Текст книги "Бес в ребро"
Автор книги: Георгий Вайнер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Правильно, Мракобес? – схватил Шкурдюк его за холку.
Бульдог поднял на него морщинистую морду с грустными, налитыми кровью глазами и отчетливо прорычал-промычал:
– …М-м-а-м-а-а… ма-а…
– Молодец, псина! – пришел в восторг Шкурдюк. – Если бы ты, пес, умел отрывать билеты, я бы тебя на кассу посадил – больше толку было… Га-га-га! Ну-ка, все на рабочие места!..
Бабки испуганно тронулись по своим местам, и та, что сомневалась насчет посетителей, проходя мимо меня, не удержалась и сказала тихо, ни к кому не обращаясь:
– Свиноморд несчастный… Наглец, медная харя…
Шкурдюк вышел из-под тента и воззрился на затянутое тучами небо. Руки в боки, ноги врозь, голова запрокинута, я была уверена, что сейчас схватит он шапку и расшибет ею тусклое небо над нами. И Мракобес прижался к нему и тоненько завыл.
Но Шкурдюк не стал кидать в небо свой кокетливый цветной картуз с надписью на тулье «Микозолон – лучшее средство от грибковых заболеваний». Он сплюнул на землю и сказал с большим чувством:
– Ну и климат – едрёна вошь! Десять месяцев – зима, остальное– лето… И тут увидел меня.
– Вы ко мне, гражданочка?
– Да, я к вам, гражданинчик, – кивнула я. – Вы Шкурдюк?
Лицо его сразу стало настороженным и замкнутым, лишь бездонная льдистость мерцала в голубых глазах прохиндея.
– Это вы точно угадали – я уже шесть пятилеток Шкурдюк. – А глазками своими незабудковыми щупал меня, раздевал, скидывал ненужное, оценивал и прикидывал. – А вы-то кем будете?
– Кем буду? – засмеялась я. – Со временем буду бабкой, пенсионеркой, к вам сюда приду отсиживать зарплату… А сейчас я журналистка, корреспондент городской газеты…
Шкурдюк взглядом быстро одел меня снова. Щупание оказалось неуместным, и он растянул в улыбке свой огромный мокрый рот слабого человека.
– О, для нас это большая радость! Внимание прессы к отдыху трудящихся – это первейшее дело…
– Ну да, я уже знаю: массовость – это кассовость!
– Истинно сказано! Га-га-га! – радостно загоготал Шкурдюк. – Давайте я вам продемонстрирую наши достижения. У нас новый аттракцион – потряс! Собирались открыть к началу сезона, да сами знаете, как работают наши герои-строители. Пустили еле-еле в сентябре, а тут и посетители иссякли… И кассовость наша под угрозой!
Шкурдюк показал на циклопическое сооружение, похожее на огромную карусель, но вместо привычных деревянных зверюшек висели на кругу обтекаемые капсулы вроде маленьких самолетных кабинок.
– Давайте я вас прокачу, чтобы вы со знанием дела могли описать наши будни и победы, как полагается настоящему журналисту.
Он быстро взял меня под руку и, не давая возразить, повел к помосту аттракциона.
– Смотрите, это лицензионный аттракцион, «Энтерпрайз» называется. По-американски обозначает «предприятие». Заплатили за него тысячи несчитанные, а он полгода простоял зазря, окупаемости фондов нет, омертвление капитала налицо, один я душой болею за это. Сколько недокатанных людей осталось! Да кто же у нас с деньгами-то народными считается!
Шкурдюк щелкнул замком, распахнул стеклянную дверку капсулы, посадил меня в тесное креслице, застегнул на мне ремень безопасности и стал орать куда-то вниз, в машинное отделение:
– Дарья! Дарья Васильевна! Включай, давай прокати нас…
– Сщас! Сщас! – услышала я голос давешней старухи, называвшей Шкурдюка свиномордом.
Свиноморд, как бывалый пилот-инструктор, уверенно сел на заднее сиденье кабинки, и в это время раздался мощный тяжелый гул. Озноб вибрации передался мне, я ждала с нетерпением, когда двинется в свой круговой быстрый путь карусель, лихо раскручивая кабинки на разных уровнях. Вообще-то эти нынешние аттракционы очень мало походили на невзрачные развлечения нашего детства в парке культуры – иммельман, гигантские шаги, качели. Мрачно гудящий «Энтерпрайз» напоминал не столько развлекательное сооружение, сколько мощную индустриальную конструкцию.
– Готово, – сказал Шкурдюк и крикнул Дарье: – Поехали!..
Медленно завертелись опорные спицы карусели, с нарастающим ревом кабинка поехала по кругу, и вдруг сердце провалилось куда-то вниз, потому что с пол-оборота капсула резко полетела вверх. Мы стремительно описывали восходящую круговую траекторию, от которой у меня все замирало внутри. И когда я взглянула вниз, то с ужасом увидела, что диск карусели неудержимо поднимается на ребро и становится вертикально, превращаясь из карусели в чертово колесо. Кабинка вращалась одновременно в двух плоскостях, и вместе с этим чудовищным воем росла ее скорость, сиденье ушло из-под меня, и я вдруг увидела, что земля оказалась у меня над головой – я висела вверх ногами…
А потом я уже ничего не видела – где земля, где небо, вверх, вниз, только ухающее ощущение ужаса и уверенность, что сейчас вся эта завывающая воздушная колесница с ревом и лязгом обрушится вниз, размозжив меня на кусочки. Сзади что– то кричал мне Шкурдюк, но я совершенно ополоумела от страха, потому что это было какое-то неведомое ощущение полной беззащитности перед погибелью…
Почему это – развлечение? Ничего развлекательного и приятного я не испытывала, а только бесперечь падала наземь, взрывоподобно взлетала куда-то вверх, меня крутило вокруг себя самой, я знала – вот это и есть полная потеря себя, я не принадлежала себе нисколько. Меня не было, я превратилась в маленькую живую клетку этой ревущей машины, и воли моей не существовало…
О, жалкая участь куска фарша внутри раскручиваемой на веревке мясорубки.
Не знаю, сколько это длилось. Я чувствовала, что если еще хоть один оборот совершит этот проклятый «Энтерпрайз», меня вырвет. Но неожиданно ужасающий вой и гул, начавшийся таким безобидным густым жужжанием, стал стихать, кабинка в полете выровнялась, и я увидела, что постепенно опорное колесо круговерти стало опадать, опускаться, склоняться к смиренной горизонтали, скорость гасла, пока шум двигателя не стих совсем, и кабинка наконец замерла.
Провальное безвременье обморочного состояния. Не понимаю – где я, что со мной, куда подевался Шкурдюк. Подбитое серой ватой облаков низкое небо, раздерганные ветром мокрые кроны деревьев и участливое лицо Дарьи Васильевны, которая мне говорит:
– Непонятные радости нынче у людей стали…
Оперлась на ее руку, вышла на дощатый помост, как сильно пьяная, – все кружилось перед глазами, меня качало, я бы наверняка упала, если бы не держалась за руку старушки. Пока наконец услышала где-то высоко над собой голос Шкурдюка:
– Э-э, гражданочка, да вы совсем не приспособлены для острых ощущений! Идемте, я вас напою чаем, сразу придете в себя…
Не помню, как мы дошли с ним до алюминиевого вагончика, где размещалась контора Шкурдюка. Он усадил меня за белый пластмассовый стол, на котором стоял китайский термос – недостижимый и розовый, как тропическая птица фламинго.
Я пила горячий крепкий чай, восстанавливалось дыхание, мир прекратил свое безумное кружение вокруг меня. Теплым пыхтящим половиком привалился к моим ногам Мракобес.
А Шкурдюк сетовал на жизнь:
– Нет. что там ни говорите, а в нас, людях образованных, нет прочности наших предков. Чуть что – и в ауте!..
– Это точно, – согласилась я. – Наши предки с утра до ночи гоняли на «Энтерпрайзе» – и хоть бы хны…
– Да разве в этом дело? – махнул рукой Шкурдюк. – Жизненной силы нам не хватает. Мой дед с утра чугун картошки с салом съедает, а мы уже – не тот компот! Эх, разве бы я тут сидел, если бы меня здоровье так не подводило… Нервы совсем ни к черту!
Глядя на эту сбитую из дикого мяса и лошадиных костей фигуру, было трудно поверить, что там внутри еще есть и нервы.
– А чем же это вы страдаете? – спросила я вежливо.
Шкурдюк подобрался, как для декламации стихов, и значительно, с выражением сообщил:
– У меня вегето-сосудистая дистония с вазомоторными кризами…
Он говорил это старательно, будто долго разучивал по бумажке свой диагноз.
– Это у вас, наверное, от излишнего образования, – предположила я.
А он легко согласился:
– Наверное, скорее всего. – После чего спросил: – А к нам-то вы пришли зачем?
Я допила остаток чая из чашки, потому что знала – теперь уже, не предложит, и как можно спокойнее сказала:
– Я бы хотела, чтобы вы мне рассказали о драке, которая произошла несколько дней назад в такси…
– А почему это вас интересует? – спросил Шкурдюк с напором, и глаза его мгновенно выгорели, став из голубых белыми.
Я вздохнула:
– Вы не мальчик, должны понимать, что драка на улице имеет не только личный, но и общественный интерес. Как я слышала, вы избили и оскорбили человека.
– Это я избил человека? – искренне возмутился Шкурдюк. – Да он, подлюга, мне весь хребет переломал, от загривка до унитаза! Его не то что оскорбить, его лучше всего убить надо было!
От нахлынувших воспоминаний, от ярости у него на губах закипали слюни, как пена на краях суповой кастрюли, серые и жирные.
– Если бы не люди вокруг, я его, гадину, вообще бы убил там! Шнифты ему нужно было вырвать на месте!
– А вы еще жаловались на вазомоторную дистонию, – сочувственно сказала я.
– Когда меня обидят, мне на дистонию наплевать, – чистосердечно заявил Шкурдюк.
– Но ведь это же вы первый плюнули ему в лицо, – напомнила я.
– Во-первых, я не плевал, – сказал он быстро и твердо, как отрубил. – А во– вторых, если даже и плюнул, то он тоже мне врезал, подлюга. Вот же придурок, рольмопс малохольный, ему все говорят:
«Что ты прешь, как бык на демонстрацию? Давай помиримся по-людски и все закончим». А он вопил:
«Я добьюсь, я вас посажу, я вам – то, я вам – се!» Ну вот пусть он теперь отбрехивается…
Я спросила его спокойно:
– А вас не смущает, что вы и ваши приятели говорите неправду? Вы ведь врете следствию… Он весело загоготал:
– Га-га-га! Это все пустые разговоры! Не соврешь – не проживешь! Знаете, есть такая детская считалочка, на спряжение или на склонение, не помню уж как там: я иду по ковру, ты идешь, пока врешь, он идет, пока врет… Га-га-га-га…
Видимо, сознание, что они крепко, со всех сторон обложили Ларионова, вернуло ему душевное спокойствие. И дистония улеглась.
Понимая, что я задаю ему дурацкий вопрос, я все-таки не смогла удержаться:
– Скажите, Шкурдюк, а может быть, лучше вам пойти в прокуратуру и рассказать все как было? Это повлечет гораздо меньшие последствия, чем то, что вы заварили…
Шкурдюк вывязал из своих толстых узловатых пальцев замысловатый фигурный кукиш и доброжелательно предложил:
– Накось, выкуси…
Выкусить это было невозможно.
Шкурдюк покачал головой сострадательно и сказал:
– Мы ему с самого начала предлагали: давай закончим по-хорошему! А он все упирался, понт свой козлиный давил. Вот, пусть теперь попляшет, пусть знает: первый раз прощается, второй запрещается, а на третий навсегда закрывает ворота. Га-га-га…
Я вздохнула и сказала примирительно:
– Ладно. Шкурдюк, хватит. Нам бессмысленно говорить об этом, мы явно не договоримся. Скажите мне, вы женаты?
Шкурдюк обрадовался:
– Бог миловал! Зачем мне жениться? Сейчас настоящему мужику жениться нет резона. Все, что можно хорошего от бабы получить, она и без женитьбы тебе даст…
– А кто ж эта женщина была с вами в такси? Шкурдюк оборвал резко смех, как топором отрубил, наклонился ко мне через стол и сказал отчетливо:
– Никакой бабы с нами не было! Нечего выдумывать!
Я встала и сказала:
– Спасибо за катание на «Энтерпрайзе». Мы еще с вами, безусловно, увидимся. Вы идете, пока врете…
Из парка я мчалась в прокуратуру на такси – так не терпелось мне сказать следователю Бурмистрову, что я думаю о Шкурдюке. Я не сомневалась: он меня поймет. Я смогу объяснить ему то, что не может сказать о себе Ларионов, он как– никак участник драки. Я скажу ему все, что я думаю о соблюдении достоинства, о пределах обороны человеческой чести, я скажу ему…
– …Не жмите мне на сердечные клапаны, Ирина Сергеевна, – сухо улыбнулся Бурмистров. – Вот, взгляните, в протоколе фиолетовым по белому ясно написано: «Ларионов нанес дважды удары тяжелым тупым предметом в лицо Шкурдюку, после чего приемом силовой рукопашной борьбы перебросил через себя Чагина, выбившего головой витрину радиомагазина…»
– Каким еще тяжелым тупым предметом? – насторожилась я.
– А у нас все, что не нож. – тяжелый тупой предмет, – снисходительно пояснил Бурмистров. – Кулак тоже тяжелый предмет. Экспертиза судит по характеру повреждений… Так о какой еще там обороне вы ведете разговоры?
Он улыбнулся, глядя на меня, но улыбка у него была не ехидная и не добродушная, не веселая и не злая – она у него была дрессированная. По незримой команде растягивались бледные полоски губ, обнажая ряд ровных зубов с золотой коронкой сбоку, и эта улыбка не имела отношения ни к настроению, ни к теме разговора, а включалась скорее в его синюю форму с петлицами и зелеными кантами. Когда улыбка изнашивалась, он получал ее вместе с новым кителем на вещевом складе.
– Простите. Николай Степанович, мне захотелось вас спросить: а как бы вы сами поступили на месте Ларионова? Вы нарядный, с букетиком в руках собираетесь в гости или, пуще того, вы с дамой – и какой-то пьяница плюет вам в лицо?
Он насупился и провел рукой по своей тщательно организованной прическе – волосы были выращены в длинную косу на правой стороне головы и бережно разложены волосяной попонкой на гладком куполе плеши. Получался канцелярски-служивый оселедец.
– Я хочу вам напомнить, Ирина Сергеевна, что следственный кабинет не место для строительства беспочвенных гипотез…
– А все-таки? Ведь в жизни всякое может случиться… – напирала я.
– Со мной подобного случиться не может! – отрезал Бурмистров. – Я этого не допущу! Такая ситуация для меня – вещь исключенная!..
От нахлынувшего возбуждения волосики на его макушке растрепались. Я механически подумала, что ему уже давно пора отрезать оселедец и стать нормальным лысым. А может быть, он думает, что все принимают его протезную прическу за настоящие волосы? Может, он уверен, что такая ситуация – быть лысым – для него вещь исключенная?
– Я не понимаю, как вы можете не допустить этого, – сказала я тихо. – Инициатива всегда у хулигана. Или вы утерлись бы тихо? И молча ушли?
Бурмистров наконец рассердился.
– Мне кажется, что вы задаете эти бессмысленные вопросы только для того, чтобы уверить меня в существовании каких-то мифических плевков! Вы хотите затвердить у меня в сознании и в уголовном деле эти несуществовавшие, никем не засвидетельствованные плевки, чтобы вместо реальных обстоятельств и правовых норм мы стали на путь рассуждений об оскорбленных достоинствах, поруганных честях и моральных травмах!
Я смотрела на него и удивлялась: у него не было лица, только металлическая оправа очков на костяной подставочке носа.
– Николай Степанович, а разве закон не стоит на охране достоинства, чести, морали? Разве нет статей в кодексе, которые бы обеспечивали человеку на улице их неприкосновенность?
– Есть! – сердито ответил Бурмистров. – Но человек, который забрасывает в витрину обидчиков своего достоинства, сокрушая попутно морды и телевизоры, нуждается не в защите, а в обуздании! Тоже мне – кавалергардские сатисфакции! Уж если вы так заступаетесь за этого Ларионова, потрудитесь ответить: почему же Ларионов, если бы я даже поверил, что они первыми обидели его, не дал оскорбителю пощечину? А ринулся убивать их?
Действительно, почему? Я представила себе, как Ларионов, утершись, перекладывает в левую руку букет, с правой стягивает перчатку и коротким несильным движением наносит демонстративный жест бесчестия Шкурдюку, секунданты которого – Чагин с Поручиковым – уже включились в дуэль с отбитой бутылкой наперевес… Зрелище, наверное, было бы столь же анекдотическое, как и маловероятное.
– Николай Степанович, мне очень жаль, но пощечины вышли из употребления навсегда. Вы когда-нибудь видели или, может быть, слышали, чтобы мерзавцу дали пощечину? Лично знакомому вам мерзавцу? Не в кино, не в книге? А в жизни? – спросила я, не его спросила, а себя.
– А нет нужды, – успокоившись, сообщил Бурмистров. – Есть милиция, прокуратура, суд. Наконец, существует общественность. А размахивать руками, как бог на душу положит, возбраняется. Нельзя этого делать. У нас суды Линча не в почете. Закон за подобные самосуды строго спрашивает…
– Наверное, закон не может предусмотреть всех жизненных сложностей, – осторожно заметила я. – Ньютон был человек неглупый, резонно говорил: при изучении наук примеры не менее поучительны, чем правила…
– А что же поучительного в нашем примере? Вы хотите, чтобы я, беспристрастный служитель закона, только из-за того, что вы, красивая женщина и корреспондентка, проявляете повышенный интерес, к этому Ларионову, наплевал на показания трех потерпевших, заключение судмедэкспертизы и трех посторонних свидетелей? Вы этого хотите?
Ему нравилось, как он говорит. Тембр голоса, формулировки, он наверняка мечтает стать прокурором и выступать в суде.
– Нет, я не хочу, чтобы вы наплевали на что бы то ни было. Мне не нравятся плюющиеся люди. Мне кажется, что трех посторонних свидетелей, которые видели драку, мало…
– Мало? А что вам еще нужно?
– Эти свидетели видели только драку, а не повод, вызвавший ее…
– А кто же видел все с самого начала?
– Таксист. Шофер, уехавший с места происшествия…
– Прекрасно, – кивнул Бурмистров и взял со стола ручку. – Записываю. Номер его машины, фамилию. Что вы еще о нем знаете?
Я покачала головой:
– Ничего не знаю. Я хочу, чтобы вы нашли его…
– Ах, вот как! И много у вас еще подобных указаний для меня?
– Нет. Нужно допросить старуху, продавщицу цветов, она стояла около самой машины и все видела…
– Слушаюсь! Еще? – спросил он, я видела, как у него багровеет кожа на лысине, я боялась, что этот неопрятный пух вспыхнет от раскаляющего Бурмистрова гнева. Но мне уже некуда было отступать.
– Надо разыскать спутницу Шкурдюка и Чагина.
С ними была девушка, ее зовут Рита. Она после драки бесследно исчезла, в милиции ее уже не было. Она пропала не случайно…
– Ага! – крякнул Бурмистров. – Звучит внушительно. А главное, легко исполнимо. В нашем городе живет, наверное, не больше пары тысяч Рит. Ведь нетрудно проверить, кто из них был в машине со Шкурдюком. Но это неважно. У вас все?
– Пока все, – сказала я обреченно, догадываясь, что сделала все возможное, чтобы навредить Ларионову.
– А теперь послушайте меня. Вы отдаете себе отчет в том, что ваше поведение – вопиющая бестактность на грани наглости?
– Почему? – поразилась я.
– Вы, козыряя своим удостоверением, приходите ко мне, опытному работнику, и поучаете меня, кого надо допрашивать, кого искать, кого наказывать…
– Разве я вас поучала? Я просила вас…
– Вот именно! – вознесся он серо-синим облаком надо мной. – Вы хотите заранее обвинить меня в тенденциозности и необъективности! А я, к вашему сведению, еще сегодня утром послал в таксопарки запрос с просьбой откликнуться шоферу, участвовавшему в инциденте…
– Я вас не хочу ни в чем обвинять! Я просто боюсь, что энергия искреннего заблуждения уведет вас очень далеко…
– Ага, понятно! Как раньше говорили: ваше дело – восемь, когда надо, спросим! И не учите меня жить и работать! Вы для этого еще вполне молоды! Так что идите и не мешайте мне работать…
Я катастрофически опаздывала. И хоть на посту не оказалось Церберуни – я пулей пролетела от входа до лифта и рысью мчалась по коридору, – но пяти минут мне все-таки не хватило. Ворвалась в репортерскую, а Сережка Егоров благословил:
– Ну-ка, бегом к главному! Звонил недавно, разыскивал…
– Что сказал ему?
– Мол, ты где-то здесь бродишь. Не то в машбюро пошла, не то в буфет… Он велел сразу явиться. Ты нигде не прокололась?
– Вроде бы нет. Во всяком случае, пока не знаю…
– Давай газуй тогда быстрее…
Главный говорил по телефону. Он вообще любил говорить в нашем присутствии по телефону, поскольку так уж выходило, что беседовал он по этому красивому белому аппарату только с начальственными персонами. И разговаривал он так непринужденно-товарищески с невидимыми нам собеседниками, так государственно– озабоченно, с легким вздохом и еле заметной усмешкой, что нам, не имеющим доступа к этому телефону, был очевиден привычно тяжелый груз ответственности, разложенный поровну между главным и его абонентами, и ощутимо было всесилье их власти, данной этой ответственностью, и виден масштаб дел, которые обсуждались по этому телефону, – всегда спокойно-дружески, доверительно, с ясным пониманием, что громадье этих проблем не решить суетясь, азартно горячась, задышливо волнуясь.
Главный ни с кем по телефону не ругается, он и нас не ругает, а зловеще журит и грозно-ласково жучит. Этот тон соответствует его внешности – величественного седовласого красавца, донжуира и успешливого ходока по бабам…
– Ты, Полтева, чем занимаешься? – спросил он меня, договорившись по телефону увидеться с кем-то завтра на активе.
– Сдала в секретариат статью о новой коллекции Дома моделей, – нерешительно ответила я. И добавила для внушительности: – А сейчас пишу статью о проблемах молодежного театра…
– Молодежного театра? – прищурился он и усмехнулся. – А мне показалось, что тебя сейчас больше волнуют проблемы юридические. Следственные, так сказать…
Что-то больно екнуло в груди, и меня охватил страх – беспричинный, панический, будто я сделала что-то ужасно постыдное, и эта стыдобушка выплыла на общественный погляд и публичное мое посрамление.
– Ну, ты что молчишь? – Убеждаясь в справедливости своих подозрений, главный чугунел от обиды. – Ты что в прокуратуре делала?
– Я хотела выяснить судьбу одного человека, – сплетающимся языком пробормотала я.
– Какого человека? – Главный говорил тоном и словами, которыми, по моим представлениям, и должен говорить следователь, – при всех обстоятельствах у него звучало все убедительнее, чем невнятное блекотание Бурмистрова. – Кто этот человек?
– Кто человек? – переспросила я и подумала, что мне никогда не объяснить ему, кто такой Ларионов, какое он имеет отношение ко мне и почему я им занимаюсь. – Человек этот штурман, приезжий, приличный человек. И влип…
– А кто тебе поручал ходатайствовать за него? – наливался пенящимся гневом, как пивом, главный. – Ты понимаешь, что всех нас подводишь?
– Почему? – запоздало возмутилась я. – Я ходила туда вовсе не от имени газеты…
– Вот это ты брось! От своего имени ты бы там с дворником говорила, а не со следователем по делу! И нечего фигурировать званием корреспондента газеты! Если я еще раз хоть что-то подобное узнаю, ты у меня, Ирина Прекрасная, в два счета вылетишь в корректоры! И не забывай никогда, что у тебя свое имя есть дома на кухне, а в любом учреждении ты представитель органа печати!
– Хорошо, не буду забывать, – покорно кивнула я. – У меня к вам просьба…
– Слушаю…
– Вы не можете сами поинтересоваться судьбой этого дела у следователя Бурмистрова?
– В этом нет никакой необходимости. Бурмистров – опытный специалист и объективный человек…
– Понятно, – кивнула я. – Тогда разрешите мне взять интервью у Барабанова… Он посмотрел на меня с сочувствием:
– Ты, наверное, с ума сошла…
О, великое кошмарное празднество Труса! Я ехала на свидание к Ларионову и чувствовала, что весь мой организм отравлен ядом страха. Меня снедал стыд за это позорное самочувствие, но ничего не могла я с собой поделать – тошнило просто, как с похмелья. Всасывающая пустота под ложечкой, и сердечный ритм – как рваная перфорация.
Глупость, конечно, но главный меня напугал. Я знала, что, если он захочет, вышибить ему меня со службы ничего не стоит, не такой уж я незаменимый работник редакции. А работой своей – какая там она ни пустяковая – я очень дорожила. А теперь, когда Витечка ушел от нас преодолевать с Гейл Шиихи свой кризис, моя микроскопическая журналистика – единственный источник кормежки для нас всех.
Я стыдилась своего страха, а пыталась уговорить себя, что стыжусь за поведение главного. Так было морально легче, и ненависть к своей физиологии, не подчиняющейся соображениям о собственном достоинстве, становилась меньше.
Страх и стыд можно уговорить, как разбаловавшегося ребенка.
И поэтому решила позвонить Чагину. Скажу, чтобы они угомонились, а я по-хорошему постараюсь уговорить Ларионова. Кончать надо это дело. Иначе они походя оторвут приличному мужику голову. А если я буду и дальше путаться у них под ногами – отшвырнут пинком. Или наступят.
Когда следователь Бурмистров еще не понял, что я пришла защищать Ларионова, он широко раскладывал на столе бумаги из папки, и на милицейском протоколе опроса Чагина я рассмотрела телефон. Их там было два номера, но один был прикрыт верхним листом. А второй я разглядела хорошо. Неизвестно только, служебный или домашний?
А, неважно! Или сейчас, или вечером, или завтра я застану его по этому номеру и постараюсь прекратить эту историю. И поймала себя на мысли, что ни на секунду не сомневаюсь: если Чагин со своей гопой попросит Бурмистрова не очень сильно наказывать Ларионова, то следователь, безусловно, прислушается.
Сошла с троллейбуса и рядом с остановкой увидела пустую телефонную будку. Вот и позвоню прямо сейчас, нечего откладывать. Я шарила по карманам, в кошельке в поисках двушки, не нашла и опустила в щель гривенник.
В трубке металлически-сочно чвакнуло, и женский голос ответил:
– Слушаю…
Гривенник нырнул в щель, и я попросила:
– Позовите, пожалуйста, Владимира Петровича…
– Слушаю вас… Говорите…
– Владимира Петровича…
– Я вас слушаю… Говорите…
Реле не замкнулось, соединения не произошло, меня там не слышали, но я знала, что у меня больше нет монет, и кричала в микрофон, надеясь преодолеть электронное упрямство машины:
– Владимир Петрович мне нужен…
– Алло… Алло… Вы чего молчите?..
Как мне дать знать, что я не молчу, а кричу? Что это меня просто не слышат? Может быть, действительно рубль, если он даже давно устарел, и не бумажный, а металлический и называется гривенник, может, он не соединяет?
А на том конце провода женский голос окреп и налился яростью:
– Ты чего там дышишь? Ты что молчишь, гадина? Ты думаешь, я не знаю, кто звонит? Грязная тварь!.. Сколько раз тебе говорили, чтобы ты номер этот забыла? Если ты, мерзкая подстилка, еще раз позвонишь сюда, я тебе морду разобью… Дрянь подзаборная!.. Потаскуха!..
Ту-ту-ту-ту-ту… Я обескураженно держала трубку в руках, не замечая, что ухо у меня не озябло, а горит огнем.
Господи боже мой, это кто, я – подстилка мерзкая? Я – подзаборная дрянь?
Что это меня сегодня волтузят непрерывно? И хотелось бы узнать – за что? И когда это мне говорили, чтобы я этот номер забыла? И откуда известно, что это звоню я?
Ба-ба-ба-ба! Это же не со мной говорили! То есть со мной, но принимали там меня за кого-то другого! За другую. И эта другая, видимо, сильно достала женщину на чагинском телефоне. Вряд ли его секретарша имеет полномочия с кем бы то ни было разговаривать так по телефону. Значит, жена. Очень интересно…
Меня охватило чисто женское сплетническое возбуждение. Я чувствовала, что неожиданно и совершенно случайно получила какую-то очень важную для меня информацию.
– А вы, однако, увлеклись разговором… – услышала я голос Ларионова за спиной.
Оглянулась, а он, улыбаясь, показал мне глазами на телефонную трубку, которую я все еще держала в руках.
– Да, хорошо поговорили, душевно, – кивнула я, повесила трубку на рычаг и вышла из будки. – Я с женой Чагина говорила…
– Чагина-а? – поразился Ларионов. – Почему? Почему вы с ней говорили?
– Потому что она сняла трубку, – честно разъяснила я. – Она приняла меня за какую-то другую женщину, видимо, подругу своего замечательного супруга, и чудовищно лаяла меня… Я не знаю, кого она так поливала, но и она не узнает, кому это все досталось…
Как всегда напористо и не спеша, Ларионов спокойно сообщил:
– Я думаю, что она чесала так строго Риту…
– Кого? Риту?
– Ну, да! Ту самую девицу, которая была с ними в машине, а потом скоропостижно исчезла…
– Почему вы решили?
– Я думаю, что само по себе ее присутствие в этой компании недозволенно. Она никак не должна фигурировать в скандале, иначе зачем им надо дружно врать, что никакой женщины с ними не было. И, кстати говоря, лишать себя еще одного свидетеля…
– Вон, оказывается, какой вы Шерлок Холмс, – протянула я недоверчиво. – А может быть, это девушка Шкурдюка? Или Поручикова?
– Шкурдюка – не может. Нет необходимости ее скрывать: Шкурдюк – свободный, холостой мужчина, тротуарный ковбой, с кем хочет, с тем и хороводится. А Поручикова – может… Но только он весь махонький, незаметный, сизо-серый, такая шикарная девица не для него… Это скорее калибр жизнелюба Чагина…
– Вы хотите сказать, что чагинская жена знает об этой девушке? – спросила я. – То есть, попав в скандал, они быстро сплавили девушку, чтобы не открывать второй фронт в тылу у Чагина?
– Ну конечно! – засмеялся Ларионов. – Это же так понятно… Он дома раньше засветился своими походами «налево», а с женой лишнего ссориться неохота, там есть папанька грозный. Если рассердить сильно, может через себя кинуть хуже, чем я…
– Вон, оказывается, какой расклад мы имеем. – Я вдруг обнаружила, что страх, терзавший меня, как боль, бесследно исчез. – А как вы относитесь к тому, чтобы поохотиться в их угодьях?
– В каком смысле? – не понял Ларионов.
– Они все время врут. И почему-то так выходит, что это грязное лганье все принимают как правду. Может быть, надо попробовать заставить их силой сказать какую-то правду?
– Есть только одна такая сила – страх, – пожал плечами Ларионов. – Страх, что может неожиданно всплыть какая-то другая, гораздо более неприятная правда.
– Поехали на стадион, – схватила я Ларионова за рукав и потащила к остановке. – Ничего он мне не сделает… Побоится…
– Кто? Чагин?..
– Я о своем главном говорю… Побоится он связываться с Барабановым… Судя по разговорам, Барабанов может и его нашлепать чувствительно…
Такие лабиринты коридоров и залов для укрепления здоровья и развития физической культуры скрыты, оказывается, под трибунами стадиона! Я шла, как кладоискатель по недостоверной карте, – справлялась у встречных, рассматривала загадочные таблички, читала непонятные надписи на указателях, и во всей этой круговерти переходов, круто изломанных поворотов, пробросов по лестницам вверх и вниз, в освещенных пожарными табло тупиках я никак не могла уловить ни намека на связь с внешней архитектурой стадиона, на пустой трибуне которого остался ждать меня Ларионов.
Казалось, что проектировщики специально запутали всю внутреннюю планировку, исходя из непреложной мысли: кому надо, тот знает где здесь что, а кто не знает, тому и делать тут нечего. И людей было маловато. Если бы не доносились из-за перегородок и дверей тугие шлепки мячей, гулкие хлесткие удары и раскатистый звон «блинов» брошенной на помост штанги, можно было бы подумать, что сейчас глубокая ночь, а натрудившиеся за день физкультурники давно разошлись по домам, забыв выключить люминесцентное освещение в бесконечных пустых коридорах.
