![](/files/books/160/oblozhka-knigi-kak-nam-obustroit-istoriyu-globalnyy-krizis-i-sistemnost-v-istorii-obschestva-377282.jpg)
Текст книги "Как нам обустроить историю: глобальный кризис и системность в истории общества"
Автор книги: Георгий Цветков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
1. О СИСТЕМНОСТИ В ИСТОРИИ И НАУКЕ
Предисловие «системному» читателю
Можно счесть уже принятым с Нового времени средневековья, что научное знание всегда «системно», и сегодняшний вопрос заключается не в том, является ли научное знание системным образованием, а в том, как понималась эта системность на разных этапах развития научного знания, «каковы исторически обусловленные формы интерпретации системности знания».
Это, во-1-х, характерная, прежде всего, для античных представлений о системности некоторая модель объекта научного исследования – онтологический аспект системности. Во-2-х, системность научного знания может анализироваться под углом зрения системности самих понятий, развитых в той или иной теории, а это уже – гносеологический аспект. Для представлений античной мысли онтология и гносеология неразрывно связаны между собой, где системность бытия обусловливает «нерасчленённую» системность знания. Для философии Нового времени характерно уже разделение онтологического и гносеологического анализа, где наряду с анализом объектов природы как системного образования – «системной онтологией», философии свойственна «системная гносеология», в которой фиксируется упорядоченность научных понятий («вещи», «свойства», «отношения», «субстанция» и др.). И, в-3-х, системные представления могут получать методологическую форму, где в общем случае речь идёт об определённых нормах построения систем теоретического знания или в специальных случаях о методологии решения проблемных экспериментально – исследовательских или инновационных проектно – конструкторских задач. Такой способ анализа системности знания, при котором упор делается на методы «проектирования и конструирования» систем со сдвигом в представлениях науки к фиксации точности и отношений между предметами возникает с начала ХХ века. Естествоиспытатели начинают различать объект и предмет знания, понимать огромную роль моделей в познании и активный «моделирующий» характер человеческого знания. Такое, скажем, «конструктивное» понимание предмета знания предполагает специфическую концептуальную систему, решающими компонентами которой оказываются категории «символ», «отношение», «элемент» и «др.».
Задача истории, как и любой науки – пишет Лев Гумилёв – состоит в том, чтобы обозреть изучаемый объект или предмет целиком. Следовательно, нужно найти или выбрать удобную позицию или точку отсчёта для обозрения, и тут возникает необходимость концепции, предваряющей научную практику, т. е., по Гумилёву или Тойнби, выбор «аспекта» или «модели». Так, например, Маркс и Энгельс впервые обратили столь серьёзное внимание на аспект и роль экономики в социальной жизни, дав толчок для развития, так называемой, «экономической истории» людей. В свою очередь, в нашем исследовании мы считаем «аспекты» или «модели» системными, концептуально – логически или исторически, связываемые с тем или иным системным представлением объекта или предмета. Самим объектом могут быть существующие в пространстве и времени физические вещи или реальность, объективно реальные ситуации (в т. ч., тело субъекта, состояние его сознания, другие люди и т. д.), а также предметы культуры, включая тексты, и присущие им объективные смыслы.
Аспект изучения или некоторая модель не вытекают из того или иного философски – методологического построения, а диктуются исключительно практическими соображениями решаемой задачи и наличным «техническим инструментарием». A основные сомнения, например, у английского историка Арнольда Тойнби – идеально ли подходит выбранная модель для поставленной задачи исследования истории, и нельзя ли будущему учёному посоветовать лучшую? О прошлом можно судить на основе изучения его «следов» в настоящем, т. е., тех предметов, которые возникли давно, но не исчезли вместе с прошлым, а дошли до нашего времени. Это могут быть разного рода сооружения (египетские пирамиды, Парфенон в Афинах, Кремль в Москве, и многое другое), ископаемые предметы, использовавшиеся в различных видах деятельности (остатки посуды, ножей, наконечники стрел, воинские доспехи и др.), предметы религиозного поклонения и произведения искусства (захоронения, иконы, скульптуры, портреты, украшения и т. д.). Деловые документы (донесения, записи хозяйственной деятельности) и, наконец, специальные описания исторических событий (хроники, летописи, письмена) и воспоминания современников. Историк должен выбирать и описывать исторически значимые факты или всё многообразие примеров, нуждаясь в критериях выбора и языке их описания. Эти критерии в общем случае зависимы от предшествующей концепции, где, например, единицей истории – духовной действительности принимается «общественно-экономическая формация» у Маркса, в одном случае, или так называемая «прогрессивная цивилизация» у Тойнби, в другом. В теории исторической мысли издавна сложились концепции, бытующие и сегодня.
Первая культурно-историческая концепция была впервые декларирована Геродотом, который противопоставил Европу Азии. Здесь под Европой он понимал систему эллинских полисов, а под Азией – персидскую монархию (впоследствии пришлось добавлять и другие культурно-исторические области).
А другая всемирно-историческая концепция или концепция «империй» трактовала историю народов как единый процесс прогрессивного развития, более или менее захвативший все области, населённые людьми. Впервые она была сформулирована в Средние века как концепция «четырёх империй» прошлого: ассирийской, персидской, македонской, римской, и пятой – «Священной Римской империи германской нации», возглавившей вместе с папским престолом католическое единство, возникшее на рубеже VIII–IX веков.
Когда же в XIV–XVI веках Реформация разрушила идеологическое единство Западной Европы и подорвала гегемонию Габсбургской династии (как бы тоже полномочных представителей Бога на Земле), всемирно-историческая концепция устояла и была просто переформулирована как концепция «цивилизаций», под которой понималась культура опять-таки Западной романо-германской Европы, причём православные «схизматики» и бывшие «язычники» были просто переименованы в «дикие» и «отсталые» народы. Эта система «европоцентризма» до Маркса воспринималась как сама собою разумеющаяся и не требующая доказательств[4]4
Ещё философ истории А. Дж. Тойнби говорил, что «…хоть под святым распятьем, хоть под серпом и молотом, Россия – всё ещё святая Русь, а Москва – всё ещё Третий Рим». Правда, говорил он это с осуждением её особого пути: мол, русские – не Европа, а если и Европа, то другая.
[Закрыть]. Согласно А. Дж. Тойнби и его концепции возникновения, роста и распада «цивилизаций», единицами всеобщей истории стали считаться «общества», делящиеся на «примитивные» неразвивающиеся и развивающиеся или «цивилизации» (которых им вначале было насчитано 21).
Для лучшего понимания всемирной истории и генезиса мировой цивилизации в литературе были выделены переходные эпохи, выводящие из одной формации и подводящие к другой. Это «древность или эллинизм» как время перехода от Древности к Средневековью (1); «возрождение или ренессанс» – переход от Средневековья к Новому времени (2); и с середины ХIХ века – «переход от Нового времени к Новейшему» (3). Каждая из трёх эпох открывается придающим «зримость» индикатором эпохи – литературным шедевром, возвестившим о её наступлении. О первой эпохе возвестил трактат «О граде Божием» Блаженного Августина, о второй – «Божественная комедия» Данте Агильери, и о третьей эпохе, незаконченной с полётами человека в космос и на Луну, – «Коммунистический манифест» Маркса с «больным» вопросом Гумилёва: а «…не является ли наше время, эра технической цивилизации – особой исторической эпохой, к которой неприложимы закономерности, открытые при изучении истории, а не современности?» (Н. И. Конрад, Л. Н. Гумилёв).
1.1. О методологии марксизма и системности в истории общества
Уважаемый читатель! Начну с того, что я как специалист философских вопросов естествознания – логики и методологии современной науки, являюсь убеждённым сторонником, прежде всего, самой методологии марксизма и считаю марксизм наукой, подверженной тем или иным коллизиям, но не догмой и не религией. В научном мире считается естественным подвергать критике своих предшественников без лишних эмоций, сознавая, что новое поколение учёных может пересмотреть выводы или даже сами принципы, считающиеся в данный момент бесспорными [1–3].
Основоположники марксизма, создавая своё учение, как раз и подвергли беспощадной научной критике многочисленные теории предшественников. Остриё их критики было направлено против догматических представлений о вечности частной собственности на средства производства, вечности и, так сказать, естественности социального неравенства, классового строя общества, существования малоимущего и неимущего населения. Мы не стремимся догматически предвосхитить будущее – утверждал Карл Маркс – а желаем только посредством критики старого мира найти новый мир. По Марксу, люди сами творят свою историю, являясь одновременно и актёрами (объектами) и авторами (субъектами) всемирно-исторической драмы, творя историю в «революционной практической деятельности» на основе существующих объективных условий в системе общественных производственных отношений. Развитие человеческой культуры К. Маркс представлял, как процесс «опредмечивания» и «распредмечивания» человеческих сил и способностей. Когда человек создаёт новую форму или предмет культуры, он «опредмечивает» себя в ней, напротив, когда усваивает, открывает для себя нечто из «копилки» человеческого опыта, то «распредмечивает» чьи-то способности и результаты чьей-то деятельности.
Предметы культуры и воплощенные в них смыслы (включая орудия, инструменты, произведения архитектуры, художественные, научные, философские и иные, даже религиозные, тексты) существуют объективно, но в то же время предполагают субъектов с их субъективным миром. Во-1-х, ведь именно субъекты создают предметы культуры и их смыслы. Во-2-х, объективные смыслы, в т. ч., и те смыслы, которые пока никем не осознаются, могут существовать лишь постольку, поскольку имеются субъекты, способные их выявить, сделать собственным достоянием. И, в-3-х, если таких субъектов по каким-то причинам не имеется (умерли, погибли, забыли язык, на котором написаны тексты, и т. д.), объективность предметов культуры превращается в объективность физических вещей, а объективные смыслы утрачиваются [1–3].
Вместе с тем в развитии человека в условиях капитализма Марксом была вскрыта проблема и сформулирована концепция, так называемого, социального отчуждения, когда «собственное деяние человека становится для него чуждой противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того, чтобы он господствовал над нею». В соответствии с учением Маркса человек является высшей целью развития общества и должен быть освобожден от всяких форм отчуждения, а для преодоления «отчуждения» должен «присвоить» себе весь мир, превратиться в деятельного «целостного», «универсального» индивида. Однако практика «реального социализма» ХХ века (несмотря на успехи культурной революции и индустриализации), как и практика капитализма уже ХХI века подтвердили наряду с традиционными и ряд принципиально новых форм отчуждения, в т. ч., авторитарного «цифрового капитализма». Дело в том, что жёсткая методика производства (или эксперимента) сохраняет (или устанавливает) не только пространственно-временную координацию в мире объектов, но и механическую структуру (алгоритм) телесных движений производственника или экспериментатора. В одной из ипостасей он предстаёт как рациональная «часть» измерительного прибора, то есть, современный «одномерный» «отчуждённый» рабочий, занятый чисто механическим трудом, или в другой ипостаси, тоже далеко не «универсальный» искусственный интеллект[5]5
Зампред Совета безопасности России Дмитрий Медведев предложил определить позицию по этическим вопросам разработок и применения ИИ и даже запретить некоторые формы ИИ. А в конце апреля с. г. Еврокомиссия вынесла на обсуждение риск-ориентированный подход, имеющий четыре градации: неприемлемый, высокий, ограниченный и минимальный, который должен лечь в основу законодательного регулирования ИИ: Глеб Простаков – «Как ограничить могущество искусственного интеллекта» /газ-та «Взгляд»: https://vz.ru/opinions/2021/6/10/1103424.html
[Закрыть] компьютерной системы, например, военных дронов и/или авиационных диспетчеров.
С другой стороны, если исторически статус реальных описаний сохраняется преимущественно за физическими пространственно-временными описаниями, то часто проблематично говорить о реальности событий, объективно регистрируемых в социологии, психологии, биологии, где сплошь и рядом физические «линейки» и «часы» не фигурируют в эмпирических описаниях. Cколь бы ни была сложна и многопланова проблема, условием её строгого эмпирического исследования является «транспонирование» того, о чём идёт речь, в практический мир экспериментальной или производственной ситуации, то есть, в мир, размерность которого определяется избранным исследователем и выполняемым набором, в широком смысле, измерительных объективно регистрируемых процедур. Посредством специальных знаков он описывает их и отделяет от материала объекта, наделяя «естественными» законами жизни, независимыми от характеристик материала. Рассматриваемые далее в качестве идеальной действительности, они либо переходят в сферу собственно научной теории с её логикой и методологией, либо могут возвращаться в сферу эмпирического исследования – практического использования и употребляться в качестве рабочих моделей материальных объектов, например, в системах искусственного интеллекта. При этом экспериментальная или производственная ситуация преобразует не только то, что мыслится, в «чистый» объект, но и «очищает» сознание учёного или производственника-профессионала, обеспечивая ему возможность дать полный и исчерпывающий отчёт (протокол) о том, что, когда и зачем он делал, осуществляя опыт или эксперимент [2]. Нельзя отвлечься и от того существенного факта, что в современных науке и производстве действуют не отдельный учёный или производственник, а научный или производственный коллектив (колледж), где превращается в «прозрачную» среду «созерцания» не только индивидуальная, но и социальная телесность. В этой связи колоссальную значимость приобретают «политология» и «политэкономия созерцания» относительно возможности трансцендирования в объективно научную точку зрения общности коллектива средствами естественного языка. Причём, если формой представления бытия как природы выступает пространственно-временной мир, то формой представления бытия как общности, по Марксу, выступает язык – «наличное» и «самоговорящее» бытие человеческой общности, его «практическое» и «действительное» сознание [2]. Минувший ХХ век, помимо новых технологий, принёс миру как новые формы социального освобождения и раскрепощения человека, так и новые, даже извращённые формы социального отчуждения в «сфере обработки людей людьми» [3–4]. Чтобы противостоять беспрецедентным технологическим и политическим угрозам XXI века, нужно понимать, что происходит в современном мире, помнить уроки прошлых веков, создавая и внедряя новые технологии и социально-экономические модели [4–5].
В XIX–XX веках в Германии, России, Англии и США были инициированы три грандиозные концепции, призванные объяснить прошлое и предсказать, или даже обеспечить, будущее всего мира. Это либеральная, коммунистическая и национал-социалистическая (фашистская) концепции [3–5]. Причём, по мнению известной антифашистки и писательницы «прибалтийки» Марион Дёнхофф, последние две были существенно извращены: Адольф Гитлер довёл до абсурда консервативные ценности правых, а Иосиф Сталин – коммунистическую идеологию «левых» с его советской «брутализацией» социализма [6]. В свою очередь, нацизм и близкий к нему фашизм виделись Гитлеру как некое начало, возрождающее романо – германский истинно европейский боевой дух, уже почти утерянный под воздействием финансового капитализма [7]. Они, как форма общественного устройства и идеология, казалось, давали надежду на преодоление классовых противоречий и объединение Европы на основе традиционных консервативных ценностей, осмысленных в каждой стране как исконно национальные. Они объясняли мировую историю в терминах борьбы между государствами, предполагая, что миром будет править одна расово исключительная (арийская) этническая группа людей, силой подчинившая себе остальных. По словам Адольфа Гитлера, в «Майн Кампф», «марксистская социал-демократия натравливает социально деклассированные слои общества на собственных сограждан, что… ослабляет нацию…», а сам марксизм, претендовавший на мировое господство, по мнению Адольфа Гитлера, не «пангерманский», а «еврейский проект» [3,4,7].
Сейчас уже нередко забывается, что сам Запад не считал нацизм (или точнее, радикальный национал – социализм) преступной идеологией вплоть до конца 2-й Мировой войны и осуждения нацизма Трибуналом. Наоборот, в ней – идеологии, видели яркое отражение западных ценностей и надеялись, как на спасение от коммунизма. И действительно, коммунизм смотрел на мировую историю как на непримиримую борьбу классов, представляя будущий мир в виде единой социальной системы с исключительным классом неимущих (или малоимущих) людей, в рамках которой всем гарантированы равенство и справедливость. Коренное различие между нацизмом и коммунизмом было как раз в расизме и ксенофобии – нацизм держался на крайней форме этнической гордыни и нетерпимости, коммунизм же провозглашал равенство и справедливость всем народам, правда, ценой свободы. Если Маркс в рамках своего гуманистического проекта говорил о возможности и необходимости снятия «социального отчуждения» человека на пути социалистического преобразования, то путь к этому освобождению якобы лежит только через насилие, через подавление целых классов, через диктатуру [3–4]. В свою очередь, либерализм тоже видел в мировой истории борьбу, но только между «свободой» и «тиранией», рисуя будущее как сотрудничество членов социума при минимальном контроле со стороны центральной власти, достигаемое ценой, так сказать, некоторого неравенства. Согласно принципам либеральной концепции, человечество тысячелетиями жило под властью деспотических режимов, которые лишали граждан политических прав, экономических возможностей и личных свобод [5].
Конфликт этих трёх идеологий достиг пика в годы 2-й Мировой войны, в результате которой нацистский фашистский проект Гитлера потерпел крах и был осуждён Трибуналом. Победители в Нюрнберге и, прежде всего СССР, диктовали условия будущего мира и заставили мировое сообщество осудить нацизм и отказаться от того, что ещё недавно казалось выражением (по крайней мере, континентальных – ред.) европейских ценностей. Ведь немецкие подводные лодки, гроза английского флота, во времена 2-й Мировой войны ремонтировались на французских верфях гораздо быстрее, чем на немецких, а чешские танки дошли до Сталинграда. И нет ничего удивительного в том, что для многих национал-социализм так долго не воспринимался как что-то недопустимое, не исключая даже его будущие рецидивы.
С конца 1940-х годов с появлением ядерного оружия и до конца 1980-х годов мир представлял собой поле битвы – «холодной войны» со «сдержками и противовесами» оставшихся проектов: коммунистического и либерального. Несколько десятилетий после Нюрнберга западные народы пытались обрести новый политический образ на основе части своей культуры, актуализированной европейской либеральной и социалистической мыслью. И они смогли это сделать, смогли «обновить» западную идеологию и вновь почувствовать себя вершиной человеческого прогресса. Либерализм стал восприниматься как альтернатива тоталитаризму, как выстраданный ответ человечества на исторические вызовы, брошенные «нацизмом», с одной стороны, или «реальным коммунизмом», с другой. Недопущение тоталитарной власти, претендующей на абсолютный контроль не только за действиями, но и за взглядами и мыслями человека. Культ защиты меньшинств от жестокого и беззаконного произвола агрессивного большинства, от любых практических и правовых ограничений по национальному, социальному, имущественному, половому или иным признакам. Индивидуальные свободы и, прежде всего, свобода слова и самовыражения, недопустимость контроля над личностью, культ права вообще и презумпции невиновности в частности – таковы сегодня (или даже, скорее, вчера) прокламируемые общие принципы либеральной демократии [5].
Восточноевропейские народы, включая Латвию, после «Нюрнберга», в отличие от западных народов, прошли исторически другой путь. При жёсткой авторитарной советской системе, эмигрировавшей на Запад нацистской коллаборационистской части и, тем более, прошедшей лагеря и ссылки оставшейся части, по сути, не коснулась денацификация и чувство «исторической вины» после Нюрнберга, и они после развала СССР ощутили «наркотический вкус» национального возрождения и политического реванша [4, 10]. Конец «холодной» войны, «перестройка» с её реабилитациями и разоблачениями, распад СССР, «война исторической памяти» на постсоветском пространстве между национальными государствами – всё это породило масштабное переписывание истории, «срывание масок», «закрытие белых пятен» и т. д. Всё это породило и серьёзный кризис в поиске новой идентичности в постсоветских восточноевропейских странах, когда люди затрудняются с ответами на вопрос «кто мы, зачем мы, и каково наше место в мире?», хватаясь в поиске идентичности за вроде очевидные, но чаще ложные ответы, непременно отвергая аналогичные, тоже не лучшие изыскания соседей. «Мы не стали ярко выраженными демократами, и против мыслящих иначе мы часто думаем даже хуже, чем в Советском Союзе. Это не та демократия, когда мы признаём права других, уважаем думающих иначе и так далее…» – признаёт латвийский политолог Кристиан Розенвалдс [9].
После краха советско-коммунистического проекта путеводителем по прошлому человечества и «инструкцией» к будущему устройству мира стал либеральный сценарий. Согласно принципам либерального проекта, люди борются за свободу, и постепенно шаг за шагом, свобода отвоёвывает себе место под солнцем, а «распространение свободы по всей планете даёт людям самую большую надежду на мир» (из инаугурационной речи 2005-го года «поборника мира» Джорджа Буша-младшего, к слову, родившегося со мной в один день). Диктаторские режимы сменяются либеральными демократиями. «На смену стенам, рвам и ограждениям из колючей проволоки пришли широкие дороги, прочные мосты и оживлённые аэропорты» [5]. Однако после мирового финансового кризиса 2008 года жители разных стран испытали разочарование и в либеральной идеологии. В моду снова вошли «стены и барьеры». Растёт сопротивление иммиграции и торговым соглашениям ВТО. Правительства, которые считались демократическими, подрывают судебную систему, ограничивают свободу прессы и называют любую оппозицию популистами или предателями. Либерализм поражён, можно сказать, «раковой опухолью» политкорректности [13]. Многие авторитарные лидеры экспериментируют с новыми типами нелиберальных демократий или даже откровенных диктатур. Китай и Россия выстраивают «сложносочинённые» конструкции взаимодействия со своими обществами, куда более консолидированными в поддержке властей, пытаясь найти баланс между стимулированием и принуждением. Лишь немногие сегодня могут заявить, что Коммунистическая партия Китая прозябает на обочине истории. В 2016 году, отмеченном голосованием по «Брекзиту» и избранием президентом США «антиглобалиста» Дональда Трампа, волна разочарования достигла «столпов» либерализма – стран Северной Америки и Западной Европы.
Если несколькими годами ранее американцы и европейцы ещё пытались, мягко говоря, под «прицелом оружия» внедрить либеральные принципы в Ираке и Ливии, то сегодня многие жители Кентукки и Йоркшира считают либеральные идеи вредными и неосуществимыми [5]. Некоторые из них вдруг вспомнили, что им по душе старый консервативный мир, и они не желают отказываться от своих расовых, национальных или гендерных привилегий. А некоторые их них вдруг вспомнили о марксизме и вполне серьёзно заявили, что «транснациональные компании в рамках глобального проекта успешно осуществили деиндустриализацию США». Правда, современные «левые» движения Запада мало заняты социально-экономическими вопросами. Куда важнее для них права глобального характера самых разных меньшинств, вплоть до сексуальных – разрушение традиционных семейных отношений и образа жизни белого большинства.
По мнению президента России В. Путина, высказанному в интервью британской прессе, доминирующая сегодня либеральная идеология устарела. Президент считает, что либерализм как идеология скомпрометирован, правящие элиты оторвались от почвы и утратили «корневую» связь с народом, что и вызвало рост антиистеблишментных настроений в мире. В 1938 году человечество могло выбирать из трёх глобальных проектов, в 1968-м – из двух, в 1998-м, казалось, восторжествовал один либерально-демократический, а вот к 2018-му году мы остались ни с чем. Подобно советской элите – номенклатуре конца 1980-х годов, либералы не понимают, почему история отклонилась от предначертанного курса, и у них нет альтернативной теории для объяснения меняющейся реальности. Изменения, происходящие в современном мире, трудно понять и потому, что либерализм никогда не был единым целым, не считая общего примата материальных ценностей. Либерализм ратует за свободу, но понимание свободы существенно зависит от «контекста». Так, для одного человека либерализм – это свободные выборы и демократия. Другой убеждён, что либерализм – это торговые соглашения и глобализация. Третий связывает либерализм с признанием однополых браков и с разрушением традиционного образа жизни и института семьи. Либерализм теоретически должен как бы предлагать разные модели поведения – как на уровне отдельных государств, так и в международных отношениях.
Технические возможности нашей цивилизации, в принципе, позволяют осуществить грандиозные глобальные проекты, в т. ч., по сохранению климата Земли и здоровья людей, но этому мешает множество противоречий между государствами. В условиях социальных и природных кризисов, нам необходимо пытаться обеспечить в современном многополярном обществе «системный баланс» либеральной «свободы», социалистической «справедливости» и консервативной «эффективности» в условиях общего кризиса идеологии либерализма. Причём идеологию будущего нельзя рассматривать в отрыве от техноэкономических и биотехнических факторов, их эффективности и безопасности как своеобразного «космопланетарного экологического консерватизма» с естественным приматом духовных ценностей ноосферы.
Освоение космического пространства поставило перед человечеством уже в практической плоскости новую серьёзную задачу – приспособиться к жизни в среде, не имеющей аналогов на планете Земля. Крайне низкая или крайне высокая интенсивность гравитационного поля, например, негативно отражается на опорно-двигательной системе, создаёт проблемы для работы кровеносной, костно-скелетной и других систем. Важно также – исследовать, как влияет пребывание в космосе на организм в длительной перспективе, проанализировать воздействие всех факторов, а не только радиации или гравитации. Освоение космоса требует углублённого изучения взаимосвязи человека со средой, его биологической сущности и возможностей [31].
Может ли вымереть в принципе «Homo sapiens»? Ведь вымерли, оставив следы в нашем геноме, такие предки, как неандертальцы, денисовцы, человек прямоходящий, и остался лишь наш вид, хотя, по мнению специалистов эволюционной биологии, у него масса слабых мест (большие объёмы питания, сложности с изменениями условий среды в т. ч., с гравитацией и др.). И всё же есть причины полагать, что род человеческий – это надолго. Мы живём на всех континентах в таких разных биогеоценозах, как пустыни, горы, тундры, тропики и др. В наше меню входят тысячи видов животных и растений, человек бывает и вегетарианцем, и хищником, и всеядным. Но самое важное – человек в своём поведении меньше зависит от генов – мы, в отличие от животных, передаём свои навыки и жизненный опыт следующим поколениям через культуру как особый тип поведения этноса (Л. Гумилёв) [18]. Используя свой разум, знания, орудия и технические средства – техносферу, человек в случае необходимости может изменить своё поведение за несколько лет или даже минут, как в авиации или космонавтике, приспосабливаясь к новым проблемам. Наша культурная эволюция может идти даже быстрее эволюции вирусов, что мы видим на примере появления защитных вакцин. Нельзя не заметить, что эта высокая эволюционность иногда превращает нас в своих собственных врагов – изменяя мир, мы не всегда можем предвидеть последствия и новые опасности для самих себя (ядерное и бактериологическое оружие, патогенные вирусы и пандемии, загрязнение и изменения среды, техногенное влияние на климат и др.).
Это позволяет также вспомнить о гипотезе распространения жизни (панспермии), возникшей на одной из планет, на другие тела или даже в другие звёздные системы. Если примитивные микробы или даже отдельные молекулы нуклеиновых кислот окажутся под защитой толстых слоёв породы или льда, то теоретически они могут выдержать трудное длительное космическое путешествие, пока не столкнутся с другой подходящей планетой (московские астробиологи даже оценили вероятность такого столкновения для Земли, несущего наряду с новыми возможностями и возможные новые угрозы).
По сообщениям мировых СМИ американский марсоход «Персеверанс» успешно совершил в этом году мягкую посадку на Красной планете. Планируется в течение 2-х лет преодоление им 15-ти километров и множество исследований, в т. ч., с помощью роботизированного дрона-разведчика. После окончания работы на Марс отправится грузовой аппарат, который заберёт собранный материал и доставит его на Землю. В истории Земли у мировой науки впервые появятся материалы и данные для исследований, которые откроют хотя бы часть марсианских тайн (ледники, пирамиды, марсианские иероглифы и др. – ежен. «Тайны ХХ века». СПб, 2021, 19, 34, c. 4–5).
Крайне амбициозная задача реализуется сегодня в мире – создание опытной термоядерной энергоустановки типа «Токомак» и ядерной энергодвигательной установки – буксира для ракет. Если эта задача будет реализована, то откроются практически неограниченные энерговозможности и дорога в дальний космос при полётах к Луне и Марсу, к другим планетам и спутникам в Солнечной системе. Хотя отец космонавтики Циолковский Э. К. полагал, что космонавтика с использованием двигателей на реактивной тяге – это только первый этап в освоении космоса, а в будущем человечество откажется от громоздких, малоэффективных и смертельно опасных ракет [17]. Он был убеждён в неизбежности расселения человечества в космическом пространстве и не связывал это только с ракетной техникой. Всегда бесконечно далёкий космос неожиданно оказался во всех смыслах рядом с нами и своими воздействиями непрерывно напоминает о себе.