Текст книги "Заметки на полях жизни (СИ)"

Автор книги: Георгий Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Как там дальше разрешился конфликт, не помню. Думаю, что мирно. Учли, наверное, ситуацию, простили на первый раз, забрали нагревательный прибор и ушли. Не помню, как он вообще выглядел этот прибор. Тогда многие пользовались ими, прятали на свой страх и риск. Времена были послевоенные крутые, могли быть и серьёзные неприятности.

Помню ещё, как вернули радиоприёмник. Во время войны все радиоприемники обязаны были сдать на хранение – понятно вражеский голос можно было услышать. Тогда не было FM и УКВ. Но зато были "короткие" волны, значит, можно было прослушать, что не надо. Приемник оказался не тот, да и не работал. Не помню, куда он потом исчез.

Младший сын у соседей был моего возраста. Кажется, его звали Женя. Мы часто с ним играли. Я бывал у него в гостях. Его мать Мария Павловна (?) симпатичная блондинка, относилась ко мне вполне дружелюбно.

Еще был у соседей старший брат Рем. Его я не помню. Помню только, что он оказался замешанным в каком-то бандитском преступлении – было совершено убийство женщины с целью ограбления квартиры. Поговаривали, что это банда "Черная кошка". Недавно по телевизору прошел сериал про "Черную кошку". Был ли Рэм в той самой банде, или нет, теперь уже кто расскажет... Короче, он сел в тюрьму, повидимому, надолго. Помню, приходила девушка к соседям, плакала, как понял, его невеста.

Что было дальше с этой семьей – не знаю. Её дальнейшая судьба мне не известна. Контакт с ней прекратился, как только мы переехали на другую квартиру, что "дали" моему отцу "от работы". Мы переехали на 14-ю Парковую улицу, что около Измайловского парка. Там у нас уже было две комнаты в квартире без всяких там соседей. Это было так необычно. Дом был четырёхэтажный, одноподъездный. Такими домами тогда была застроена вся 14-ая Паковая улица. Говорят, что все эти небольшие дома строили пленные немцы. Сейчас все эти дома "снесены" и на их месте стоят современные многоэтажные панельные дома. Потом я вернусь к этому периоду жизни.

А пока, наша школа по Большой Калужской улице на противоположной стороне от дома. Иду сначала по левой стороне, той же, где и дом. Иду каждое утро, с портфельчиком, метров четыреста – пятьсот, перехожу на другую сторону, и немного углубившись во дворы, оказываюсь перед воротами своей первой «нормальной» школы. Обычное кирпичное четырехэтажное здание, небольшой двор. Школа, кажется, номер 16.

Школу плохо помню. Там я проучился четыре или пять классов, а может быть и все шесть. Чёрная деревянная парта на двоих, откидная слегка наклоненная крышка, как продолжение поверхности парты – для письма, внизу полка для учебников, портфеля – ранцев тогда не было. В центре парты дырка для чернильницы. Чернильницы – "Невыливайки", приносили с собой. Отличное чьё-то изобретение: небольшой цилиндрический стаканчик из керамики (пластмассы, стекла), размером примерно четыре на три см (высоты, диаметра), края плавно по всей окружности загибаются во внутрь в виде опрокинутого конуса. Таким образом, если залить в такую чернильницу чернила через этот конус, то вылиться наружу они уже не смогут, растекаясь по внутренней стенке чернильницы, никак не попадая в узкое горлышко опрокинутого вниз конуса, что по центру стаканчика.

Ручка для письма – деревянная палочка, на конце обхваченная металлическим пояском, куда вставлялось стальное "пёрышко". Пёрышко на конце имело раздвоенный тонкий кончик, с которого стекало немного набранных чернил. Окунул ручку с пёрышком в чернильницу и можешь пять– семь слов написать подряд. Если постараться больше задержать чернил на перышке, запросто можно было поставить кляксу в тетрадке. Но, конечно, бывали и особые ручки – из пластмассы, резные деревянные, наборные из пластмассовых колечек – это уже был предмет особого шика. Кстати, все ученические тетрадки, что до сих пор, на удивление, остались неизменными – зелёненькие, самые дешёвые, по 12 страниц – во всех в них обязательно присутствовала "промокашка", такой рыхлый листок бумаги, хорошо впитывавший чернила.

Да, вот ещё что – эти стальные перышки были очень разнообразными: для тонкого письма, для более толстых линий, позволявшие писать с более сильным нажимом, с меньшим, – из белого металла, из жёлтого, различались по форме.... . В портфельчике всегда имелось по несколько запасных пёрышек.

Ещё запомнилось дружное соревнование, кто лучше заполирует до блеска мелкую монетку на каменном подоконнике. Этим занимались на переменке в коридоре, прижав монету одним пальцем, лучше, для большего нажима, двумя – полировать, полировать... Долго полировать. Несколько дней иногда. Полированная поверхность получалась идеально зеркальной.

Каких-либо других воспоминаний о той школе, да и об учителях, у меня не осталось. Наверное, я был учеником не ахти каким. Много пропускал по болезни, наверное, поэтому. А может быть, просто был лентяем. Наверное, и то и другое. Теперь уже, у кого спросишь, да лучше и не надо.

Директор школы – мужчина. Помню, еще был в классе отличник, Вечно его ставили в пример... Больше, как ни пытаюсь, ничего не могу вспомнить о школе и своей учёбе в ней. Как то даже странно. Да вот ещё что, кажется, была у школы своя котельная, Зимой топили. Во дворе – гора угля. Теперь уже точно всё. Если что вспомню, потом припишу. Ящик воспоминаний о первой половине учёбы в школе, в моей голове, исчерпан.

Два года ( или уже три?) назад захотелось навестить свои пенаты. Доехал на метро до «Октябрьской», троллейбус «четверка»... И вот я около того самого дома. Задираю голову вверх – балкончик овалом опоясывает кухонную дверь всё на том же восьмом этаже. Рядом та самая «триумфальная», пардон – «Академическая», парадная арка, в глубине которой особняк бывшего президиума Академии наук – на фронтоне арки написано по-прежнему «Президиум Академии наук СССР». Хочу пройти во двор дома. Не могу. Всюду все блокировано для входа железными калитками с замками. Только для жильцов дома – у каждого, надо думать, персональный ключ. Наконец нахожу одну единственную открытую калитку для входа. Ладно. Вхожу. Ноги сами меня несут к моему подъезду. Ну конечно, замок, на парадной двери, как полагается. Снова ладно. Посмотрю окрестности. Ничего не узнаю. Весь двор буквально заставлен дорогими иномарками машин. Ну да, Ленинский проспект. Престижное место. Хочу выйти в примыкающий ко двору сквер, где мы бывало... Не могу. Сквер изолирован от двора металлическим забором. Но где то должна быть калитка. Жильцы же, как то проходят в сквер. К тому же раньше, это вообще, по существу, была часть двора . Ладно, всё более раздражаясь, начинаю поиски этой Калитки. Дом довольно длинный, Иду вдоль забора. Вдоль забора плотный строй машин. Приходится учитывать их присутствие, всё время вздрагивая от включаемых сигнализаций . Невольно подумал: из окна наверняка уже нервный владелец щелкает затвором (шутка). глядя на этого странного человека, что то вынюхивающего около его «Мерса». Но нет, он перешёл дальше к другой машине.. . Ладно, короче, дверь найдена. Ура! Обычная железная дверь, такая, как в квартиру. Ну, как я не догадался заранее – заперта . Ну понятно, выход со двора может быть только у жителей этого «придворового» дома. Вход во двор – одна калитка выделена для общего пользования в порядке исключения, не запирается – мало ли гости там к кому... А вот выход в придворовый сквер, это уж будьте любезны.

Ну что мне было делать? Конечно, я понимал – этот большой сквер, где мы резвились когда-то пацанами, плавно переходит в Нескучный сад, и уж там огородить его длинным забором было бы уж чересчур смело, даже для обладателей Мерседесов, поэтому они, жители, огородили его от разных пришельцев на ближних подступах ко двору. Можно было снова выйти со двора и окольными путями попасть сначала в Нескучный сад, а из него уже в мой сквер. Вот так я и стоял довольно долго в нерешительности, крутя в голове что предпринять. И тут мне повезло. Сзади меня возник довольно молодой мужчина, скорее можно сказать парень, лет эдак 20 – 25, явно имеющий отношение к Вольво, что стояла около этой калитки. Он подошел ко мне и, ничего не говоря, остановился рядом. Был он скромно, по-спортивному, одет и выглядел вполне дружелюбно. Он спокойно ждал объяснений, что делает здесь около его машины и этой двери – калитки, этот, судя по его странному поведению, явно чужак. Я коротенько объяснил ему мою ситуацию, что-то вроде того, что вот мол раньше, да, господи, каких-то 70 лет назад, я жил в этом доме, с тех пор ни разу здесь не был и вот хотел, понятно, глупо все это выглядит, навестить, так сказать, провести ревизию воспоминаний, выяснить что мне приснилось, а что было на самом деле. Да, конечно, старческие причуды.. . Ну, в общем, в таком духе.

Да и вот, говорю ему, дверь– калитка на замке, а как быть мне с ключом, которого у меня, как не было 75 лет назад, так и нет.

Молодой человек, не перебивая меня, выслушал. Выслушав, неожиданно рассвирепел. – Суки! Я так и знал, что будут проблемы с этой чёртовой калиткой! Как можно так делать! Скоро, суки собственные задницы будут запирать на замок, чтобы их дерьмо кто-нибудь не присвоил! – Я вас понимаю – это уже ко мне, – Конечно, ключ сделаем сейчас. Он полез в машину – да машина, в самом деле, была с ним знакома. Вытащил откуда – то из нее ключ, обычный ключ от входной квартирной двери, и быстро открыл калитку.

Я поблагодарил и направился было воспользоваться открывшейся (в прямом смысле слова) выходом на "волю".

– А скажите, пожалуйста, – вежливый товарищ, подумал я, – скажите, что в 45-м 46-м годах, здесь не было забора? И что ... в сквер можно было запросто пройти?

– Да тогда вообще было мало заборов в стране. Мало что надо было охранять. Наверное, поэтому. Другое дело заборы особого назначения. Ну, это уже не относится к скверам и дворам. Парень проявлял искренний интерес. Понятно, для него 70 лет, это – как до нашей эры. Мне некуда было торопиться, к тому же парень становился и для меня интересным.

– Да, тогда не только заборов, но и машин было мало. Ну да, конечно, мне отец рассказывал, что тогда машины были в основном те, что после фронта списывали. Виллисы, Студебеккеры ... Отец всю войну прошел, за "баранкой", так и до Варшавы дошел. Дальше контузия. Списали. После войны продолжал шоферить. Сначала в колхозе. Потом перебрались... Так вы в этом доме, говорите, жили в те годы. Надо же. А вот скажите, мне здесь один говорил, что в этом доме жил Карандаш. Ну знаете, первый наш самый знаменитый клоун.

– Да, точно. Вон в том подъезде. Третий, кажется. Четвертый, да, четвертый. Да, да знаменитая "Клякса" – черный скотч-терьер. Он всегда с ним выступал. Редкая тогда была порода.

– И что у него была уже в те годы какая то легковая машина?

Чувствовалось, что мой "ключник" был большим любителем машин.

– Да у него был трофейный "Опель– кадет" Кто то ему подарил, с фронта приволок. Это с нее мы сразу после войны начали делать свой знаменитый Москвич 401. Точная копия опеля.

– Да я знаю, это сейчас большой раритет. Говорили, что Карандаш" попал в опасную немилость властей.

– Кстати, его фамилия Румянцев. Был кумиром тех лет. Популярность была в народе громадная. Сейчас он уже подзабыт. А тогда его злободневные шуточки шли в народ – вы слышали, Карандаш– то вчера на представлении в цирке такое сказанул... . И вот одна такая шуточка чуть было не посадила его на нары...

– Это что за шутка?

– Однажды он вытащил на арену большой мешок с картошкой. Сел на него и сидит. Ну, здесь по ходу, напарник ему и говорит " что ты сидишь на мешке с картошкой, садись вон кресло удобное". Что то в этом роде. А он: "Подумаешь, я сижу на картошке. Сейчас вся страна на одной картошке сидит". Понятно, за такую шутку можно было в те годы и на лесоповал загреметь. Но пронесло. Несколько месяцев его не было видно, потом опять появился на арене. Но шуточек уже острых не было. И популярность его стала падать...

Потом мой новый "полузнакомый" долго, с явным интересом, расспрашивал о тех давних временах. Я был для него в качестве неожиданно возникшего "динозавра". Он был уверен, что они вымерли. А тут один сам пришел. Ключ ему даже дал от калитки.

Но мне уже хотелось побыстрее воспользоваться открывшимся выходом в сквер моего детства. Я еще раз поблагодарил его.

– Да, что вы, что вы. Не стоит благодарности. Это вы извините, что эти суки теперь готовы все запереть. Мне отец говорил,... да он умер, "Сынок, жизнь счас такая, смотри, не скурвись", я запомнил. Уже давно умер. Да, раны стали открываться. Много пришлось работать после войны. Нас трое. Еще брат у меня и сестра. Я старший. Ну, мне тоже пришлось после девятого. – автоправа и по стопам папани. За баранку. Помните песню "Крепче за баранку держись шофер..., чтобы не пришлось в семье плакать"

– А когда же на такую дорогую тачку удалось заработать?– осторожно полюбопытствовал я

– Да нет, я шофер по найму. Живу здесь недалеко. Хозяйка звонит. Я приезжаю. Вот вызвала. Приехал. Счас позвоню, скажу задержался, пробки. Да нет, окна у неё не во двор – заметил он беспечно.

Сквер оказался никак не похожим на тот, что в моих воспоминаниях. Всё такое ухоженное, расчищенное. Вот овраг. Тот самый. Это же овражек, оказывается всего лишь. А тогда зимой с него не всякий мог на лыжах. А иногда одну крутую лыжню поливали водой и отчаянные смельчаки – на коньках. Конечно, если девочки были поблизости.

Коньки продавались отдельно от ботинок – лезвие конька под стальной пластинкой. Не помню что-то про ботинки. Мы во дворе катались так: коньки прикрепляли к валенкам веревкой. . Затягивали её деревянной палочкой, там, где носок, чтобы потуже. И вперед! Конечно, надо было не забывать про палочку, что притягивала конек к валенку. Да нет, нормально катались. Никто не роптал. Все были довольны.

В ходу были коньки трех типов. "Норвежки", это те, что беговые, длинные такие, "Канады" – это хоккейного типа, "Стрелки" – почти не закругленные впереди. Ну, это вообще, только по хорошему льду. Где ж его взять. Обычно были в ходу универсальные "Канады".

Позднее, года через два, мне купили, я хорошо катался на коньках, настоящие "норвежки", гоночные, как тогда говорили. Я любил гонять на коньках, особенно по ледяным дорожкам парка Горького. Тогда заливали льдом весь парк, все дорожки, проходы, скверы, площади парка. Весь парк Горького – сплошной рай для любителей покататься на коньках. Понятно, бесплатно. Вообще я не помню, чтобы в те годы что то было платно, кроме, конечно, магазинов. Но катание в парке, это уже было позднее, не сразу после войны. Где то в конце сороковых – начале пятидесятых. В парке музыка, хорошо освещено, много народа на коньках. Без коньков зимой, там тогда нечего было делать. Небольшие буфетики. Пирожки с картошкой или с яйцом и капустой. Очень всё вкусное. Горячий чай. Скамеечки, можно отдохнуть. Других "культурных" развлечений у нас не было.

Да вот еще что вспомнил, коньки мне заточили в мастерской, где точили тогда коньки самой Марии Исаковой! Конькобежный кумир тех лет. Я этим очень гордился, и все это знали. Теперь почему то о ней забыли. А это была наша первая чемпионка мира в первые послевоенные годы. Гордость нашей страны.

Отвлекся. Сквер. Вот тот арочный мостик. Вот здесь были раскуроченные ящики с минералами из музея. Сейчас все очень аккуратно, отреставрировано. Красный кирпич мостика пламенеет на солнце. Я сфотографировал. Есть фотография в Контакте.

А вот и та громадная лиственница, что помнит всё про нас. Стоит, как ни в чём не бывало. Подошел, как к старой знакомой. Сказал просто без высокопарных слов и интонаций, не громко, но внятно: " Привет, Вот и я. Знаю, что помнила и ждала. Я тоже". Дерево молча кивнула в знак согласия. Для этого по вершине пробежал легкий ветерок. Понятное дело, за столько лет не подружится с ним. Я обнял мощный заскорузлый ствол, раскинув руки, как мог широко, не обхватив и половины ствола. И тут я почувствовал пальцами левой руки нечто неприсущее дереву. Я обошёл дерево и увидел доску, прибитую к стволу. Небольшая такая доска, прибитая вертикально. От нее тянулись какие то полусгнившие верёвки. Как я это сразу не заметил. Мне всё стало понятно, зачем я здесь. Я принялся отдирать эту старую доску. Зачем её прибыли, для каких "радостей"? Ржавые гвозди не поддавались. Но я, в конце концов, всё-таки оторвал доску. Бросил на землю, недалеко, чтобы с вершины дерева было видно. Из тех дырок, что были сделаны гвоздями, выкатились небольшие слезинки смолы.

Вот теперь можно возвращаться. Бодро крикнув: "Ну, я пошел, мне пора. Да, конечно, ещё встретимся. Не стоит благодарности за доску. Понятно, что дай Бог, и тебе тоже".

У меня есть фото, даже несколько, этого дерева. Надо будет тоже выложить "В контакте". Хотя, здесь особый случай. Необходима уверенность, что это будет правильно понято. Лиственницей, понятно.

Да, вот ещё что из этого куска воспоминаний. Хотел было зайти в тот самый Минералогический музей. Он здесь же за тем овражком, о котором я выше упоминал. Музей оказался на реставрации. Он у меня в плане. Интересно посмотреть экспозицию. Может кто-нибудь из служащих что то помнит о тех послевоенных временах. Да нет, пожалуй, интервал времени не позволяет. Слишком уж. Но может, есть фото, какие-то материалы, рассказывающие историю музея. Я бы полюбопытствовал, с удовольствием.

Если что вспомню интересного из тех лет, дополню. Сюда впечатаю.

Перечитал. Длинновато и сумбурно. Начал было редактировать. Передумал.

Зачем выкладываю в интернете? Всё изложенное сугубо личное и потому наверняка малоинтересно для других. Есть, впрочем, тайная надежда – кто-нибудь отзовется из тех, кто причастен к тем годам и тем обстоятельствам. Хотя...