Текст книги "Зяблики в латах"

Автор книги: Георгий Венус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– А за пулеметы не извольте беспокоиться, господин поручик, – уходя назад в нашу теплушку, сказал мне Едоков. – Ну, значит, до следующей станции. Изведывать будем…

Корниловцы играли в карты.

Умирают туберозы

На моем столе.

Звезды падают как сле-езы

В дымно-синей мгле…, мягким баритоном пел штабс-капитан Мещерский, бравый корниловец, с черепом на рукаве гимнастерки. Наконец эшелон рвануло…

НОЧЬ В СЛАВЯНСКЕ

– Несите! На вокзале не может не быть летучего отряда. Но скорей, не останьтесь, эшелон сейчас идет… – И, подойдя к двери теплушки, штабс-капитан Мещерский быстро ее раздвинул.

– Ну!.. И этого…

Поручик Бобрик, лежащий рядом со мною марковец, протяжно и глухо застонал.

Была ночь…

Когда меня несли на вокзал, звезды в небе – много звезд – кружились в глазах красными шариками. Руки свисали вниз. Кисти болтались. Два раза – за разом раз, – точно о тяжелые мертвые струны, ударились, отскочили и вновь ударились о что-то холодное.

– Осторожно, рельсы! – сказал первый солдат.

– Вижу, – сказал второй. – Эх, и ночь же!..

И вот красные шарики куда-то укатились – вдруг, внезапно, точно стрелки, сбежавшие под гору. Над глазами закачался желтый круг. «Лампочка…» – подумал я и почувствовал – вдруг, сразу: больше не качаюсь…

Меня положили на пол.

– Никаких летучек нет! – сказал первый солдат. «Ефрейтор Филимонов говорит», – узнал я голос вестового штабс-капитана Мещерского.

– Ну да ладно! – сказал второй. – Пусть полежит, Идем!

«Филимонов! Эй, Филимонов!» – хотел крикнуть я, сразу поняв: меня бросают… здесь я умру!.. – но ни крикнуть, ни сказать, даже шепотом: «Филимонов, эй, Филимонов!» – я не смог…

Только поднял голову. Две солдатских спины уходили за дверь. За дверью качалась ночь. В ночи качались звезды.

– Эй, Филимонов! – крикнул я наконец и сразу же лишился сил. Голова ударилась о пол. Желтый кружок над дверью – красными, двойными, тройными кругами – вниз, кверху – во все стороны расползся по темноте…

…Потом принесли поручика Бобрика. Положили рядом со мной. Говорить я не мог, не мог также и приподняться. Но видел, кажется, все и уже все ясно и отчетливо понимал.

Солдаты ушли.

По стенам ползла ночь. Мне казалось, тени скребут известь стен, и известь осыпается.

«Надо встать!.. – решил я. – Надо ползти к своим… в теплушку…»

Уперся о ладони. Но ладони поскользнулись, разъехались. Я стал падать – ниже… ниже… ниже…

Когда я вновь открыл глаза, в зал, крадучись и озираясь на дверь, вошел Филимонов. Над поручиком Бобриком он наклонился.

– Не умер, но все одно помирает! – сказал он кому-то и взял поручика за ногу.

На мне были сапоги дырявые, и воровать их не стоило.

* * *

…– Мама, ты знаешь?.. Мама, не я, другой это!.. Не нужно, пройдем мимо!.. – И вдруг, громко: – От-де-ле-ние!.. – так бредил поручик Бобрик.

«Встану!.. Нет, нужно встать!..» – думал я, подползая к стене. Поднял руки…

Стена возле меня грузно качалась.

Молодой рыжеусый поручик вертел в руках корниловскую фуражку. Волновался.

– Извольте воевать с большевиками, когда чуть ли не в каждом нашем солдате сидит большевик! Я удивленно взглянул на поручика.

– В корниловце?

– Ну да, в корниловце! Двух часовых приставили. К машинисту. Двух. А они оба – и у всех под носом – с машинистом вместе как в воду канули!

…Рыжеусый поручик уже раз десять приоткрывал дверь теплушки.

– А ну, что слышно?..

Сквозь щель дверей дул ветер. Язычок свечи на полу пригибался и бился, как в поле флажок линейного. Солдаты, раскинув руки, тяжело и хрипло дышали.

– А ну, что слышно?..

Но в темноте, за дверью теплушки, слышно ничего не было.

…Когда часа полтора тому назад мне удалось, наконец, подняться и выйти на перрон, эшелон корниловцев все еще готовился к отбытию.

«Славянск» – прочел я над станцией и, медленно спустившись на пути, пошел, качаясь, к эшелону.

Но нашей теплушки в составе эшелона уже не было. Я просунул голову в дверь ближайшего вагона.

– Скажите, здесь дроздовцы были… с пулеметами?.. Рыжеусый поручик, гревший руки над круглой печуркой, небрежно мне козырнул.

– Были, но остались в Лимане… С волами, кажется?..

– И с волами… Да… А зачем остались? Послушайте? Рыжеусый поручик развел руками:

– А я знаю? – Потом наклонился ко мне. Взглянул в самое лицо. Э-э-э!.. Да вы больны, поручик?

– Я залезу к вам… Можно?

– Залезайте!..

…«Все равно! – решил я. – Пусть давятся!»

В углу теплушки не дуло. Мне было тепло. Вылезать из-под шинели не хотелось.

«Все равно… Черт с ним!.. И с наганом… И с Мещерским… И с Филимоновым…»

На мне не было ни пояса, ни нагана.

* * *

– Черт дери! Извольте воевать с большевиками, когда в каждом…

Рыжеусый поручик сидел на «Максимке». В ногах у него уже догорела свеча. Солдаты все еще спали.

Но вот пламя свечи упало набок и тревожно забилось. На уровне пола, в дверях, вдруг с вихрем распахнувшихся, выросла чья-то голова в густой папахе из заячьего меха.

– Здравия желаю, господин полковник!

– Слушайте!

Очевидно, полковник встал на носки, – голова его поднялась над уровнем пола.

– Вы студент?

Привстал и рыжеусый поручик.

– Так точно!

– Путеец?

– Так точно!

– Практикантом ездили?

– Раза три приходилось!

– Отлично! Отправляйтесь немедленно к командиру полка и заявитесь.

– Но, господин полковник, я давно уж… Но заячья папаха полковника уже качнулась за дверью.

– Не можем стоять, поручик! Промедление смерти подобно! Как-нибудь, а ехать нужно! – из темноты прогудел его голос.

– Значит, вы едете?

– Едем.

– Прощайте! Я должен поджидать своих!

И, все еще шатаясь, я медленно пошел к вокзалу.

Над вокзалом тянулась узкая полоска зимней зари.

Последний путь, по счету четвертый, находился далеко от вокзала.

Утро долго не прояснялось, и корниловцы, бродившие около эшелона, казались мне серыми пятнами.

Вдоль вагонов, по песку, присыпанному мелким снегом, текло утро. Оно переползало через пустые поезда, угрюмо стоявшие на первом, втором и третьем путях; в желтых снежных полях за путями расползалось, сгребая тени из-под круглых, как курганы, сугробов. Низко в небе, цепляясь за голые ветви лип возле станции, висели рыжие тучи.

На платформах было пусто. Около дверей валялась брошенная шинель. В зале 3-го класса, обвешанном плакатами ОСВАГа, лежали солдаты. Над дверью качалась электрическая лампочка. Лампочка горела, но уже не светила.

Среди тифозных, ближайшим к дверям, лежал поручик Бобрик.

Поручик Бобрик все еще бредил.

…Уже не серое – желтое ползло над шинелью в дверях утро. Пробежавший ветер открыл дверь. Побежал вдоль платформы. За платформой стояли поезда. Паровоз корниловского эшелона уже дымил, и уже не бродили – бегали возле красных теплушек солдаты.

И вот через шинель в дверях – утру навстречу – пополз на платформу поручик Бобрик.

…Пути и еще пути.

Очевидно, поручик Бобрик не видел поезда, около которого суетились корниловцы. Поручик Бобрик, очевидно, ничего не видел: ему на самые брови сполз козырек бело-черной фуражки.

Пути и еще пути…

– Эй, сюда! – крикнул я хрипло.

Прошел железнодорожник. Скрылся. Прошел солдат.

– …твою мать! Холодно! – скрылся…

– Эй, сюда!

Мелкий снег побежал по доскам платформы. Замел следы солдата и железнодорожника.

Добравшись до четвертых путей, поручик Бобрик медленно опустился на бок, потом опрокинулся на спину, дернулся и замер.

…Падал снег. Снежинка, прилипшая к губам поручика Бобрика, не таяла. Не таяла и снежинка на его ресницах.

По рельсам, на которых лежал поручик Бобрик, медленно шел поезд. Паровоз вел рыжеусый поручик. Я видел, как поручик задергал плечами и перегнулся вперед.

Потом он вновь выпрямился.

…И поезд прошел.

Мороз крепчал. Я лежал в уборной. Там было теплее. К полдню на квадратное окно уборной легли лучи солнца. Потом на стекло набежал оранжевый дым.

Я вышел на платформу.

К Славянску подошел эшелон с курскими беженцами.

– Господин поручик! Господин поручик!

– Лехин?

За Лехиным, размахивая котелком, бежал Едоков.

* * *

– И шумели ж мы, господин поручик! – рассказывал Едоков. – Господин капитан нас даже пристрелить грозились. Если б знать, так разве допустили б до этого. Что-о быков! И сахар продал – все! Известное дело, один мешок мы припрятали, а как же!

– Да ты по порядку!

Наконец Лехин рассказал мне о происшедшем.

Когда в Лимане меня отвели в теплушку к корниловцам, капитан-первопоходник отцепил от эшелона нашу теплушку. Он ждал мясников, которым продал волов, и лабазников, которым продал сахар.

– Уж такой человек… несговорчивый! – вставил Едоков.

– Спекулянт! – пробасил Акимов.

– А кто же, ядри его корень!

Лехин выгребал ногою навоз из теплушки.

К вечеру того же дня, с поездом, нагруженным снарядами, мы двинулись на Бахмут, где, по полученным сведениям, стояла хозяйственная часть нашего полка. Через два дня, вместе с нею, мы были в Харцызске, где и дождались нашего полка, который, оставив линии Южной железной дороги, пошел по Ростовскому направлению. К Ростову стягивалась и вся Добровольческая армия, во избежание, как говорилось в полку, разрыва фронта между Донским корпусом и нами.

И еще в полку говорилось о предстоящих боях.

Мы готовились.

ИЛОВАЙСКОЕ – ТАГАНРОГ

Прошло несколько дней.

Дроздовский полк двигался эшелоном. Пулеметный взвод я сдал поручику Савельеву, пулеметчику, присланному к нам из офицерской роты, и вновь принял свой 2-й взвод.

Чувствуя себя все еще слабым, я почти не выходил из теплушки.

– Нартов, а что подпоручик Морозов делает?

– У себя он, господин поручик, при взводе.

Тут же в теплушке лежал Зотов. Зотов приподнялся.

– Они, господин поручик, в расстроенных чувствах. На всех словно из подворотни глядят и бородой зарастают.

– Позови его, Нартов!

Подпоручик Морозов садился рядом со мной и, сдвинув брови, часами смотрел на огонек печурки. За время моего скитанья он, действительно, оброс густой, русой бородою.

– И черт с ней! Пусть растет!..

Где-то, кажется еще, не доходя до Лозовой, на Алексеевке, он видел жену и вновь потерял ее в потоке беженцев. Она осталась за линией фронта. Зная об этом, я не задавал ему никаких вопросов.

…А в вагоне рядом пьянствовал поручик Ауэ. Говорят, он лежал на полу и, дико ругаясь, дрался с пустыми бутылками. В теплушках роты он не показывался. Иногда на остановках к нам забегал штабс-капитан Карнаоппулло. Усы его были растрепаны. Веки опухли.

– Ка… ка… каторые здесь?..

– Идите, капитан, идите с богом! Которых здесь нету…

И опять – свистки. Казалось, эшелоны перекликаются. Растягиваясь от станции до станции, один за другим, они медленно двигались по пути к Таганрогу. По дорогам около путей тянулись обозы. Без конца. Шли беженцы, воинские части, просто дезертиры. Когда эшелоны останавливались, бесконечные, черные цепи этих людей бросались к нашим вагонам. Их встречали бранью, прикладами, иногда – огнем.

Эшелоны были переполнены.

– Ил-л-ловайское!..

Были уже сумерки. Идущий перед нами эшелон сбрасывал под откос несколько разбившихся в пути теплушек.

– Потому и задержка… Поезд там перецепляют, – сообщил Алмазов, разжалованный за дезертирство унтер-офицер-алексеевец, недавно пойманный и назначенный к нам в роту.

Он сел на пол теплушки, достал из-за голенища кусок сала.

– Набегай, кто охотник!.. За дверью кто-то бранился.

Из Румы-ни-и по-хо-дом

Шел Дроздовский слав-ный полк! пел кто-то в теплушке ротного.

– Пожрать бы!

– Жри!.. Все одно, – одному мало!..

…А меня вновь знобило.

* * *

– Свечников!..

Штабс-капитан Карнаоппулло раздвинул дверь теплушки.

– Свечников, сюда!.. Свечников вскочил.

– Дай!..

– Чего дать то?..

– Сала дай.

И, взяв у Алмазова второй ломоть, Свечников быстро выскочил из теплушки.

– Свечников, куда?

…Но геро-о-ев за-ка-лен-ных

Путь далекий не страшил…, тянул кто-то у ротного.

Через минуту Свечников вновь вернулся.

– Что? Опять, брат, за салом?..

– К черту твое сало! Он схватил винтовку.

– Ишь побежал!.. Пятки сверкают!..

– И куда это?..

– Не запирай, Нартов. Подожди! Выйти нужно.

Я подошел к двери и спустился на притоптанный снег около вагонов…

За канавами, по обеим сторонам путей, в высоких и замерзших камышах протяжно и с надрывом выл ветер.

Вдоль вагонов бежал снег, хлестал по ногам и трепал полы шинели. Над снегом валил мерзлый пар с паровозов.

– Веди! Веди в камыши! Спускайся!..

От классного вагона командира полка шла группа солдат.

– Веди! Веди его, серого! – кричал штабс-капитан Карнаоппулло, подталкивая в спину какого-то рослого солдата в бурке – очевидно, казака. Другого, в круглой рыжей кубанке, прикладом по затылку гнал Свечников.

Темнело…

Высокий черный камыш грузно качался над снегом.

– Зима, а степь дышит! – сказал кто-то рядом со мной. Потом вздохнул: – «Мчатся тучи, вьются тучи…» А помнишь, Игорь?..

И вдруг из-под камышей – вверх – рванулись три коротких выстрела…

* * *

– Да за что?

– Да честь не отдали!

На Свечникове была круглая рыжая кубанка. Он поставил винтовку в угол теплушки и сел, вытянув на полу ноги.

– Честь не отдали?.. Кому это?..

– Его превосходительству.

– Кому?..

– Его превосходительству генерал-майору Туркулу. Свечников распустил пояс. Прислонился к стене.

– Уж раз, думают, кубанцы, так добровольческому командованию и чести не нужно… – И, подобрав подбородок под ворот шинели, он солидно откашлялся. Кубанка – не по голове ему – съехала на самые уши.

– Свечников, закрой двери!

В теплушку врывался холодный воздух.

– Свечников, тебе говорю!

Но Свечников с пола не поднялся.

– Закрой-ка дверь! – кивнул он головой Нартову.

– Встать! – закричал я. – Встать, твою мать в клочья!

И, схватив Свечникова за плечо, я швырнул его к двери. Рыжая кубанка покатилась в угол. Звякнула, ударив штыком о печурку, упавшая на пол винтовка. И вдруг – «…чать!» – хриплым воем метнулось к нам из соседней теплушки. «Мол» – и опять: – «чать!..» «Молчать!» – Выстрел.

…Под вагоном клубился снег.

Мерзлый пар бил в лицо.

Я уже карабкался в теплушку ротного.

Вдрызг пьяный ротный сидел на полу. Его гимнастерка была расстегнута. Он размахивал наганом.

– За-ст-р-е-лю! Н-н-ни… ни шагу!

Над смятою буркой в углу теплушки стоял с шашкою в руке штабс-капитан Карнаоппулло. С его рассеченного лба капала кровь. Подпоручик Морозов стоял под другой стеною. В руке он держал пустую банку из-под консервов. Глаза его, обыкновенно голубые, серым, стальным огнем метались под свисающими бровями.

– Об-жаловать? – кричал ротный. – Мол-чать!.. Да я тебя, твою мать, проучу, твою мать!.. В моей?.. в моей роте?.. жалобы?.. Р-р-р-разойтись, барбосы! И чтоб… к матери бурку! В барахло врастаешь, боевых цукать, грек синерылый?!

И, вдруг поднявшись, ротный всем телом качнулся вперед. Бурка из-под ног штабс-капитана полетела в открытую дверь.

– Благодарю вас, поручик!

Подпоручик Морозов бросил банку, вытянулся и отдал ротному честь.

* * *

– …И на ком?.. На ком злобу сорвал?

Я провожал подпоручика Морозова в теплушку его взвода.

– На ком?.. подумайте?!

Подпоручик Морозов молчал. Устало водил глазами.

– Да ты рассуди только…

И вдруг я замолчал, вспомнив о Свечникове…

Вдоль теплушек бежал ветер. Мерзлый холодный пар ложился на крыши. По дороге в степи шли черные обозы. В небе плыли звезды. А меня вновь качало со стороны в сторону.

– По вагона-а-ам!..

Все так же спокойно плыли звезды. Я видел их сквозь щель неплотно задвинутых дверей, за которыми, сползая во мглу, гудели под ветром все те же степи.

Мне было и душно и холодно. «Опять заболел! Второй приступ… Тиф или малярия?»

– …А поручик его банкой тогда… По мордальону… Тут капитан…смутно ловил я голос Нартова.

– …И говорит мне, значит, вольнопер этот, – рассказывал в другом углу рядовой Зотов. – И говорит, значит… Садовник тогда бывает изменником, когда он продает настурции…

– Чего продает-то?

– Нас это, русских, Турции, значит…

– А ежели Германии?

– Дурак… Ведь про цветы это сказано!

– Про цве-ты-ы? Мудрёно чтой-то! А как, Зотов, насчет большевиков, нет ли случайно?..

– Насчет большевиков как будто и нету…..Быстро, быстро плыли в темноте звезды. Меня уже не знобило. Скоро и колеса перестали гудеть…

Эх, в Таганроге,

Э-эх, в Таганроге,

В Таганроге,

Да в Таганроге

Да та-ам случи-и-лася-а беда.

Я открыл глаза.

Возле дымящейся печки сидел Зотов. Жалобно пел, закрыв глаза. Больше в теплушке никого не было.

– Зотов!

Зотов оборвал песню.

– В Таганроге мы, господин поручик. Ну как, полегчи-ло?.. А и здорово промаялись! Два дня ломало. Не встать, думали…

– А где взвод, Зотов?

– Взвод в городе, господин поручик, весь батальон там. Добра, говорят, поставлено! Я закрыл глаза.

Эх, та-ам уби-ли,

Эх, та-ам убили

* * *

– Разойтись.

Без винтовок, перегруженные скатками кожи, влезали в теплушку солдаты.

– Ну и кожа, ребята!

– Вот выйдем на Ростов – загоним… Там, говоря-ат, цена!..

– Цена, говорят?.. Не тебе в карман деньги, чухна! Не тронь! Да не тронь, говорю! Оставь!

– А в морду?!

Огурцов и обруселый эстонец, ефрейтор Плоом, вырывали добычу из рук друг у друга.

Под дверью теплушки стоял Алмазов. Я видел лишь его засыпанную снегом фуражку и над ней ржавый, убегающий вверх штык.

– Шлялась туда-сюда, – рассказывал Алмазов. – Как видно, нищенка, да малахольная к тому же… Ну, мы и прихватили… Идем, Свечкин, что ли!.. В третьем она сейчас. Здоровая, всех выдержит… Там уже и в затылок становятся… Ты как насчет этого, Свечкин? А?..

– Ладно, идем! Мы что, рыжие?..

…Когда, уже под вечер, наш эшелон вновь рвануло и, мерно покачиваясь и подпрыгивая, покатились по рельсам теплушки, я приподнялся на локтях и выглянул за дверь.

Под насыпью, прямо на снегу, там, где грудами валялись разбитые водочные бутылки, широко раскинув ноги, с жалкой улыбкой на лице, сидела дурочка-нищенка.

Ветер трепал ее разорванное платье. На непокрытую голову падал снег.

А из открытых дверей теплушки ротного со звоном летели все новые и новые бутылки.

ПОД РОСТОВОМ

– Как кроты какие!.. Как ночь, так вылезаем…

Было темно.

Желтая низкая луна, не подымаясь выше частокола вкруг маленькой степной станции, косыми лучами тянулась под колеса теплушек. Наши тени скользили длинными полосами. На рельсах они ломались.

– И опять же… не к добру это!.. Если лик у месяца желтый, – значит, к неудачам…

– К морозу! – коротко ответил Зотову Огурцов.

В степи за станцией стояли танки. Возле дороги, сверкая медными трубами, выстраивалась музыкантская команда.

– Как странно… желтая ночь! – подошел ко мне подпоручик Морозов. Потом указал на танки.

– Смотри! Точно черепахи на песке…

В это время музыканты грянули бравый марш.

– Ура! – кричал генерал Туркул, верхом на коне обгоняя роты. – Ура! Не сдадим, ребята, Ростова!

– Ура! – перекатывалось уже далеко перед нами.

«Офицерская кричит…» – подумал я, и вдруг, чтоб сбросить тоску, все туже и туже сворачивающую нервы, поднял винтовку и закричал тоже – неистово и громко, как о спасении:

– Ура-а-а!..

Но никто не подхватил. Было тихо. Только ротный подсчитывал шаг.

– Ать, два!.. Ать, два!..

А далеко за спиною, встречая 2-й полк, все так же бравурно играли музыканты… Мы шли на Чалтырь.

Жители Чалтыря, богатые армяне, приняли нас не радушно. Очевидно, боялись нашего скорого отступления, а за ним и расправы со стороны большевиков.

– Эх, была бы кожа!.. – вздыхал кто-то. – Всего б раздобыли!..

Но кожа осталась в вагонах.

– Нэ понымаю!.. Зачэм на арманской зэмлэ воевать! – ворчал хозяин. – Нэ понымаю, – казак дэротся, болшевик дэротся, скажи мнэ, душа мой, развэ армэнын дэротся?

За окном громыхала артиллерия. Переваливаясь, проходили танки.

Вошел Нартов.

– Окопчики, господин поручик, видели? Да все ни к чему это… Там, значит, и проволока понавалена. А укреплять-то когда будем?

И, поставив винтовку около двери, он подошел к склоненной над печкой хозяйке.

– Ну, как? Готово?..

– Нэ готово! – ответил за жену хозяин. – Вот ты скажи мэнэ, душа мой, казак дэротся, болшевик дэротся…

– Отстань! Ну, как, готово? Хозяйка варила борщ.

– Здравствуйте, господа!

И поручик Савельев остановился в дверях, стряхивая снег с шинели.

– Здравствуйте!.. Вот и сочельник!.. А бывало, помните?.. Подпоручик Морозов поднял голову…

– Бросьте, Савельюшка, и без того… тошно!

– Нэт, ну скажи мэнэ толко, душа мой, развэ армэнын дэротся?

– Брысь, кот черный! Мурлычет тоже!

Ночью мы спали не раздеваясь.

Бой завязался только на второй день праздника.

– Меня вновь знобит, – еще перед боем сказал я подпоручику Морозову. – И слабость…

– Перетерпи. В лазаретах хуже. Там сотнями мрут.

Я взял винтовку.

…Солнце светило ярко и радостно. Резкие синие тени длинными полосами тянулись вдоль оврагов. Они подползали под ежи и колючую проволоку, запутанную и ржавую, безо всякой цели брошенную на снег.

– Цепь, стой!

Мы вышли на бугор.

Цепи красных наступали на Чалтырь с трех сторон, стягиваясь к четвертой – к югу, где думали, очевидно, сомкнуться. Южные подступы защищал генерал Манштейн. В цепи была рассыпана, кажется, вся Дроздовская дивизия.

Генерал Витковский, дивизионный, верхом на вороной кобыле, едва успевал за Туркулом.

– Офицерскую роту!.. О-фи-цер-ску-ю сюда! – кричал Туркул, размахивая блестящим на солнце биноклем.

Что-то хрипло и невнятно кричал и генерал Витковский.

– И чего тужится! Сидел бы в хате, старый хрен! – гудел лежащий за мной ротный. – Туркул и без него… Прицел десять!.. И без него Туркул справится… Двенадцать!..

К полдню красные вновь подползли и густою цепью двинулись на Чалтырь.

– Черт бы их, – мухи!.. – сплюнул ротный, доставая папиросы. Закурил Хотите? – Потом привстал. – Хо-ти-те? – размахнулся и опять бросил портсигар уже подпоручику Морозову.

– Барбосы! – Пригнулся. Пуля сорвала его правый погон.

Гудела артиллерия. Наша била по цепям. Красная – по деревне.

– Скажи мэнэ, душа мой, зачэм на армянской зэмлэ дэрутся? – крикнул, засмеявшись, Мартов, когда, прогудев над нашей цепью, над крайней хатой Чалтыря, опять разорвался снаряд.

– Карнаоппулло! Карнаоппулло! – махнул рукой штабс-капитану ротный. Скажи мэнэ, душа мой, зачэм ж… и на солнце зреешь? Сме-ле-е!.. – И вдруг он вновь оборвал смех короткой командой: – Прицел восемь! Часто!..

«Скорей бы!..» – думал я, чувствуя все большую слабость. Уткнулся лицом в снег. «Скорей бы… Встать… Пойти… Все равно… Все равно…»

А пулеметы красных трещали все чаще и чаще.

Пули скользили под сугробы и брызгали осколками звонкого льда.

Пронесли новых раненых…

– Господин поручик, господин поручик!..

Я поднял голову.

Два санитара, ухватив Едокова под мышки, вели его к окопчику, где, разложив на снегу индивидуальные пакеты, сидел ротный фельдшер. Из его окопчика – в тыл – волочили уже перевязанных. Снег возле окопчика был красным.

– Господин поручик!.. Господин поручик, про-ще-вай-те!..

Едоков улыбался. А под ногами у него звенели острые осколки льда…

К вечеру цепь подняли.

– Ура-а-а!..

В лицо бил ветер.

– Ура, танки пошли!..

Я тоже вскочил, пробежал несколько шагов и вдруг повалился.

– Ранен! – крикнул надо мной кто-то.

– Ура-а!..

– ааааа-а! – неслось уже далеко над степью. И все тише и тише:

– аааааа!..

Очнулся я в санях.

Над самым моим лицом дышала морда лошади идущих за нами саней. Над ее головой, высоко в небе, метались красные языки пламени. На фоне огня уши лошади казались острыми и черными. Почему-то мне стало страшно, и я отвернулся.

– А!.. Наконец-то!..

В санях рядом со мной, прислонясь к ободням, сидел подпоручик Морозов. Левая рука его была подвязана. Башлыком поверх шаровар была перевязана и его левая нога.

– Очнулись, господин поручик?

– Едоков, и ты?..

– А как же!.. Тело мое ныло.

– Господа, я ранен?.. Тоже?..

– Никуда ты не ранен… Лежи уж!.. Где-то, верст за пять гудела артиллерия. Ближе к нам, то и дело прерывая стрельбу, работал, заикаясь, пулемет.

– Подпоручик Морозов, где мы?

– В ротном обозе…

– Нет, что за город?

– Ростов. Сдаем…

Над крышами побежало пламя.

…Потом я вновь проснулся.

– Новочеркасск, говорят, пал… – рассказывал мне подпоручик Морозов. Думаю, оттого так спешно и драпали… А спасибо, брат, Зотову скажешь, – он тебя вынес.

– А многих ранило?

– Да… Порядком!..

– А Нартов?..

– Да лежи уж!

– Нет, я не лягу! Слушай, что с Нартовым?

– Да говорю, лежи ты!..

Подпоручик Морозов отвернулся и на вопросы больше не отвечал.

По темным улицам бежали люди…

Маленькая сестра на санях за нами вдруг приподнялась и замерла, перегнувшись.

– Смотрите, смотрите!..

На фонарях, перед каким-то зданием, кажется, перед театром, болтались длинные и как доски плоские фигуры. За ними, на стене театра, дробясь и ломаясь о подоконники, маячили их красные от рваного огня тени.

Маленькая сестра в санях за нами упала на солому.

– Раз, два, три… – считал Зотов. – Пять… Восемь…

Это были местные большевики, на прощанье повешенные генералом Кутеповым, принявшим командование над сведенной в корпус Добровольческой армией.

Мы уже перешли Дон.

К Батайску стягивались донцы, мы, добровольцы, и еще не ушедшие с фронта кубанские части.

Было холодно.

Я лежал на санях, прикрытый соломой, какими-то тряпками и латаными мешками. Раненный в руку и в бедро подпоручик Морозов лежал рядом со мной. От инея борода его стала белой, брови замерзли и оттопыривались сплошными, острыми льдинками.

Наконец, только утром второго дня, я узнал у него о судьбе Нартова.

При отступлении, когда наши танки почему-то остановились и сбитые шрапнелью цепи стали спешно отходить на Чалтырь, Нартову отсекло подбородок.

– Весь в крови, Нартов падал, вскакивал, опять падал… Хватал Алмазова, Свечникова хватал…

– А санитары?..

– А санитары?.. – Подпоручик Морозов безнадежно махнул рукой. – Ну вот!.. Меня волочил Горшков, тебя – Зотов, а остальные – сам знаешь!.. Ну, и остался!..

Волнами бегущего снега хлестал по сугробам ветер. Мы медленно спускались с пологого холма, – очевидно, к речке. Из-под снега торчали косые перила полузаброшенного моста. Упав на ось расколовшегося колеса, на мосту стояла брошенная походная кухня. Солдаты подхватили ее на плечи, приподняли и сбросили под перила.

– Трогай!

– А вы придвиньтесь, господин поручик. Теплей будет…

– Подожди, Едоков. Я приподнялся.

– Плоом, поди-ка сюда! Эй!

Отставший с г взвода ефрейтор Плоом остановился.

– Где Алмазов?

– Алмазова, господин поручик, в роте уже нет. Убег Алмазов.

– Тогда Свечникова позови.

– И Свечникова нет. Никак нет!.. Говорят, замерз Свечников. Отстал и свалился… Так точно, господин поручик, под утро еще… С ним Огурцов был. Тот покрепче, – добрел все же. А Свечников… – много ль в нем силы! Один форс только!..

И Плоом отошел от саней.

Когда мы спускались с моста, головные сани уже вновь въезжали на холмик.

На подъеме холма, торча оглоблями во все стороны, длинными рядами стояли брошенные сани. Промеж саней, редкими вкрапинками, чернели трупы.

Ветер крепчал…

– Не за-е-з-жай!.. Дальше!..

В окнах халуп света не было. Неясно, сквозь тьму белели на воротах мелом нарисованные кресты.

– Меня, ребята, крестом не спужаешь! В одну-то хату я забег, непременно! – рассказывал кому-то раненный в руку ефрейтор, соскочивший с соседних саней за нами. – Молока, думал, достану. Ка-а-кое молоко!.. Вошел я и спичку зажег, – темь по тему, дух спертый. На полу старик и баба лежат. Не дышат, мертвые, видно. А над ними дитя копошится… Ну, тиф, значит! Правильно!.. Э-эх, растуды их кровь душу-мать!..

И ефрейтор стал кружиться и подпрыгивать, ударяя о бедро здоровой рукой.

Лошади, вытянув шеи, дышали хрипло и коротко, как в летний зной собаки.

Через два дня, уже в Батайске, откуда 1-й Дроздовский полк вновь выступил на северо-восток, к Манычу, меня вместе с другими больными и ранеными погрузили на сани и повезли на Кущовку. Подпоручик Морозов с нами не поехал. Оба его ранения были не серьезны, и он остался при хозяйственной части.

– И правильно делает! – прощался со мной поручик Ауэ. – В лазаретах тиф. Сдохнет. Ну, прощайте…

Я кивнул; ответить я не мог: меня вновь скрутило.