Текст книги "Окрашенное портвейном (сборник)"

Автор книги: Георгий Янс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Утром последней ночи, взяв детей, мы в последний раз прошлись по городу, останавливаясь только затем, чтобы выпить по пятьдесят грамм ракии. В гостинице Златке пригласила меня к себе в номер. Впервые я зашел к ней в номер через дверь. На нашем матраце лежал новехонький кейс.

– Это тебе, – сказала она. Потом открыла кейс, в нем лежали платье для дочери и махровый халат.

– Это твоей дочери и жене.

– Спасибо.

Не стесняясь детей, мы поцеловались, Златке даже слегка всплакнула

– Я буду помнить тебя, – прошептала она.

– Я тоже. Мне пора.

Я взял кейс и вышел из номера по привычке через балконную дверь. Больше в Болгарии мне побывать не довелось.

Глава шестая Проснуться знаменитым

Я просыпался больным и здоровым, трезвым и с похмелья, с женой и с чужой женой. Но никогда не просыпался знаменитым. Казалось вот, еще чуть – чуть и слава запрыгнет в мою кровать. Но то ли кровать была узковата, то ли я лицом не вышел. Похмелье оставалось, а слава где-то задерживалась в пути.

А сегодня даже не хотелось просыпаться, поскольку знал наверняка, что, как только открою глаза, отчаяние, словно мокрая простыня, облепит меня. Еще вчера надеялся вернуть жену, бросить пить и стать, наконец, знаменитым. Но за один день весь мир надежд разрушился, и вот я лежу, боясь открыть глаза. Сухость во рту и тошнотворные рефлексы только добавляли отчаяния.

В последнее время у меня все чаще случаются провалы в памяти. Вот и сейчас я силюсь вспомнить, откуда и как вчера или сегодня добрался домой. Единственная зарубка в памяти – это костюмчик. Если серый, в искорку, значится, прибыл из школы. Если он на мне, где-то рядом должна быть недопитая бутылка. Не открывая глаз, провел рукой по полу и нащупал бутылку портвейна. Все-таки я могу гордиться своим ассоциативным мышлением! Перевернулся на спину, и все также с закрытыми глазами, поднес бутылку ко рту. В такие моменты я сам себе напоминал младенца, который нашел грудь матери и радостно зачмокал.

Открыл глаза. А не все уж так плохо. Вот брошу пить, и Маняша ко мне вернется. Обнимет и скажет: «Как же я по тебе соскучилась.

Вернется, но только не сегодня и даже не завтра. Они с дочкой от меня далеко, где-то за тридевять земель. По – моему, эта «тридевять земель» в Смоленске. Маняша уехала к родителям. Как же я тогда сообщу ей, что брошу пить? Письмо что ли написать? Но это же времени, сколько пройдет. Пока туда – сюда, могу и снова выпить.

И пью исключительно для снятия стресса. С работы уволен? Так ведь не за пьянство, а по политическим мотивам. За свободу слова пострадал, хотел ускорить перестройку. Хотя, если разобраться основательно, во всем портвейн виноват. Пил его любимый в очень журналистской компании. Журналисты тоже оказывается его любят. Раз ты, учитель, говорили журналисты, напиши статью, как и что нужно ускорить и перестроить в школе. Я был тогда изрядно пьян, но мысль проснуться знаменитым оставалась на удивление трезвой. Статью написал, и что удивительно, была опубликована в очень важной газете. В течение недели я свою статью перечитывал, любуясь фамилией автора. Даже в разных ракурсах написанное рассматривал. Фамилия хорошо видна. Каждый вечер засыпал с мыслью, что вот уже завтра или послезавтра проснусь знаменитым.

Я присел на кровати и закурил. Потянулся к телефону, чтобы сообщить, что сегодня меня в школе не будет, так как неважно себя чувствую. Я уже привычно набрал номер телефона, услышал до боли знакомое: «Школа слушает». Слова «школа слушает» отрезвили меня, положил трубку. Зачем я звоню? Я же теперь вольно – уволенная птица. И никуда мне надо идти, и никто меня не ждет.

Мои печальные размышления прервал телефонный звонок.

– Привет, как самочувствие? Как добрался вчера? – звонил Михал Абрамыч, секретарь школьной парторганизации. «Значит с ним вчера пил. Очевидно, я давал отходную». – отметил про себя, а вслух сказал:

– Какое может быть самочувствие. Вот размышляю, что делать дальше.

– Дела у тебя неважнецкие. Это точно. С такой записью в трудовой книжке даже дворником проблематично устроиться. А ты сам-то, что думаешь?

– Пока, ничего, – честно признался я.

– Ладно, не горюй. Есть у меня кое – какие мыслишки. После обеда позвоню.

– Хорошо буду ждать твоего звонка.

Я прекрасно понимал, что все сказано было из вежливости.

Попался по своей извечной легкомысленности. После уроков завуч застукала меня с Воронцовой. В принципе ничего особенного – целовались, и все такое. Могла и бы мимо пройти. Так нет, эта сука, Лидия Сергеевна такой скандал раздула. Не понравилось, что я ее в статье некомпетентным руководителем назвал. «Безнравственное поведение», «Рагозин – растлитель малолетних». Последнее мне очень показалось очень обидным. Какой же растлитель? Воронцова сама осталась в кабинете. Я же ее не насильно. Все было по обоюдному согласию. Отец ее приходил. Страшный разговор был. Думал, что убьет меня. Но я поклялся, что до «этого» не дошло. Стыдобища все равно какая. Слава богу, что Маняша раньше от меня ушла. А то еще и от нее пришлось бы всякого услышать. Хоть здесь хорошо, а так сплошная беспросветность. Теперь придется надеяться только на себя и на пенсию родителей. Я вновь впал в уныние, которое усугублялось желанием выпить. Выпить больше не было.

Михал Абрамыч сдержал свое обещание и позвонил.

– Слушай сюда. Езжай сейчас по этому адресу. Это комбинат древесноволокнистых плит. Там у меня секретарь парткома знакомый. Работа не бог весть какая. Но хоть деньги платят.

– Спасибо. Диктуй адрес, – безо всякого энтузиазма я записал адрес. – Сейчас поеду.

– Езжай обязательно. А мы будем бороться за твое восстановление. Если нужно до Горбачева дойдем. Покажем Лидке кузькину мать.

Я не поверил, но было приятно от мысли, что Горбачеву придется решать мои проблемы, а завучу покажут кузькину мать. Ведь, как не верти, а за перестройку пострадал. Попытались облить грязью борца за ускорение и плюрализм.

Сидит Горбачев в своем ЦК, знакомится с моим личным делом. Прочитал и в задумчивости в кресле откинулся. А потом и говорит своим помощникам: «Такие люди нам в ЦК нужны. Срочно найдите Юрия Ивановича Рагозина». Приезжают его помощники ко мне домой, а я им дверь не открываю, потому, как вспомнил, что Горбачев против портвейна. И крикнул им из-за двери: «Я к вам в ЦК работать не пойду. Не дождетесь». И дверь им не открыл. Они все не уходили и обманом хотели проникнуть в квартиру, притворившись соседями: «Юр, ты чё, рехнулся? Какая ЦК? Это мы Витя с Володей. Выпить у нас есть. Открой». Я посмотрел в дверной глазок. Действительно Витя с Володей. И в руках по бутылке портвейна. Во, как я им в ЦК нужен. Денег на портвейн не пожалели. Но дверь все-таки не открыл. Вдруг провокация?

Я очнулся и посмотрел на часы. Неужели опять заснул? Быстро поменял галстук и засобирался на комбинат. Секретарь внимательно посмотрел на меня и сказал: «Пойдете работать в цех дверных и оконных блоков». Потом еще раз окинул взглядом и добавил: – – Только никому не говорите, кем работали раньше.

– Что не похож?

Похож не похож, какая разница. Но лучше не говорить.

На следующий день, слегка посвежевший, я явился на новую работу. Был представлен начальнику участка. Сообщил ему, что от секретаря. Он мне в ответ, как отрезал: «Знаю. Будешь работать в бригаде у Василия».

Василий, молодой парень небольшого роста, в кепочке и с осмысленными глазами спросил меня:

– Ты откуда к нам такой явился?

– Из партии я.

– Из геологической что ли?

– Да, нет, из коммунистической. Брошен на укрепление деревообрабатывающего фронта.

– Стукачок, что ли? – Василий произнес с нескрываемой неприязнью.

Я понял, что здесь таких шуток не понимают, и попытался сгладить впечатление:

– Извини, просто неудачная шутка. Так получилось. Я сейчас просто без работы.

Василий смягчился, но недоверие осталось.

– Что умеешь делать?

– Руками ничего, – честно признался я.

– А зачем пришел сюда?

– Больше никуда не берут.

Василий почесал затылок и протянул: «Ладно, что – нибудь придумаем».

И мне придумали работу: поручили убирать обрезки дерева и прочий мусор, что вполне меня устраивало. Работа не обременяла, голова оставалась ясной. На третий день я уже занимался квалифицированной работой – штабелевал оконные и дверные блоки. Еще через два дня бригадир подозвал меня к себе и сказал:

– Такой работник мне на х… здесь не нужен. После тебя все переделывать приходится. Мы бригадой решили, что будешь ходить за водкой. Согласен?

Я молча кивнул. Хотя понимал, что работу мне поручают ответственную и даже где-то опасную. Антиалкогольная компания была в самом разгаре. И покупка водки требовала не только терпения, но и гражданского мужества.

– Здесь деньги на пять бутылок водки, – продолжил бригадир, – переоденься, выйдешь из цеха налево, там перескочишь через забор, и тропка тебя выведет прямо к магазину. Если водки не будет, возьмешь семь бутылок «Салюта», и в хозяйственном – три дихлофоса, – закончил инструктаж Василий.

Следуя инструкциям бригадира, я уже через пятнадцать минут стоял в очереди. И хотя до открытия винного отдела оставалось где-то около часа, уже было не менее ста человек. Я тяжко вздохнул, хорошо понимая, что шансов купить водки у меня практически нет. Но и без выпивки я вернуться не мог, так как уже окончательно продемонстрирую свою никчемность бригаде. А мне почему-то очень хотелось завоевать расположение этих людей.

Встав в очередь, я активно включился в обсуждение, сколько водки завезут сегодня, и хватит ли на всех. Как всегда нашелся знаток из местных алкашей, который имел информацию о точном количестве водки.

– Водки будет всего пятнадцать ящиков.

Алкаш окинул очередь мутным взором.

– На всех точно не хватит.

– А это проверенная информация? – спросил кто-то интеллигентно из очереди.

– Точно, говорю товарищи. Информация вернейшая. Мне Наташка сообщила. А она – соседка Нины Паловны. А ей Нина Паловна сказала, когда на работу шла. – В качестве доказательства он вытолкал Наташку из очереди. – Подтверди.

Наташка и рада была бы подтвердить, но ее кирпичного цвета лицо выражало такое неизбывное страдание, что такой же бедолага сочувственно крикнул:

– Да, оставьте бабу в покое. Вон, как ее ломает.

– А кто такая Нина Паловна? – спросил еще кто-то.

Очередь прошелестела возмущением и негодованием. Спрашивал, очевидно, «чужак».

– Ты, что чудила, с Луны свалился? Вот, ща она тебе водки не отпустит, сразу узнаешь, кто такая.

Нина Паловна, продавщица из винного, была вершителем судеб, всех стоящих в очереди. Захочет – помилует, захочет, – пошлет куда подальше. Продавщица относилась к сонму небожителей. Знакомство с ней автоматически исключало тебя из разряда людей обыкновенных. Я даже на мгновение представил, как я иду мимо всей очереди и на входе в магазин по – барски заявляю: «Я к Нине Паловне».

– Водка сегодня закончится на пятьдесят третьем. – Какой-то «математик» сеял в очереди панику. Ему, конечно, не поверили, но середина очереди на всякий случай посчитала. Никому не хотелось оказаться пятьдесят четвертым.

Оставшееся время до открытия мы дружно ругали Горбачева и делились секретами изготовления горячительных напитков. Какие только рецепты не предлагались! Остап Бендер со своим рецептом самогона из табуретки просто отдыхает. Оказывается, нет прекраснее напитка, чем туалетная вода, которая дешевле водки и запах изо рта приятный. Не зазорно и даму угостить. Один мужчина благообразного вида заметил, что хороший одеколон от ихнего виски ничем не отличается. Одеколон даже дешевле получается.

В разговорах о Горбачеве и о водке время прошло незаметно. Минут за десять до открытия в очереди почувствовалось внутреннее напряжение. Она выгнулась, как охотничья собака, готовая в любую минуту броситься за добычей. В самом начале очереди уже началась легкая потасовка в борьбе за место под солнцем. За несколько минут до открытия к магазину прибыл наряд милиции. В конце очереди пронесся вздох облегчения. – «Порядок сегодня будет». Наконец двери магазина открылись. Милиционеры с помощью нескольких ударов дубинками организовали вход в магазин. Теперь очередь разделилась на две неравные части: на тех, кто там уже получает в руки вожделенную бутылку и тех, кто только может наблюдать, как первые счастливчики выходят из магазина.

Я никогда и нигде больше не видел таких счастливых лиц людей, как тех, выходящих из магазина с бутылкой в руках. Я никогда и нигде больше не слышал, как безутешно могут плакать мужчины над разбитой бутылкой. Скорбящие над бутылкой, были похожи на большевиков у гроба своего очередного вождя.

Периодически очередь охватывала паника, когда кто-нибудь из счастливчиков, значительно произносил: «Очень мало водки осталось». Наконец, за час до закрытия из магазина вышел грузчик, встал так, чтобы его видела вся очередь, сделал паузу, соответствующую значимости момента и торжественно, как диктор телевидения на похоронах объявил: «П…. ц, товарищи. Водка закончилась. Остался только «Салют». Очередь на секунду замерла в оцепенении, потрясенная новостью. Кто-то начал истерично рыдать, кто-то перешел в диссиденты, называя власть «блядской». Я же почти без проблем купил «Салют», в хозяйственном – дихлофос, и с чувством выполненного долга возвратился на работу. В раздевалке я расставил стаканы и собрал нехитрую закуску, поджидая товарищей по бригаде. Наконец, прозвучала сирена, возвещающая о конце смены. И началась пьянка на скорую руку, так как всем надо было успеть на последнюю электричку. Разлив по стаканам «Салют», добавили дихлофоса. Получился коктейль, от которого после первого же стакана можно было или словить кайф, или протянуть ноги. У нас исход всегда был благополучный, живые помогали павшим добираться до электрички.

Вскоре я стал «своим» в бригаде. Почти также уважаемый, как продавщица из винного. Используя свои старые учительские связи в милиции, я не только покупал водку, но и умудрялся возвращаться из магазина к обеденному перерыву. Мы были, чуть ли не единственной бригадой на комбинате, у которых водка была к обеду. А водка к обеду – это великое дело. Появлялся шанс к концу рабочего дня уехать домой более – менее трезвым. Но такое случалось очень редко, так как водка заканчивалась, а ехать трезвым домой не хотелось. И мне повторно приходилось бегать в магазин. Слава о моих способностях прокатилась по всему цеху. Я стал похож на кинозвезду, не знающая отбоя от поклонников. Ко мне приходили представители других бригад со слезной просьбой купить что-нибудь. Бригадир явно мной и гордился, такого умельца, как я больше не было в цеху. Я, наконец, стал знаменитым. Слава нашла меня там, где ее совсем не ждал. Артисты за свои заслуги получают звания и награды, писатели – огромные тиражи. Мне же за мои заслуги было дозволено наравне с другими воровать стройматериалы.

Предметом воровства я выбрал «вагонку». Во – первых, удобно тащить, во – вторых, я придумал, как ее использую. Обобью стены квартиры.

Для таких воришек, как я, была специально проделана дырка в заборе. Когда первый раз по наивности и нетрезвости хотел пронести «вагонку» через проходную, сторож мне вежливо, но твердо заявил:

– С грузом через другую проходную. – И любезно показал дырку в заборе.

На комбинате я проработал около полугода. И каждый день таскал «вагонку» домой. Для более удобной транспортировки приспособил чехол из-под лыж. Удобно и компактно. Я так вошел во вкус мелкого воровства, что, приходя на работу, внимательнейшим образом осматривал все закоулки цеха, где могла валяться бесхозная «вагонка». Вконец обнаглев, я уже просил попилить мне ее по размеру, и не из отходов, а из хорошего материала, чтобы без сучков была и сухая. Стены в квартире получились на загляденье. А за заслуги в деле ускорения перестройки мне была присвоена почетная заводская квалификация: " станочник четвертого разряда.

Глава седьмая Завтра в школу или четверть века спустя

– Маняш, извини, времени больше нет.

– Да, Юрочка, я понимаю все. Ухожу, не буду тебя беспокоить. Как-нибудь еще навещу тебя. Хорошо?

– Хорошо, хорошо.

Я уже начал раздражаться. До чего ж эти женщины словоохотливы.

– Не забудь охране пропуск сдать.

– Сдам, Юрочка, не беспокойся.

Наконец, Маняша ушла. Я посмотрел на часы: через десять минут к шефу с докладом идти. Надо спешить, а то еще Любка завалится. Люба – моя нынешняя жена. Мы уже два года женаты. После того, как с Маняшей расстались, двенадцать лет жил холостяком. Желающих меня оженить было море. Но к такому шагу я не мог подходить безответственно. Должность обязывает. Как ни как, а в администрации президента работаю. Я уже не мог себе позволить юношеской легкомысленности. В нашей среде браки сродни королевским, много династического расчета и немного взаимной симпатии. К примеру, я уже не мог жениться на учительнице или на какой-нибудь актрисульке. Женщина должна принадлежать только к нашему кругу. Люба была, как раз, из наших.

С Любкой познакомился случайно. Мы с ребятами из отдела после того, как закончили работу над посланием президента, в Александровском саду портвешком расслаблялись. Традиция у нас такая сложилась. Закончил работу для президента, всем отделом из Кремля на природу, в Александровский сад. Зимой на лавочке, а летом на травке располагались. Кейсы сдвинем, стол готов, на него закусочку по скромной: обычно лимончик с маслинками. Ребята коньячок попивают, а я свой любимый портвейн «777». Эксклюзив, только для меня на одном из заводов портвейн такой делают, всего десять ящиков в месяц. Мне, как раз, хватает. Можно сказать, что штучный товар. Директор завода хотел мне угодить, и изменил вкусовые качества в одной партии. Я сразу понял, что не то, так как исчезло гадливое чувство с привкусом брезгливости при питье. Получил он от меня по полной программе, по стойке «смирно» в кабинете стоял. С тех пор он больше не пытался хитрить, и гадливое чувство с привкусом брезгливости уже не покидало меня.

В общем, расположились мы вокруг, выпили по первой за здоровье президента. Это так же традиция у нас такая, сначала за президента, а потом уж за все остальное. Врать не буду, с президентом мы не приятельствуем. Да, отношения у нас ним добрые, но чисто служебные. Раз в неделю хожу к нему на доклад, по своему направлению отчитываюсь. Но и принижаться не буду. Многие его «крылатые» выражения из моих заготовок появились. Даже глухой слышал его «мочить в сортире», но никто не знает, что фраза эта к нему от меня попала.

Я тогда только начинал службу в администрации. В тот день я, как обычно, заработался. Из Кремля вышел поздно, и мне приспичило. Так приспичило, что успел только до Манежа добежать, расслабился, вдруг слышу:

– Гражданин, что вы тут делаете?

Оборачиваюсь, два милиционера стоят, и очень сурово на меня смотрят. Честно скажу, растерялся. Лицо, видно, испуганное стало. Ширинка расстегнута, и по инерции продолжает литься.

– Понятно, гражданин. Цинично, хулиганите, значит? – говорит один из них.

– Он до сих пор хулиганит, – заметил другой.

Мне бы удостоверение показать. Проблем бы не было. А я его, как на зло, на работе оставил, красненькое в мягком коленкоровом переплете. Или еще лучше, денег им дать, но и портмоне из крокодиловой кожи, подарок руководителя одной из африканских стран, тоже там же забыл, в Кремле. Я сдуру на рожон попер.

– Да, вы знаете, кто я? Я сейчас тут вас всех обмочу и замочу.

Понятное дело, что за такие слова они мне навтыкали по самые «помидоры», в мою же лужу меня уложили и приговаривали при этом:

– Мочиться надо в сортире, а тебя козла, мочить.

Слава богу, забирать не стали, оставили в луже лежать.

На следующий день на работу опоздал, так пребывал в расстроенных чувствах и не заметил, как персональная машина мимо проехала. Пришлось на метро добираться. Мне зам. руководителя администрации и говорит, когда увидел меня опоздавшего: «Пиши объяснительную».

– На чье имя? – спрашиваю.

– На чье, на чье. На президента пиши. Трудовой дисциплиной он у нас занимается.

Написал честно, все, как было. Иногда честность бывает выгодным вложением капитала. Я был уверен, что бы ни написал, все равно уволят, поэтому выбрал честный вариант. Написал и передал заявление, как положено в приемную президента. Неожиданно в конце дня ко мне вбегает сам руководитель администрации.

– Ты, что в объяснительной написал? – сходу спросил он меня.

– Как что? Что было, то и написал. Правду написал. Ничего кроме правды.

Это я уже нашу кремлевскую поговорку обыграл: «Говорить все, кроме правды».

– За расчетом, когда приходить? – спросил его, так как ни на секунду не сомневался, зачем он ко мне пожаловал.

– За каким расчетом? Тебя завтра президент ждет, ровно в десять. Он мне сказал, что лично хочет встретиться с автором объяснительной.

До конца дня я успел стать не только героем отдела, но и всех кремлевских сотрудников. Чуть ли не вся администрация в тот день ко мне заходила под различными предлогами, чтобы поглазеть на меня и понять за что же мне от президента такая милость. А, что это милость, никого сомнений не было. Президент редко жалует нас, сотрудников администрации личными встречами.

В нашей среде есть приметы – традиции, по которым почти безошибочно определяем, что ждет не только нас, но и страну в целом. Если из кремлевской столовой исчезают из продажи спички, соль и свечи, то завтра точно жди повышение тарифов на электричество или цен на бензин, или в лучшем случае, какая-нибудь социально – экономическая реформа. Знание примет – традиций – это информация, а тот, кто владеет информацией, тот… Поэтому, что греха таить, есть у нас сотрудники, которые на жену или тещу свечной заводик оформили или соляные копи. Впрок, значит, запасаются.

Что это я? Все о стране, да о стране. Короче, в семь утра, на следующий день был я уже на работе в Кремле. Сначала меня встретил начальник протокольного отдела. Очень придирчиво мой внешний вид осмотрел, ничего не сказал, только галстук подтянул. Потом еще около часа спецслужбы на «детекторе лжи» меня проверяли. Очень забавная и смешная процедура. Меня заранее предупредили, что будут на этой штуковине проверять, поэтому подготовился, как надо. Дело все в том, если установят, что лгу мало, аудиенция у президента может и не состояться. Бывалые люди посоветовали врать в меру, так, чтобы 50 на 50 получилось. Про папу с мамой правду сказал, про Любку, а про Маняшу соврал. Твердо ответил, что никогда женщины с таким именем в моей жизни не было. Прости меня, Маняша, что соврал про тебя, но ты должна понять меня, что действовал так исключительно из высших государственных интересов.

Наконец, все проверки закончились, и вот сижу я напротив президента. Молчу, волнуюсь, и он молчит. Я еще больше заволновался, может, протокол нарушил, и должен что-нибудь первым сказать. Выдавливаю из себя:

– Здравствуйте, господин президент. Вы меня вызывали?

– Здравствуйте, Юрий Иванович. Честно говоря, не вызывал. Зачем пришли.

– А мне сказали, что вызывали. Я тогда пойду.

– Сидите. Я пошутил. Конечно, вызывал. Очень меня ваша объяснительная заинтересовала. Что, так и было, как пишете?

Вспомнил я, что в объяснительной все правда, решил еще немного приврать, чтобы не подвести товарищей, которые меня на детекторе лжи проверяли. Собравшись духом, соврал:

– Нет, господин президент не всю правду написал. Кое-что утаил.

– Что же вы утаили Юрий Иванович? – спрашивает он меня, а взгляд такой жесткий стал, как у Маняши, когда она меня утром домой ждала.

– Я товарищам милиционерам кое-что обидное сказал. Даже не знаю, стоит ли повторять?

Для правдоподобия, что очень смущен, отер со лба отсутствующий пот.

– Что же вы им все-таки сказали Юрий Иванович?

– Они, когда меня в лужу мордой тыкали, приговаривали: «Мочиться надо в сортире», так я им такое ответил, что даже не решился написать в объяснительной.

– Что ж вы такого сказали, что пытались скрыть?

– Я им ответил, что не надо мочиться в сортире, а вас в том самом сортире мочить надо.

– Прямо так и сказали?

– Прямо так и сказал.

По его реакции понял, что мой ответ ему понравился. Меня предупреждали, что ему нравятся всякие «крылатые» выражения. Больше он меня ни о чем не спрашивал. Еще минут десять посидели, помолчали. Потом президент посмотрел на часы, пожал мне руку и пожелал дальше трудиться во благо великой России. А через неделю его та самая пресс – конференция, со знаменитыми «мочить в сортире». Эка, как меня в сторону повело. Я же про Любку начал рассказывать. Вот, что значит, сотрудник администрации президента: о чем бы ни говорил, а получается все о родине.

Наверное, заметили, что одну жену его ласково Маняшей называю, а другую слегка грубовато Любка. Объяснение очень простое. Моя первая жена – человек не нашего круга, как говорят про таких, «выходец из низов», учительница простая, и уменьшительно – ласковым именем я, как бы поднимал ее до своего уровня, вроде, как уравнивал. А Любка из наших, моя ровня. Ее, как не назови, все равно никак и ничем не унизишь.

Все-таки, чем хороши дела государственные? О том поговорил, о сем поговорил, а суть как-то забывается. Да и память уже иногда начинает сдавать. Так вот, о Любке. Значит, выпили мы уже по третьей, как обычно, за здоровье собаки президента. И тут, как раз, Любка идет. Я ее сразу заприметил, видная, статная девушка, в брючном костюме, цвета беж. Остановилась возле нас и спрашивает:

– Молодые люди, огоньку не найдется?

Я с травки подскакиваю уже с включенной зажигалкой. Она прикурила и говорит:

– Ловкий вы, однако.

– Работа у меня такая.

– Официантом что ли работаете?

Я и не такие подколки слышал, обижаться не стал, а просто ответил:

– Я сотрудник президентской администрации.

– А я тогда дочка… – и фамилию называет.

Я обомлел. Депутат с такой фамилией меня назавтра в ресторан пригласил на деловой ужин. Будет меня лоббировать для своего избирательного округа. В душе стали роиться подозрения: а не специально ли депутат свою дочку ко мне подослал? Неужели это очаровательная девушка шпионка? Я отмахнулся от этих подозрений, так как они мне показались бредовыми. Мало, кто знал, что мы будем сегодня пить. Только служба безопасности. Неужели «крот» завелся? Ведь наши посиделки в Александровском саду вполне на государственную тайну тянут. А, может, зря себя накручиваю? Просто случайное и вполне приятное совпадение, но на всякий случай пригласил ее с нами выпить. Любка не отказалась, и поддержала четвертый тост «за великую и неделимую».

Посидели в тот вечер хорошо. Любка оказалась очень компанейской, ни одного тоста не пропустила. Даже, если и шпионка, но вполне приятная собутыльница. Расходились уже затемно. Мы с Любкой долго пререкались, кто к кому пойдет в гости. Она норовила затащить меня к себе, а я к себе. Все-таки решили ко мне, жил я поближе, буквально в десяти минутах ходьбы от Кремля.

Боже, какую мы с ней провели ночь. Какую ночь! Всю ночь мы пили портвейн. Как мы пили. Это было просто сказочно. Я сразу тогда подумал, что, наконец-то, нашел свою половинку. Все-таки, немаловажно, хочу заметить, что мы люди одного круга. Утром она проводила меня до Троицких ворот и на прощанье спросила:

– Мы еще увидимся?

Я ответил что-то невнятное, так как человек я, все-таки, государственный, который никогда и ни на что не может решиться. Сначала с депутатом отужинаю, пощупаю его, что к чему, а потом уж приму окончательное решение.

– Я позвоню.

Она не удивилась тому, как я могу позвонить, не зная ее номера. И правильно, что не удивилась. Мы и так все и про всех знаем.

Вечером перед уходом с работы расписался в журнале внеплановых мероприятий. В администрации так заведено: о любом мероприятии государственной важности сообщать обязательно. Много пишут, говорят о нашей продажности. Честно признаюсь, что слушать всю эту брехню бывает очень обидно. Какие же мы продажные, если и днем и вечером только и делаем, что служим государству. Кто бы из простых смертных пошел бы после работы на внеплановое мероприятие, отрывая время от семьи и жертвуя своим здоровьем?

Петр Сергеевич, депутат уже ждал меня за накрытым столом.

– Здравствуй, Юрий Иванович. Как всегда точен. По тебе просто часы можно сверять.

– Здравствуй, здравствуй, Петр Сергеевич. Это вы, слуги народа можете себе позволить час туда, час сюда, а мы президенту служим, у нас каждая минута на учете.

Я выразительно потряс запястьем правой рукой с простенькими часами за тыщу баксов.

– Знаем, знаем вашу каждую минуту. Садись, заказывай, что пить, закусывать будешь.

По тому, как он широким жестом предложил на выбор любую выпивку и закуску, я понял, что для своих избирателей просить будет много.

– Устал я, Петр Сергеевич от всяких изысков, деликатесов. Давай что-нибудь попроще закажем.

– Давай, – охотно согласился депутат. – Попроще, так попроще. Запивать водочкой будем?

– Петр Сергеевич, ах, Петр Сергеевич, сколько уже знакомы, а до сих пор не знаешь, что я пью, – я укоризненно покачал головой. – Портвейн, я пью, исключительно «777». Здесь такого и не закажешь.

– Что же делать? – депутат явно испугался, так как надеялся напоить меня от души. – Может быть, на что-нибудь другое заменим?

– Нет, Петр Сергеевич, менять ничего не будем. Как у некоторых валидол всегда в кармане, так у меня в портфеле всегда на всякий случай «777» лежат, – с этими словами выставил бутылку на стол.

– Я твой должник.

– Естественно.

Закусить мы тоже заказали по– простому. Никаких лобстеров, омаров. Четыре вида селедочки, мясных закусок видов десять, и, конечно, холодец. Пили, закусывали, но к разговору, ради которого и встретились, не подступали. Ему надо пусть и начинает. Когда я из портфеля достал вторую бутылку, Петр Сергеевич, наконец, решился начать разговор.

– Зима была холодная.

– И главное, никто не ожидал, что будет такая холодная. Ждешь, ждешь зиму, а потом удивляешься, почему она такая холодная, – поддержал я светскую беседу.

– Ты, наверное, знаешь, что у моих избирателей в эту зиму проблемы с теплом были. Очень сильно в домах мерзли.

– Мерзли не только твои избиратели. Если вас, депутатов послушать, то получается, то вся страна мерзла.

– А ты всех не слушай, ты меня слушай. Ты ведь понимаешь, что я не могу допустить, чтобы мои избиратели и дальше мерзли. Надо срочно принимать меры.

– Сколько нужно твоим избирателям, чтобы согреться?

– Сто пятьдесят.

– Значит, пятьдесят.

– Нет, мы уже точно посчитали, девяносто.

– Семьдесят пять. И, как обычно, на нужды государства.

– Понял, пять процентов.

– Петр Сергеевич, у тебя только один избирательный округ, а за нами, за государством вся страна. Десять.