Текст книги "Окрашенное портвейном (сборник)"
Автор книги: Георгий Янс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Может, – устало согласился капитан, ему очень хотелось спать.
– А чем он ее так полоснул?
– Ножом, наверное. Посмотрите, ножи все на месте? – Неваляев встрепенулся, опять позабыл о главном – орудии убийства.
Продавщица внимательно осмотрела прилавки.
– Нет, – громко закричала она, – колбасного ножа нет. Точно нет.
– У тебя его и не было никогда. Ты одним ножом и колбасу, и хлеб резала. Сколько раз нас за это СЭС наказывала, – вмешался в разговор Шмелев.
– Ну, резала, – Алла не стала возражать хозяину и легко согласилась. – Так каждый раз протирала. У меня все стерильно. Хоть кто-то у меня отравился? – Алла не была бы Аллой, если бы снова не перешла в атаку. – Мрлчишь? Вот то тоже. Колбасный нож пропал!
– Да не кричите вы так. Точно ножа нет?
– Точно.
– Так и запишем, что предполагаемое орудие убийства нож для нарезки колбасы.
– Что, Николаич, теперь я следующая? Каким ножом бандюга мне горло перережет? – заголосила продавщица.
Шмелев нагнулся и что-то шарил рукой под прилавком.
– Тем самым, про который ты говоришь, что его нет, – хозяин держал в руках нож. Вот он.
– Про этот нож вы говорили? – обратился Неваляев к продавщице.
– Про этот, – но не утерпела и добавила. – Какая разница здесь он или нет.
Неваляева эта женщина определенно начала раздражать.
– А такая, что следствие в заблуждение вводите. И протокол мне из-за вас переписывать Внимательнее надо быть с орудием убийства.
– И, вообще, увянь, Алла. И так тошно. Еще ты со своими страшилками, – добавил Неваляев и через мгновение уже пожалел о своих словах.
– Это что значит «увянь»? Где-то здесь бродит вооруженный до зубов террорист, а он мне «увянь». Слышите, товарищ капитан, как он со своим персоналом разговаривает?
– А все-таки почему, Владимир Николаевич, у вас охраны нет в магазине? Ведь не только такое может случиться, – безо всякого интереса спросил капитан. Уж пусть лучше отвечает хозяин, чем слушать эту вздорную бабу.
– Да, была охрана. Да толку с гулькин хвост, – устало махнул рукой хозяин. – Был у меня охранник. Так он с ней водку жрал, да топчане валялся, – кивнул хозяин на Аллу.
– А ты видел? Видел? – вновь взвилась Алла. – Ты, что напраслину возводишь? Перед органами меня позоришь, – но неожиданно осеклась, что-то вспомнив. – Ну, даже, если и так. Мы бдительность все равно не теряли.
– А как же я тебя такую бдительную «раком» застал? – съехидничал Шмелев.
– А что еще ночью делать? Все равно покупателей нет. За ночь два – три алкаша забегут, да и все, – продавщица и не думала сдаваться. – Что еще мужику с бабой ночью делать вдвоем, если покупателей нет.
– Покупателей нет. Ври, да не завирайся? Когда Наташка – покойница работала, у нее всегда ночью покупатели были, – начал кипятиться хозяин. – Я уж молчу при товарище капитане, как ты на каждую бутылку сверху полтинник накидывала. Обманом покупателей занималась. Тебе за это статья «светит».
– Да при такой зарплате, которые ты платишь, ноги протянешь. А уж кому, что «светит»… Чья бы корова мычала… И еще интересно мне знать, а чтой-то ты к Наташке сам по ночам шлялся? Помогал ей покупателей что ли считать? Может, ты и сегодня к ней приходил? Стал домогаться, а он тебя отшила, – Аллу вновь понесло. – Вот ты ее в ярости и порешил!
– Ты, дура! – Шмелев явно не ожидал такого поворота событий и растерялся. – Думай, что городить. В ярости порешил… Да, как тебе такое в голову сбрендило?
– Это я сбрендила? Да, тебе, если не дать… Ты же сам не свой становишься. Что мы с тобой на этом топчане не кувыркались? Да, если я тебе тогда отказала, ты бы меня и порешил, как Наташку – покойницу.
Алла вновь разрыдалась, сожалея о том, что не знает, как можно отказать мужчине. Тренькнул дверной колокольчик. В магазин вошел мужчина, на голове которого поверх вязаной шапочки была нацеплена оранжевая строительная каска. Увидев Аллу, радостно улыбнулся:
– Привет Алк, твоя смена что ли? А я прикидывал, вроде, как Наталья должна была работать. Ты подменяешь ее что ли?
Вдруг замечает, что в магазине есть еще люди, и один из них одет в милицейскую форму. Незнакомец, не дожидаясь ответа продавщицы, резко развернулся и бросился к выходу.
– Стоять! – отрывисто крикнул капитан.
От окрика капитана мужчина также резко развернулся назад и замер, как вкопанный.
– Я уже вчера говорил вашим, – как собака, заскулил незнакомец, – что, как только получу аванс сделаю регистрацию. Отпустите меня, денег все равно нет.
– В магазин, зачем пришел? – строго, но уже негромко спросил капитан.
– Да это ж Костик, бывший Наташкин сожитель, – встряла неугомонная продавщица. – Пришел к Наташке обратно жить просится. Он, как деньги все пропьет, так к ней обратно просится. А она женщина жалостливая, завсегда его обратно принимала. Только не примет она тебя больше никогда, – Алла уже привычно всхлипнула.
– Это еще, почему не примет? – удивился Костик. – Примет, куда денется. Я ж, когда тверезый, опора в семье. А Наташка семью очень уважает. Если хочешь знать, мы даже с ней пожениться собирались. Так что нечего про меня всякую глупость говорить. Я вот сейчас к ней домой пойду, она и примет меня тут же в теплую постель.
– Вот, что гражданин, покажите мне свой паспорт, – перебил его капитан.
– Сейчас, сейчас покажу, – засуетился Костик. – Он у меня глубоко запрятан. Не дай бог потерять. Вот, пожалуйста, – протянул он паспорт Неваляеву.
– Так, Коровкин Константин Сергеевич, – читает Неваляев, – из Липецкой области пожаловали. На заработки?
– На стройке работаю. Сами знаете, жизнь какая. В деревне работы никакой. Вот и мыкаюсь по стройкам. Мастер я хороший. Наташка очень меня ценит и относится уважительно.
– А скажите, Константин Сергеевич, как вы жениться собирались? У вас же есть законная жена, Коровкина Алевтина Петровна. Двоеженство по закону карается. Знаете об этом?
– А я разведусь, – нисколько не смущаясь, ответил Коровкин, – Я и так, считай разведенный. Жену, почитай, уже года два не видел.
– Впрочем, ваши семейные дела меня не очень интересуют, – сказал капитан, пряча паспорт в карман.
– Паспорт мой…
– Верну, верну. Но сначала ответь мне, когда Наталью последний раз видел?
– Вчера в это же время.
– Зачем приходил?
– Воссоединиться хотел.
– Чего хотел? – не понял Неваляев.
– Я же говорю, жить обратно просился, – подсказала Алла.
– Ну и просился. Что в этом такого. Я раскаялся вчера перед ней. Она и сказала, чтобы я сегодня пришел. Она смену сдаст, и мы вместе домой пойдем.
– Какая же Наташка, дура. Что ты ей наобещал? – удивленно протянула Алла. – Такой душевной женщине, такие козлы достаются. Теперь все равно она тебя не примет. Убили Наталью.
– Как убили! – взвизгнул Коровкин. – А мне теперь, куда? Я уже от места в доме отказался. Влип ты, однако, – заметил Шмелев.
– Да, убили. Вот, посмотри, – капитан уже привычно скинул одеяло с убитой. – Узнаешь?
– Да, узнаю. Наталья Сергеевна это.
– Так ты ее даже по отчеству знаешь. Тогда и фамилию должен знать, – обрадовался Неваляев. Хоть один просвет в следствии намечался.
– Точно, раз отчество знает, то и фамилию…, – подтвердил Шмелев
– Конечно, знаю. Я к ней очень уважительно относился. Наташенька, как же я без тебя теперь. Дорогая моя, ты безвременно усопшая, – продолжал сокрушаться Коровкин.
– Фамилию назови, нетерпеливо напомнил капитан.
– Фамилию? – Коровкин широко развел руками. Он уже успокоился, когда понял, что ему ничего не грозит. – Нет, фамилию я не помню. К чему она мне? Хотя вроде, как на «а» кончается. Для меня главное, что, – начал он разглагольствовать, – не фамилия, а любовь и уважение.
– И этот туда же, – у милиционера уже не было сил, чтобы разозлиться. – Зачем мне фамилия? Что за люди? Живут, не знают с кем. Кстати, а сам ты где ночь провел?
– Алиби, что ли спрашиваете? – уточнил Коровкин. – Глупость какая-то. Зачем мне ее убивать? Поила, кормила. Она мне живая была мне нужна. От мертвой Натальи Сергеевны мне только одни неприятности. Вот без жилья остался. А мне работать надо… Семью кормить.
– Ну, ты мужик даешь! – от удивления Шмелев даже присвистнул. – То на Наташке жениться собирался, то семью ему кормить надо. Ты уж определись.
– Меня твои трудности не интересует, – Неваляеву явно не нравился Коровкин, – Отвечай только на вопрос. Где ночь провел?
– Алка, мое алиби, – осклабился Коровкин. – Ты уж Алла извини, что так получается. Не удалось мне тайну сохранить. Выношу, так сказать, наш роман на всеобщее обозрение. Всю ночь у нее провел. Алк, подтверди.
Капитан с удивлением уставился на продавщицу.
– Как же так? Только что такие речи говорили. А сами…
– Я тебе же говорил капитан, что это за баба, – сказал Шмелев.
– Что сами? Наталья все равно его выгнала. Он мужик в постели справный. Культурный к тому же. Вон, как цветисто говорит. Не пропадать же добру, – нисколько не смущаясь, ответила Алла. – Алиби у него железное. Он, когда проснулся, наверное, подумал, что я на пересменок ушла. Вот и приперся.
– Ну, дела, – только и выдохнул капитан.
– А ты еще спрашиваешь, капитан, почему я охрану из магазина убрал, – подал вновь голос хозяин. – Какая охрана с этой аморальной..
– Это я аморальная? – взвилась по новой продавщица. – Сам чуть ли не полдеревни перетрахал, а мне «аморальная».
– Хватит, – остановил Неваляев, – Без меня будете разбираться, кто кого перетрахал. Скажи мне, – обратился он к Коровкину, – раз ты жениться собирался, значит, ты убитую хорошо знал.
– Конечно, хорошо. Она и была мне жена, только не расписанная.
– Отлично. Тогда скажи мне, почему ты не знал фамилии убитой?
– Фамилия, фамилия, – недовольно повторил Коровкин. – Я же сказал, что тни к чему мне была ее фамилия..
– А как же ты, гад, жениться собирался, без фамилии?
– Женился, тогда б и узнал. А так, зачем мне ее фамилия? Я, что аферист, какой. Это аферисты первым делом фамилию, где живешь? А мне главное человек, уважение.
– Человек, говоришь? – голос капитана стал угрожающе вкрадчив. – А в КПЗ не хочешь? Там тоже люди.
– За что? У меня же Алкино алиби.
– Найду за что. Собрался на бабе жениться, а фамилии не знает. Кому скажи, на смех поднимут. А из-за тебя, гада, протокол составить не могу толком. Будешь у меня сидеть, пока фамилию не вспомнишь!
– Ты, чего капитан. Остынь, он же не при чем, – забеспокоилась Алла. – Ты, что так на невинного человека наезжаешь? Да, я к твоему начальнику…
– Оставь его капитан. Он тут, действительно не при чем, – поддержал Аллу Шмелев, – Кто этой будет по хозяйству помогать, – тем не менее, он не мог не подколоть ее.
Вновь тренькает дверной колокольчик, сразу потянуло холодом. В магазин входят сержант, Скоков и хозяйка дома, в котором убитая снимала комнату. Хозяйке, Евдокии Семеновне, было явно за шестьдесят, но выглядела достаточно бодро.
– Вот, товарищ капитан доставил хозяйку. Комнату осмотрел. Никаких документов не нашел. Только чемодан с вещами, да Евангелие, – доложил Сироткин.
– Наташка, верующая была. Пост соблюдала. Все, как полагается, – встряла в разговор Алла.
– Евдокия Семеновна, – перебил Аллу Неваляев, – нам надо сейчас сделать опознание убитой. Сироткин, подведи ее к трупу, – приказал он сержанту. Старушка встала так, чтобы не видеть труп.
– Узнаете, Евдокия Семеновна, убитую?
– Узнаю, сынок, конечно, узнаю. Наталья это, жиличка моя. И какой же изверг так над ней надругался?
– Ищем, Евдокия Семеновна, ищем. Вот и на вашу помощь надеемся.
– Да, какая же от меня помощь? Я ж ничего не видела.
– Для начала назовите нам фамилию убитой. Откуда она? – спросил капитан безо всякой надежды, так как уже знал ответ.
– Да откуда ж я ее фамилию могу знать? Она ж только ночевать приходила. Или же домой к сыночку ездила. Очень она о нем беспокоилась. А уж заботилась как. И фрукты купит, и сладостей разных наберет, и игрушку обязательно ему везет. Таких заботливых матерей поискать еще надо. Не то, что наши свиристелки местные. Упокой, Господь, ее душу, – Евдокия Семеновна перекрестилась..
– Как же так получается, Евдокия Семеновна, – строго начал капитан, – берете жиличку себе в дом, а документы не проверяете? Вы же знаете, какая сейчас обстановка, а вы без регистрации, без документов пускаете в дом незнакомого человека. Закон нарушаете, Евдокия Семеновна.
– А ты меня не стращай. Поздно уже стращать. Хороший человек и без документов будет хорошим. А Наталья и была такой. За жилье всегда исправно и во время платила. Было время свободное, по хозяйству мне помогала. Имя ее знала, мне и достаточно. А документы пусть твоя милиция проверяет. Она мне рассказывала, что твоим архаровцам по двести рублей в месяц платила, чтобы за регистрацию не цеплялись.
– Это бездоказательно, – возмутился капитан, – за клевету на органы правопорядка можно и привлечь.
– На счет правопорядка не знаю, а орган у вас точно есть, – Евдокия Семеновна оказалась остра на язык. – Ты лучше расскажи, товарищ милиционер, что ты у Натальи по ночам делал? Наверное, документы проверял, ту самую регистрацию искал – старуха неожиданно озорно подмигнула присутствующим.
В магазине стало абсолютно тихо. Назревала сенсация местного масштаба.
– Евдокия Семеновна, измышлениями занимаетесь. Не был я никогда у Натальи. Да, знакомы, но не настолько…
– Я еще только вошла, сразу тебя признала. Только к Наталье ты в гражданской одежде приезжал.
– Врет она все, товарищи. Все закончили, – попытался прекратить неприятный разговор капитан.
– Нет, не врет, – вмешалась в разговор Алла. – Мне Наташка рассказывала, что мент к ней наведывается. Имени, конечно, не называла, но все сходится. Так что не отпирайтесь, товарищ капитан. А ты, бабуль, глазастая, – похвалила она Евдокию Семеновну.
– Ну, было, дальше что? Это моя личная жизнь, я хоть жениться не обещал, – на редкость легко сдался Неваляев. – И к убийству это никакого отношения не имеет.
– Еще, как имеет, – взяла инициативу в свои руки Алла. – Ты нас всех пытаешь, как фамилия, да откуда? Вон, как Костика напугал. Синюшно – бледный весь стал. А сам-то знаешь, как ее фамилия? Неужто в постель полез, а паспорт не спросил?
– Не знаю, – капитан не знал, куда деться от позора. – Мы встречались-то всего раза три…
– Пять, – поправила его Евдокия Семеновна.
– Пусть будет пять… Я же с ней не как милиционер встречался, а как мужчина. Зачем мне ее фамилия?
– А как же на счет бдительности, товарищ капитан? Как же ты с незнакомой женщиной, не узнав фамилии, в постель ложился. А вдруг она террористка, какая, – вовсю куражилась Алла над капитаном. – Лапшу тут на уши вешал о бдительности, о законе. А сам-то…
– Меня все засадить хотел, – подал голос Коровкин. – Я Наталью не осуждаю. Это ее личный выбор. Хотя мне душевно обидно.
– Ты бы лучше бы помолчал, – оборвал его Шмелев. – Ну, капитан, ты даешь! Это, что же получается: использование служебного положения.
– Да, я…
От окончательного позора Неваляева спасло появление в магазине двух мужчин. Один из них решительно направился к капитану:
– Из морга мы. Здесь труп?
– Здесь, – выдохнул с облегчением Неваляев.
– Оформляйте документы, да будем забирать. Нам еще за двумя «жмуриками» ехать.
– Сейчас оформлю, – ответил капитан. – Труп, как неопознанный пойдет.
– Алкаш, что ли какой?
– Нет, продавщица.
– И что никто не опознал?
– Опознать-то опознали. Фамилии не знаем. Паспорт не нашли.
– Вы, народ, даете, хотя нам все равно. Пусть будет неопознанный.
– Это как, неопознанный? – всполошилась Евдокия Семеновна. – Это что ж, как бомжа ее неизвестно где схоронят?
– Да, бабуль, именно так, как бомжа, – подтвердил один из санитаров.
– Сынок, – обратилась она к капитану, – сделай что-нибудь. У нее же сын где-то остался, а он не будет знать, где могила матери. Я заберу ее, да рядышком со своим мужем схороню. Она ж не бездомная, какая.
– Подучается, что бездомная, – как-то печально заметила Алла, и никому не нужная. Каждый попользовался ею, как мог, а теперь, знать не знаем.
– Евдокия Семеновна, успокойтесь. Я обязательно все узнаю о Наталье, хотя бы в память о ней. Обещаю, что она будет по – людски похоронена, – взволнованно ответил капитан. – Землю рыть буду, но узнаю ее фамилию.
– Эвакуированная, значит, получается пока Наталья, – с грустью произнесла Евдокия Семеновна.
– Это как? – спросил Шмелев.
– В войну, в эвакуацию я с матерью потерялась. Мне года два было. Меня в детдом отвезли. Имя свое знаю, а фамилию нет. Вот, как с Натальей, только покойница сказать не может. Дали мне новую фамилию, а мать меня так и не нашла. Только получается, что меня в детдом эвакуировали бесфамильной, а Наталью из жизни, – на последних словах Евдокия Семеновна не сдержалась и расплакалась. – Пойду с Натальей попрощаюсь. Посмотрю в последний раз.
Через мгновение старушка начинает истошно кричать:
– Господи, так это же не Наталья.
– Кто же? – Неваляев уже с трудом понимал, что происходит, а сообщение старушки окончательно дезориентировало его. – Вы, что говорите, Евдокия Семеновна. Все же опознали ее!
– Да, точно не она, – присмотрелся к лицу убитой Шмелев. – Хотя издалека, если смотреть похожа.
– Вы же все говорили, что это Наталья, – милиционер был близок к нервному срыву.
– Так и вы, товарищ капитан, говорили, – с ехидством заметила Алла. – Мне ее лицо вообще не показали, а только сказали. Да, и по правде, кто еще мог быть кроме Натальи.
– Кто первым сказал, что продавщица убита, – вмешался в разговор один из санитаров.
– Вот этот, – Шмелев кивнул в сторону Скоки – синюшника, который, привалившись к прилавку, крепко спал.
– Да он маму родную не узнает, – сказал другой санитар, посмотрев на Скоку.
– Точно. На слово поверили ему, – согласился тотчас Шмелев. – Да и как не поверить. Убитая, точно женщина. А в лицо, конечно, никто и не вглядывался. Зачем?
– Да, кто же это? – в полном отчаянии спросил Неваляев. – И, где тогда Наталья?
– Капитан, нам забирать труп? – нетерпеливо спросил санитар. – Или будет паспорт искать?
Неваляев коршуном набрасывается на Скоку и начинает его ожесточенно тормошить:
– Говори, гад, говори. Куда Наталью дел?
– Нет, мой милый, никуда я не поеду, – в ответ запел Скока, приоткрыв глаза, недовольно спросил: – Что еще? Нашли?
– Ты зачем сказал, что убитая Наталья? – держа Скоку за плечи, спросил капитан.
– А что разве не Наталья?
– Иди посмотри.
Неваляев рывком поднял Скоку на ноги. Тот подошел к убитой.
– И вправду не Наталья. А, кто тогда? – вплотную пригибается к лицу убитой. – Е–мое, конечно, не она. Это же Светка, соседка моя. Она иногда подменяла Наталью, когда той срочно домой надо было ехать. Точно, Светка. Отмучилась девка.
– Это почему же отмучилась? – спросил Неваляев.
– Конечно, отмучилась, – продолжал настаивать Скока. Это разве жизнь? Она вроде меня, только что баба. А кто я? Пьянчужка. Да вам и разницы нет, Наталья или какая другая баба. Со мной тоже петрушка приключилась! Менты недавно забрали. Спрашивают, ты кто? Точь – в-точь, как ты капитан, нас про убитую спрашивал. «Никто я», отвечаю им. Налили бы, я сразу себя вспомнил, а они мне пинка под зад. Смеются: Нам не нужно неопознанное тело». Тебе капитан повезло – хоть тело опознали. Если это Светка, значит, Наталья и не убитая вовсе, обращается к хозяину магазина, – Николаич, я допью бутылку за счастливое Натальино воскресенье.
Не дожидаясь ответа, берет бутылку.
– Дай-ка и я что ли?.. – говорит Неваляев. – Неси хозяин стаканы.
Глава вторая Печать
Здание местной администрации, которое по незабытой еще советской привычке продолжали именовать сельсоветом, располагалось в центре села, к которому вели две дороги: накатанная колея и тропинка. Дощатый одноэтажный дом не знал ремонта со времен коллективизации, когда он принадлежал какому-нибудь кулаку и был по тем временам самым роскошным зданием. Власть в селе настолько часто менялось, что руководители успевали построить дома только себе и детям, а, когда задумывались о ремонте сельсовета, приходила пора новых выборов, и думать нужно было не о ремонте, а том, как сберечь свою задницу.
Петр Фомич Заворуев, глава администрации хаотично вышагивал по своему кабинету. К чести всех сидевших до него руководителей, кабинет был также убог и обшарпан, как и само здание. Десяток засаленных и с прожженной обивкой стульев, стол и массивный сейф. Единственный незагаженный предмет – портрет президента, висевший под потолком: лицо неизменное, а рамочку каждый новый глава приносил свою.
Петр Фомич был мужчина крупный, густые волосы, несмотря на высокую должность, прикрывали уши, а лицо, про которое говорят, волевое. Но на самом деле Заворуев был человек трусливый и нерешительный: то ли издержки женского воспитания, то ли частое похмелье, которые волю и решительность его ослабили.
Заворуев стоял над письменным столом и судорожно перетряхивал, скопившиеся бумаги, которые уже местами были прожжены сигаретным пеплом.
– Куда же я ее положил? Может, сука под стол закатилась? – сам с собой что-то обсуждал Петр Фомич. Чтобы проверить догадку, неловко полез под стол.
– Фомич, ты чего раком-то стоишь? – в кабинет вошел заместитель Заворуева Иван Сергеевич Непряхин, мужчина габаритный, поэтому грубоватый.
Заворуев пытается вылезти из-под стола, получается неловко.
– Понимаешь, печать куда-то задевалась. В сейфе ее нет. Думал, может, закатилась куда.
– Алку спрашивал?
– Нет, не спрашивал пока. Думал сам найду, – тут же кричит в открытую дверь. – Алла, зайди ко мне.
Алла уже полгода работает в сельсовете секретаршей. Новая должность не изменила ее. Можно поменять работу, но не характер. Она все так же криклива и скандальна. Из-за любой мелочи может впасть в истерику.
– Что кричите? – Алла уже настроилась на скандал. – Не глухая, слава Богу. И не кривая, – она погладила себя по бедрам, словно намекая, что у нее глаза находятся именно здесь. – Что звали?
– Ты печать не видела? – спросил Заворуев.
– А почему я должна ее видеть? – Алла почувствовала благодатную почву для скандала. – Я в сторожа не нанималась. И так за копейки работаю. Так мне еще надо за печатью следить. У меня, что других дел нет. Мне вон только всякой вашей фигни каждый день приходится печатать.
– Алл, ты можешь по – людски ответить. Видела или не видела, – попытался урезонить ее Непряхин.
– Не видела. Зачем она мне сдалась.
– Что в сейфе ее нет? – простой вопрос Непряхина подействовал на всех успокаивающе.
– Вроде нет. Я смотрел. Глянь-ка еще раз свежим взглядом, – примиряюще попросил Заворуев Аллу.
Алла не была бы Аллой, если бы просто подошла к сейфу.
– Это уж точно. Взгляд у меня будет посвежее, – она вновь огладила свои бедра. – Нет там никакой печати, – ее голос звучит глухо, так как ее голова погрузилась в сейф. – И денег нет. Тридцать тысяч там лежало. – Она выпрямилась и добавила, – Взносы от бизнесменов. Я сама их в сейф поклала. Так, Петр Фомич?
– Так, так. Надо же и деньги куда-то пропали, – удивляется Заворуев, но получилось у него это очень искусственно и наигранно.
– Да, непорядок получается, – многозначительно произнес Непряхин и с угрозой в голосе продолжил. – Это уже воровством попахивает.
Было непонятно, обвиняет ли он Заворуева или поверил, что деньги действительно пропали.
– Алла, выйди, нам с Петром Фомичем потолковать надо, – приказал он секретарше, – Ситуацию сложившуюся обсудить.
После того как Алла вышла, Непряхин уже не пытался скрыть своего возмущения.
– Ты, Фомич, что творишь? Мы, как договаривались? Себе по пять тысяч, а пятнадцать пенсионерам раздать, по сто рублей на брата. Так дела не делаются. Ты же нас всех подставляешь. Деньги ты взял? – уже чуть успокоившись, спросил он Заворуева.
– Вань, клянусь. Себе только пятерку взял, – с чувством безвинно заподозренного человека, ответил Заворуев, – Вчера утром Семипостолу его долю отдал. Остальные в сейфе лежали. Ума не приложу, куда они могли деться? Ты же знаешь, я всегда по – честному. Все поровну,
В голосе Петра Фомича послышались приглушенные нотки искренности, он уже и сам верил в то, что говорил.
– Где же тогда они? – только и спросил Непряхин.
– Не знаю. Видишь, и печати нет, – Заворуев окончательно уверился в собственной честности. – Может действительно, все вместе покрали.
– Может и вместе, – Иван Сергеевич укоризненно покачал головой. – У тебя все через жопу делается. Не одно, так другое. Ты зачем Шмелеву разрешение на торговлю дал?
– Не было оснований отказать, – тон у Заворуева вновь стал оправдывающимся. – Все документы в порядке. Да и не получил он еще разрешение. Сегодня должен за ним зайти. А что ты к нему прицепился?
– Вот и не давай ему сегодня, – ответил Непряхин. – Помурыжь его хотя бы несколько дней. Много из себя понимать стал. Таких надо на коротком поводке держать. Кстати, и тебя тоже. Я даже не сомневаюсь, что деньги ты взял. Тебе прогулять 15 тысяч, как нечего делать.
– Ты, Иван, говори, да не заговаривайся, – в голосе Заворуева звучало искреннее возмущение, – Я, что из-за каких-то 15 тысяч мараться буду. Ты думай, что говоришь.
В кабинет тихо, почти на цыпочках, вошел Николай Кузьмич Семипостол, председатель местного совета депутатов и руководитель такого же местного отделения правящей партии. Он и жить так старался – тихо и незаметно. Несмотря на небольшой рост, ходил всегда сгорбившись.
– Что товарищи руководители шумим? – вместо приветствия спросил он.
– Николай Кузьмич, ты вчера деньги получил? – вопросом на вопрос ответил Непряхин.
– Какие деньги? – сделал вид, что не понимает Семипостол. Это еще одна его черта – косить под тугодума, хотя уже сразу понял, о каких деньгах идет речь.
– Ты забыл что ли? Я тебе вчера в кабинете деньги передал. Пять штук долю твою, – напомнил Заворуев.
– Вы имеете в виду, Петр Фомич, те деньги, что передали мне на нужды партии? – нарочито громко вновь переспросил Семипостол. – Да, конечно, получил. Но доли там моей никакой нет. Все пойдет на наше партийное строительство. Вы же должны знать линию нашей партии – крепить местные отделения. Моя доля – эту линию проводить в жизнь.
– Мне наплевать, на какую линию ты потратишь свою долю, – проговорил Заворуев и обратился к Непряхину. – Вот видишь, все, как я говорил. Как говорится, из рук в руки передал.
– Вижу.
Непряхин подходит к Семипостолу и обнимает того за плечи, чем-то напоминающее на объятия соратника.
– Николай Кузьмич, я все понять не могу. Ты действительно такой идейный? Или просто хитрожопый? Я готов спорить, что ты из этих денег на «линию партии» рубля не потратишь.
Подводит Семипостола к окну, которое выходило во двор, продолжая при этом держать того за плечи.
– Тебя пока председателем не сделали, на чем ездил? На «копейке». А сейчас вот на «Тойоте» рассекаешь. Я твои эти разговоры о «линии партии» расцениваю как твое недоверие к нам, твоим партнерам. Мы же общее дело делаем, одной веревочкой повязаны.
Заворуев подходит к Семипостолу с другой стороны. Тоже пытается его обнять.
– Коль, действительно, перебор получается. Других мест хватает, где эту бодягу можно разводить. Нам-то зачем эту «лапшу» навешивать? Твоим боевым товарищам.
Семипостол, чуть пригнувшись, выворачивается из объятий партнеров.
– Мужики, конечно, я вам доверяю. Мы – одна команда. Я же понимаю, какую нелегкую ношу мы несем. Да, Вань, мое благосостояние несколько подросло. Но оно растет вместе с благосостоянием всего нашего народа. И, чтобы ты не говорил, свою руку к этому росту приложила и партия. Партия победившего коллективного разума. Да, я беру из взносов немного себе. Тем самым обеспечиваю нормальную жизнедеятельность нашей партии.
– Тьфу, ты, – сплюнул от досады Непряхин. – Опять он за свое. Ладно, проехали. Ты случайно печать нашу не видел?
– А почему я должен ее видеть, – Семипостол оставался верен себе, отвечая вопросом на вопрос. – У меня свои печати имеются: партийная и депутатская.
Он достает из кармана пиджака две печати и показывает товарищам по партии.
– Они всегда при мне. Бдительность, прежде всего.
– Что ты, Коль, нам их показываешь? – Заворуева утомляло общение с товарищем, да и к тому же болела голова. – Тебя спрашивают: видел или нет. Ты можешь просто ответить? Без своих заходов.
– Я и так просто отвечаю. Не видел. А что случилось?
– Да, не могу печать найти. Не помню, куда положил. Вот и все. Поэтому тебя и спросил.
После этих слов Заворуева Семипостола словно подменили. Он приосанился, а в голосе послышались жесткие нотки.
– Пропажа печати – это не просто серьезно, а архисерьезно. Здесь я вижу политическую подоплеку.
– Что ты опять плетешь? – не выдержал Непряхин. – Какая, к чертовой матери, политическая подоплека? Пропала печать. Ее нужно найти. Не найдем, в конце концов, новую сделаем. Делов всех на два часа.
– Я тоже Вань не пойму, о какой политической подоплеке ты толкуешь? – поддержал своего заместителя Заворуев.
– Вы товарищи проявляете политическую близорукость, – лидер партии власти выпрямился окончательно, и отошел в сторону от товарищей. – Печать – это власть. У кого печать, у того и сила. Все мы прекрасно знаем, что наша партия не против оппозиции. Мы – за оппозицию. Но только за конструктивную. Давайте только на минуту представим, что печать попала в лапы неконструктивной оппозиции. Что может получиться? Власть перейдет в их грязные руки. Вот они пишут всякие там листовки, мол, власть наша в коррупции погрязла. Ужасно пишут. Но это просто бумага. Прочитал и забыл, потому что это неправда. А, если они на эти листовки печать поставят? Что будет? Это уже будет документ. Официальный документ, между прочим. А мы возразить ничего не можем, у нас печати нет.
Заворуев от такого словесного напора Семипостола даже растерялся.
– Николай Кузьмич, вы, что говорите? Иван же сказал. Не найдем – новую сделаем.
– Тогда другая картина может сложиться, – к лидеру местного отделения партии власти инициатива перешла окончательно. – Двоевластие может получиться. У них печать, и у нас печать. Встанет вопрос о легитимности. Кто из нас легитимнее? И мне, как народному избраннику, лидеру местного отделения партии придется сделать нелегкий выбор. – Семипостол сделал многозначительную паузу и потом продолжил. – С одной стороны, вы мои товарищи, но с поддельной печатью, с другой, они, неизвестно какая оппозиция, с нашей настоящей печатью. Нелегкий мне выбор придется сделать, товарищи.
Растерянность Заворуева стала постепенно переходить в неподдельный испуг, но он еще пытался хорохорится.
– Кто они? Какое двоевластие? Я – законно избранный глава, у меня мандат на…
– Ты еще скажи «законно избранный президент», – Непряхин снисходительно похлопал по плечу Петра Фомича, – Фомич, ты же не на митинге. Ты про законность мне не рассказывай. Забыл, как бюллетени считали? У Николая, как не странно, здравая мысль прозвучала. Печатью действительно кто-то может воспользоваться. Тот же Шмелев, например. Вполне подходящая кандидатура для неконструктивной оппозиции.
