот приз, который я заберу с собой из Бо-цзена.

Ло-лан храпит. Он улегся на большое мягкое произведение искусства и прикрылся среди прочего и моим пальто. Пусть отдыхает! Здесь совсем не холодно. Я примощусь где-нибудь в уголке, к чему я за это время, к сожалению, привык. К тому же стало слишком темно, чтобы писать дальше. Когда-нибудь ты прочитаешь эти строки. (Но прежде всего я надеюсь, что мне предоставится возможность передать тебе эти листки из рук в руки.)

Доброй ночи. Я думаю о тебе, мой друг, о моей нежной Сяо-сяо (где-то она теперь!) и моем любимом родном времени. Чего лишишься, то ценишь вдвойне.

XII

Я и раньше много раз размышлял над тем, кто же в действительности управляет миром большеносых. Явно не канцлер и не мандарины.

Но кто же тогда? Народ, как это красиво звучит в душераздирающих речах, которые произносят по Ящику Дальнего Видения канцлер, мандарины и министры, когда опять то или иное приходит в беспорядок – большей частью из-за коррупции? Вздор: как может весь народ целиком управлять государством, если даже два человека редко придерживаются одного и того же мнения.

Но кто же тогда? Начальники Больших Кузниц? Самопровозглашенные благодетели рабочего слоя? Генералы? Торговцы, которые здесь у большеносых пользуются незаслуженным уважением? Бонзы Больших Хранилищ Денег? Да, казалось бы они. Однако, это не они.

А правит миром большеносых – как тебе это объяснить, если я и сам толком это не понимаю… Да, собственно, и добрая половина большеносых это тоже не понимает. Буквально так: большеносый мир можно разделить на две части: на ту, которая понимает ЭТО (в основном, молодые люди) и ту, которая ЭТО не понимает и уже никогда не поймет. «Уже никогда не поймет»: потому что ЭТО находится в такой фазе стремительного наступления, что не только старые, но и все возрастающее число полу-старых большеносых вынуждены сложить оружие. Если бы любого большеносого, жившего здесь лет пятнадцать назад, с помощью моего компаса времени перенести в сегодняшний мир, то он бы понял в нем также мало, как и я.

Но что же такое ЭТО, что отныне управляет миром?

Привидение в виде не очень большого Особого Ящика, окруженного со всех сторон всевозможными загадочными маленькими приборами, соединенными с ним посредством тонких трубок. Что представляет из себя этот Особый Ящик?

Особый Ящик может все. Он может считать, писать, он все запоминает, все отдает обратно, все знает. Он знает все книги, и иногда на его главном серо-серебряном стекле плавают взад-вперед рыбки, поразительно похожие на настоящих.

Вот что может этот Особый Ящик.

В обычаях и деятельности большеносых не существует ничего такого, о чем бы они не могли спросить свой Особый Ящик, который, впрочем, не без удовольствия выплевывает из себя длинные бумажные флаги со всевозможными значками. Ибо это он тоже может.

И все здесь вращается вокруг Особого Ящика. Если ты захочешь заказать подтверждающую бумагу для передвижной железной трубы, высокопоставленная железнотрубная дама спросит прежде всего Особый Ящик. Если ты что-нибудь покупаешь в лавке, будь то один джин хлеба,[61]61
  1 джин = приблизительно 0,5 кг. – Примеч. издателя.


[Закрыть] будь то штаны, владелец лавки спросит прежде всего Особый Ящик. Если ты задумаешь обменять деньги или тому подобное во Дворце для хранения денег, то строгий Начальник денег (или же стоящий ниже его по рангу денежный слуга) немедленно приведет в действие Особый Ящик. Когда я и господин Ши-ми в той самой большой библиотеке в столице Империи Ю-Э-Сэй осведомились об определенной книге, где бы точно описывались события нашего родного времени, чтобы установить, подвергся ли наконец паршивый канцлер Ля Ду-цзи справедливому наказанию, могущественная книжная начальница не пошла к полкам, чтобы поискать такую книгу. Нет, она спросила Особый Ящик.

И так далее. Я могу тебе сказать одно: я еще не решил, нужно ли презирать эту связь всех большеносых дел через Особый Ящик или следует ею восхищаться?

Ты можешь представить себе это приблизительно следующим образом. Тебе, конечно, известны те маленькие счетные приборы с шариками, которые используются у нас?[62]62
  Гао-дай имеет в виду китайские счеты – суанпан. – Примеч. пер.


[Закрыть] Конечно, известны. Вот такой счетный прибор и усовершенствовали большеносые. Они снабдили его магнитной силой, они привели его в такое состояние, что посредством определенных манипуляций можно заставить стоящий, так сказать, за видимым приборчиком другой более мощный прибор произвести более сложные действия, когда ему поступает приказ: «изобрети еще более сложный прибор!», и этот более сложный прибор может самостоятельно создавать еще более сложные приборы – все это происходит невидимо для глаз в маленьких волшебных ящичках. Невероятно сложные процессы могут придуматься и вычислиться с молниеносной быстротой.

И так вплоть до того, что рождается тысячекратно усложненный прибор, который почти что (?) – правда, до этого они еще не дошли – самостоятельно думает. И что самое удивительное: все Особые Ящики во всем мире (даже в современном Срединном царстве) соединены друг с другом. Целая сеть сложнейших, но невидимых нитей связывает Особые Ящики через сушу и море, и все они могут всё. Даже петь, если тебе захочется.

Но самое прекрасное из всего этого я увидел в Гоу-тел, где, конечно, ничего не происходит без участия Особого Ящика. Я восхитился пестрыми рыбками, плавающими в его серо-серебряном окошечке и спросил о них; но, к сожалению, эти рыбки не несут никакого смысла. Они служат лишь охранниками ширмы. (Что это? никакой ширмы здесь не было. Не спрашивай меня, в чем тут дело.)

Но, как уже было сказано, это еще вопрос, следует ли приходить от всего этого в восторг? После некоторого размышления должен признать, что эта мощная невидимая сеть превратилась в какой-то сверхчеловеческий всемирный мозг. (Тут, правда, как и во всем – чем сложнее, тем уязвимее. Некоторое время назад, как рассказал мне господин Ши-ми, в результате не то случайных, не то злонамеренных действий в мир Системы Особых Ящиков проникло чужеродное тело. И вся Система, а с ней и без сомнения весь большеносый мир были на волосок от гибели. В самый последний момент несчастье удалось предотвратить. Я так и вижу, как чрезвычайно опытный специалист по Особым Ящикам засовывает свои острые пальцы в нужное место, извлекает оттуда паразита, бросает его на землю и раздавливает ногой.)

Напрашивается ли вывод, что Особоящиковедение следует почитать? Но, как мне представляется, тут дело обстоит так же, как и со всеми остальными облегчителями жизни у большеносых: сами по себе они хороши, но служат большеносым главным образом для того, чтобы заниматься бесчинствами, потому что это очень просто.

Все это, конечно, мне уже давно бросилось в глаза, но я об этом раньше не писал, хотя это и чрезвычайно важно, только потому, что долго сомневался, в состоянии ли я объяснить тебе, пребывающем в нашем родном времени, самые для нас чужеродные и непонятные вещи, встречающиеся здесь на каждом шагу, а также и потому, что до сих пор не было никакого толчка для подобных описаний. Теперь он появился, что привело меня и Лолана в некий город, расположенный вблизи от Вечного Л'има, и это путешествие было гораздо приятнее, чем путешествие в Бо-цзен.

Я снова сижу в Му-сен. Добрый Ло-лан опять храпит. Пока было светло, я побродил вокруг и рассмотрел картины. Этот Му-сен невероятно большой, с необозримым количеством картин. Опять на них всяческие катастрофы и бесчисленные изображения популярной здесь Ма И-я с толстым ребенком. А также несметное количество неодетых дам, иногда приятных на вид, хотя у многих из них большие ноги. Но встречались и очаровательные произведения. Особое впечатление на меня произвел один мастер, который явно не имеет ничего общего с изображением катастроф. Его имя произнести и передать нашим письмом совершенно невозможно.[63]63
  Гао-дай описывает картину итальянского живописца эпохи Ренессанса Сандро Боттичелли (1445–1510) «Рождение Венеры» (1482). Картина находится в Галерее Уффици (Флоренция). – Примеч. пер.


[Закрыть] Одна из его картин демонстрирует в высшей степени привлекательную, само собой разумеется совершенно голую даму, старательно прикрывающую своими длинными волосами свой садик наслаждения и парящую в раковине над морем. Предположительно это аллегория? Но чего? Я бы увидел здесь аллегорию непреходящей силы прекрасного и призыв к людям согласиться с этим. Но кто знает, что видят на этой картине большеносые.

Люди тут говорят на совершенно другом языке большеносых, совсем не похожем на их язык по ту сторону Великих гор или в Империи Ю-Э-Сэй. Но До-лана это нисколько не затрудняет. Он владеет несколькими отдельными словами из этого языка, и я тоже кое-что уже усвоил. «А кроме того, – говорит Ло-лан, – запах есть запах, он везде одинаков. Тут с нами ничего не случится».

Между тем стемнело. Однако я продолжаю писать, потому что это место в Му-сен освещает стоящий на улице фонарь, и здесь светло, почти как днем.

Итак, на третий день, когда Му-сен в Бо-цзен снова открылся («незачем тратить мозги на такую чушь», – сказал Ло-лан, и мы уже больше не прятались, а дерзко прошли наружу мимо открывшего дверь смотрителя), мы направились в Большой зал для передвижных железных труб, но что за ужас: ни одна из них никуда не ехала. Здесь, в этой стране есть что-то вроде групповой игры, правила которой я не совсем понял. Она состоит в том, что, например, сначала пекари, а потом, к примеру, возчики а потом портные, а потом денежные слуги и т. д. заявляют остальному населению: «Сегодня у нас нет охоты работать». После чего возникает огромная неразбериха (что, правда, не особенно бросается в глаза среди всеобщей неразберихи, и так царящей в этой стране); в течение одного дня ругают пекарей, врачей или всяких прочих, кто объявил этот день «днем нежелания работать», на следующий день все позабыто, и теперь могут не работать могущественные водители железных труб.

Что и случилось в тот самый день.

Железные трубы печально лежали перед Большим залом дворца, а их начальники лишь пожимали плечами и говорили: «Возможно, завтра».

Мы вышли на улицу перед Большим залом. Пошел дождь. Не скрываю, что я был настроен весьма нелюбезно: «И что же дальше, Ло-лан? В Му-сен мы вернуться не можем, потому что не стали там тратить мозги…»

– Успокойся, – сказал Ло-лан и понюхал воздух вокруг себя. – Что там на другой стороне? – спросил он чуть позже.

– Красная повозка Ма-шин.

– Это я и сам чую. А какой у нее номер?

(Ты должен знать, что повозки Ма-шин, как всё и каждый у большеносых, имеют различающие их номера. На железке в виде доски, на которой приведен номер повозки Ма-шин, среди всего прочего можно узнать, из какого она города и из какой страны родом.)

Я перешел на другую сторону и рассмотрел повозку, потом вернулся к Ло-лану и сказал: «Из Минхэня».

– Так я и думал, – сказал Ло-лан.

Случилось так, что в этот момент владелец повозки Ма-шин, молодой, стройный человек высокого роста вышел из Большого зала и обратил внимание на меня.

– Что-то случилось? – спросил он.

Я хотел было запинаясь пробормотать какое-нибудь объяснение, но Ло-лан встал впереди меня и сладчайшим голосом просюсюкал:

Куда едет всемогущий господин?

– Я вовсе не всемогущий, – ответил господин, – а еду я в Фи-лен.[64]64
  Фи-лен – Флоренция. – Примеч. пер.


[Закрыть]

– Очень кстати, просто великолепно, – сказал Ло-лан. – Может быть, у вас есть случайно два свободных места?

Дружелюбный господин – а он был, не лгу, чуть ли не вдвое выше меня – засмеялся и сказал: «Садитесь». Я должен был сесть впереди, рядом с господином Я-коп (как его звали, я узнал позже), Ло-лан свернулся клубком на заднем сиденье и заснул еще до того, как повозка Ма-шин стронулась с места.

Господин Я-коп бесстрашно направил свою послушную повозку Ма-шин по чудесным широким каменным улицам на юг, сначала через завешенные облаками горы, потом, когда эти мрачные скалистые стены отступили назад и даже погода стала дружелюбнее, через просторные позднеосенние поля, мимо сверкающих городов, через многочисленные широкие реки, и преодолев большие, но теперь уже не столь угрюмые горы, добрался, наконец, в солнечную погоду до великолепного, окаймленного кипарисами города Фи-лен, по прозвищу «цветущий», чрезвычайно древнего и знаменитого. По дороге мы иногда останавливались. Тогда Ло-лан просыпался в надежде, поскольку он нюхал и во сне, что господин Я-коп пригласит нас в закусочную. Все остальное время Ло-лан крепко спал, а я беседовал с молодым господином Я-коп.

Чтобы избежать неприятных для себя расспросов, я уже наловчился при подобных или аналогичных обстоятельствах сам задавать многочисленные вопросы, и поскольку, как я давно заметил, все большеносые охотнее говорят, чем слушают, таким образом можно было уберечься от ненужных вопросов в свой адрес. Здесь я тоже сразу же подумал об этом и начал расспрашивать.

Я выяснил, что господин Я-коп является выдержавшим государственный экзамен знатоком в области науки Особых Ящиков и что он направляется на – без сомнения – блестящее собрание творцов Особых Ящиков, которое состоится как раз в городе Фи-лен, где эти выдержавшие государственный экзамен знатоки обменяются своим опытом и выдумают новые сложности. Я спрашивал и спрашивал, и господин Я-коп, который без сомнения заслуживает титула мудреца, отвечал мне охотно и пространно, и все, что я написал выше – а также и то, что я привожу сейчас, сидя в Большом зале из мрамора прекрасного Гоу-тел в центре Фи-лен – относительно искусства Особых Ящиков, рассказал и объяснил мне господин Я-коп-цзы.

Когда господин Я-коп-цзы протискивал свою повозку Ma-шин через хотя и прекрасные, однако узкие и чрезвычайно людные переулки города, чтобы найти стойло для Ma-шин и свой Гоу-тел, он спросил, куда мы собираемся дальше.

– В Л'им, Вечный город, – ответил я.

Не хотели бы мы провести несколько дней в Фи-лен, спросил он, потому что – обрати внимание, дорогой Цзи-гу! – у него есть вопрос ко мне.

Тут мы подъехали к Гоу-тел, который он искал.

Он поставил свою повозку Ma-шин на середину улицы, где тут же вокруг нее образовался громко шумящий клубок сотен подобных повозок различных размеров, и сказал, что мы должны вынуть свои вещи, а он тут же вернется назад – и исчез в Гоу-тел. (Это тот самый Гоу-тел, в чьем мраморном зале я сейчас сижу и пишу. Ло-лан находится вверху в комнате и… – ты, конечно, угадал, что он делает.)

Через короткое время пришел какой-то человек, сел в повозку Ma-шин господина Я-коп-цзы и хотел было исчезнуть вместе с ней, но я тут же вцепился в воротник этого мужчины и укусил его за руку. Поднялся страшный крик, господин Я-коп-цзы вышел наружу, засмеялся, дал (подумать только!) укушенному чаевые и объяснил мне, что это был слуга из Гоу-тел, который должен был отвезти Ma-шин в стойло.

Я попросил извинения у этого человека, хотя он был всего лишь слуга, отвесив одну седьмую поклона. (Несмотря на это, он сердито смотрит на меня, когда мы встречаемся в Гоу-тел. Но он скорее всего занимает такое низкое положение, что ничем не может мне навредить.)

После этого события, когда шум вокруг отеля еще не утих и мы короткое время еще стояли на улице, Ло-лан прошипел мне на ухо:

– Берегись!

– Чего? – спросил я.

– Этого длинного и худого.

– Почему?

– Я чую, будут сложности.

– На этот раз, – сказал я, – ты ошибаешься.

– И я не знаю, кто из нас в конце концов был прав – он или я.

Комнату, в которой он решил ночевать во время Всемогущего собрания экспертов, господин Я-коп-цзы заказал, конечно, из Минхэня с помощью своего Особого Ящика. Он спросил девушку в Гоу-тел, находившуюся за стойкой, нет ли еще одной свободной комнаты для нас обоих – Ло-лана и меня, в связи с чем Гоу-тел-девушка тут же обратилась к своему Особому Ящику и ответила, что есть. Тогда господин Я-коп-цзы заверил Гоу-тел-девушку (а вернее сказать Особый Ящик), что он передаст соответствующую сумму, и таким образом мы получили возможность спать в аккуратных кроватях, что Ло-лан и проделывал с этого момента практически без перерывов.