Текст книги "Заметки на полях жизни (СИ)"

Автор книги: Георгий Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

А еще по ленд-лизу – шикарные кожаные теплые пальто, кожаные на меху куртки, и, совсем для нас необычные, кожаные маски на меху, которые при сильном морозе и особенно ветре, надевались на лицо, только небольшие прорези для глаз и для носа.

Запомнились темные очки пилотского типа (может быть и для мотоциклиста бы подошли) с прямыми стеклами прямо перед глазом и сбоку на матерчатой "перекладинке" с завязками сзади. Они хорошо защищали глаза от низкого яркого солнца весной.

Летом вокруг бескрайняя тундра, болотистая и просматриваемая на предельно далекое до горизонта расстояние. Воздух чистый, прозрачный, особенно, когда солнце, полярный день, не поймешь, день или ночь. А если с биноклем, становилось досадно, что Земля круглая и горизонт так четок, что вполне можно было бы подробно рассмотреть, и что там за ним. Но особенно рассматривать было и нечего. Вокруг за территорией экспедиции, однообразная зеленая бархатистая поверхность, чем то напоминающая папье-маше, гудящая комарами и гнусом, последний пострашнее любого комара. Кругом болотца от подтаивающей вечной мерзлоты, полярные березки такие крошечные в низинках, где ветер не так продувает. Эти березки больше напоминают кустарники. с крошечными игрушечными кругленькими листочками. Как десятикопеечные монетки, только не жёлтые, а зелёные. Вот вспоминаю детство, когда у меня деревья были маленькими. Вспомнился талантливый фильм с Юрием Никулиным «Когда деревья были большими»...

На короткое время вокруг зацветали маки, еще какие-то цветы, потом была пора белых пушистых комочков-кисточек, такие пушинки легко разлетающиеся по ветру.... Из под ног часто взлетали перепелки, бекасы, какие то мелкие птички, кулики. Куда не пойдешь, под ногами хлюпающий проваливающийся мох.

Всё наше хозяйство располагалось на берегу речки Малая Хета. Конечно, она была не судоходна и мелка. Но рыбу кое-кто в ней ловил. Не помню, чтобы особенно это было заметно по нашей еде.

Зимой, в темное полугодие, в полярную ночь, все заметало снегом, Ранней весной, когда полярное солнце мечется туда-сюда вдоль горизонта, все вокруг неестественно бело. Часто небо затягивают облака, и тогда моросящий дождик может идти несколько суток – всё становится уныло серым. Некоторое время, в середине зимы, солнце совсем не всходило, тогда дизельные движки работали по расписанию «нормальных» суток, скупо освещая, то, что необходимо.

Зимой, помню, пока еще было не совсем беспросветно, возникал один из геологов, заядлый охотник. И тогда у нас бывал пир горой, белоснежные куропатки... Они налетали огромными стаями, иногда такая стая опускалась недалеко от нас, и тогда можно было добыть их десяток– другой.

Бывало, нас навещали кочевые ненцы с оленями. Катали на санях – нартах. Длинные палки – хорей назывались, на конце костяной шарик. Этим хореем ненцы погоняли и управляли упряжкой оленей. Думаю, такие визиты сопровождались полезным обменом. Для нас важно было получить от них свежую оленину.

Цинга. Постоянные разговоры про цингу. Что-то пили от нее. Запомнился вкус сырой картошки. На всех подоконниках ряд разнокалиберных банок-склянок с водой и пророщенными луковицами. Но это ближе к весне. Даёшь зеленый лук! А вот морошки не помню, чтобы была. Хотя как-будто должна была быть в тех краях. Вообще ягоды никак не отметились в памяти.

Летом, в подтаявших небольших откосах берега Малой Хетты, иногда обнаруживали себя кости мамонтов, редко обломки бивня. В экспедиции был умелец, точил для желающих на токарном станке мундштуки. Тогда, в те годы, мундштук для сигареты, это норма. Это потом стали «голую» сигарету прямо в рот. Позднее, я видел, как в мундштук и папиросы вставляли, Ну это, наверное, для особого шика, если уж мундштук был особенный. Наверное, мода такая была. Один такой мундштук из слонового бивня, выточенный экспедиционным умельцем, где-то еще у меня хранится. Прокуренный такой весь, с оленьим орнаментом. Есть подозрение, что его использовали вместо курительной трубки, так он «закурен».

Понятно, что территория самой экспедиции безжалостно разрушена, перерыта, кругом болотца от растаявшей потревоженной вечной мерзлоты. Чем ярче солнце, те больше эти болотца, домики постоянно кренятся то в одну, то в другую сторону, подпираются брусками, железными трубами, отходами от буровой. Вокруг валяются брошенные компрессоры, заглохшие электродвижки, разный строительный мусор. Известная проблема с утилизацией мусора в Арктике – незначительный почвенный покров не дает возможность заглубить мусор и другие отходы, а производство значительных камер-пустот в вечной мерзлоте – это серьезная техническая задача.

Главные помещения – это дирекция и там, где хранится керн – кернохранилище, образцы породы, извлеченные из ствола скважины, такие круглые цилиндрики и на глаз, малоинтересные. Глины, песчаники, известняки...

И вот более 40 лет спустя, мне представилась возможность побывать в своих «пенатах». Я, будучи в командировке в Дудинке и Норильске, что расположены относительно недалеко от места, где бурилась Малохетская разведочная скважина, «организовал» для нужд сбора геологического материала вертолет Ми8. Поначалу речь шла только о визуальном облете территории.

Пилот, понятия не имел, что это за Усть – Енисейской экспедиция, и где она вонезапамятные времена базировалась. Для молодого пилота, 1945 год, когда экспедиция, завершив бурение скважины на Малохетской структуре, переместилась в другой район, был легендарно древним. С 1945 года, там не ступала нога человека в буквальном смысле этого слова. Мне пришлось показывать ему траекторию полета по карте. Мы вышли на речку Малая Хетта, и дальше на небольшой высоте – 200-300 метров, пошли вдоль нее. Наконец, мы увидели характерные остатки былой деятельности: полуразрушенные бараки, мусор, ржавый трактор... Пилот поначалу сразу запротестовал с посадкой. Дело было летом, болотистый грунт, опасно садиться, затянет в трясину, можно не взлететь. Наконец я уговорил пилота все-таки подобрать местечко для посадки, тем более рядом проявился приличный плоский бугор. Пилот оказался опытным и рисковым. Вообще, мне много пришлось полетать в Арктике. Пилоты малой авиации в Арктике – это по настоящему виртуозы своего дела и люди особого закаленного характера. Как-нибудь, напишу о моих встречах с ними отдельно.

Мы аккуратно сели, но пилот не выключил двигатель, и вертолет придавил грунт не полным весом. На всякий случай.

Я выбрался из вертолета, работающие лопасти сразу буквально выдули меня, как только я спрыгнул на топкую мягкую землю, и мощная струя воздушного потока от работающего винта плавно вынесла меня подальше от него.

И вот я двинулся на "расследование" того, что осталось от былой жизни. Это походило на вторжение в другой мир. Кругом следы человеческой деятельности, но видно, что людей здесь не было уже очень давно, и, по всей видимости, не будет ещё долго. Все неплохо сохранилось. Все-таки Арктика хорошо консервирует следы жизнедеятельности. Бесконечно длинная зимняя стужа и кратковременное лето, с редким моросящим дождиком. Никаких тебе ураганов, гроз, землетрясений, цунами, резких быстрых перепадов температур, оттепелей, заморозков...

Пилот просил не задерживаться – ситуация нестандартная, поди знай...Он явно нервничал. Второй пилот, замечу здесь, не вмешивался в наш разговор и во все время полета молчал, явно неодобрительно.

Оглянувшись, я быстро направился к большому приземистому бараку, явно похожему на кернохранилище. Двери не было, не было и сохраненного керна, этой главной ценности, ради чего бурится скважина, это тот фактический материал, подлежащий детальному изучению в лабораториях на "Большой земле". Разбросаны были только кое-какие остатки керна, видимо не представлявшие никакой ценности, или может быть были проблемы с транспортом. Я подобрал несколько образцов, бросил их в полотняную сумку, что захватил с собой. Зачем? Чтобы было не стыдно перед пилотом, что рисково посадил вертолет, не зря – "вот тот самый керн, что нужен для понимания дальнейших поисковых работ на нефть и газ на севере Красноярского края".

Но меня, конечно, занимал не мифический керн, а попытка найти тот дом, ту комнатку, где мы с папой и мамой жили в те года.

И потом, я же написал выше – именно здесь родилась моя сестра, Светлана. Подумать только её малая Родина. Такая необычная, некоторые сказали бы – как это романтично! Каких-либо особых воспоминаний в связи с рождением сестры у меня не осталось. Надо думать, меня это как-то не потрясло и не особенно осложнило мою жизнь, за что надо сказать спасибо моей маме.

Я без особых усилий нашел этот барак, где жили сотрудники экспедиции – приземистый покосившийся, без дверей и стекол в окошках. Пошел по темному коридору, Вот по описаниям родителей, справа как будто, наша комната. Вошел. Комната, двойные дощатые стенки, между ними, для теплоизоляции, что вроде щебня, песка, местами торчит какой-то мох. Да совпадает с рассказами родителей, наверное, метров 14-16. Направо, кухонька, метров 5-6. Печка, две чугунные конфорки. Теперь не могу вспомнить, как там было с вытяжкой. Трубы над бараком я не заметил.

Стою. Оглядываюсь. Стараюсь вспомнить всё, что могу вспомнить. Всё, что слышал в рассказах родителей. Жду чего то. Медлю. Но нет. Тушина. Вот уж истинно, мертвая. Я сюда стремился попасть, С таким трудом сюда выбрался, всеми правдами и неправдами. И вот Ничего такого.

Странное чувство овладело мною. Здесь я, пяти – семилетний мальчик, бегал, здесь играл, здесь жил, и все это много-много лет назад. И вот теперь я здесь, я вышел из того самого мальчика. Но нет, мы не узнали друг друга. Необычное чувство. Но оно быстро улетучилось, Ну было, ну прошло. Стало понятно, что я пытаюсь воссоздать в себе некие флюиды воспоминаний, которых практически не осталось. Воссоздать некое мистическое ощущение былого себя на этом месте не получалось.

Я пошел к выходу, не оборачиваясь. Снова по мрачному ветхому коридору барака. Подумал некстати, вот где снимать фильм с привидениями... Заторопился. Вышел наружу, на свет. Заморосил, пока я был в бараке, слабый дождик. Убыстряя шаг, лавируя между железными и разными другими остатками былой деятельности людей, трудившихся здесь когда-то в далекие, теперь ставшими легендарными, годы, перепрыгивая с кочки на кочку, побежал к вертолету. Вот уже и заждавшийся меня пилот, вижу, укоризненно и нервно машет мне рукой за стеклом кабины.

Вскоре я был в Дудинке, а затем в Норильске. Закончилась моя одиссея в собственное детство.

Позднее, когда я вернулся в Москву, я рассказал отцу о моей поездке в то место, где он трудился в те лихие годы. Но он, к моему удивлению, как-то неохотно и вяло все это обсуждал. И я почему-то тоже не стал расспрашивать о подробностях той жизни. И вот теперь многое забылось. Сейчас уже ни отца, ни матери, нет в живых и расспросить о тех годах, что теперь вдруг стали для меня интересными, не у кого. Все действующие лица из той эпохи мертвы. Мертва и та эпоха, а может быть еще и теплится где то...

Вот думаю, что напрасно, я слетал туда спустя 40 лет. Я смешал истинные более чем 70-ти летние нынешние воспоминания тех далеких лет своего детства с более реальными поздними, когда я посетил эти места. И теперь, сложно разъединить, воспоминания 70-ти летние, 40-летние и, наконец, 30-ти летние, отделяющие сегодняшний день от того момента, когда вертолёт выгрузил меня на одичавший пустырь заброшенной стоянки экспедиции. А если добавить сюда поздние разговоры родителей и их друзей о тех днях...

Тем не менее, что вспомнил, то вспомнил. И не всё ли теперь равно, каково происхождение этих воспоминаний.

Странно подумать, я "Последний из Могикан" моей семьи, который, хоть и не из когорты действующих лиц, но может поделиться своими запоздалыми воспоминаниями, малолетнего наблюдателя событий такого далёкого непростого времени.

3. Послевоенное

Лето 1945 года. Наша семья в Москве. Большая Калужская улица, ныне Ленинский проспект. Восьмиэтажный кирпичный дом. Мы на восьмом этаже. Рядом парадная арка с надписью "Президиум Академии наук СССР". За аркой, в глубине ухоженного сквера желтый старинный "антикварный" особняк в три этажа дворцового стиля.

Здесь не могу удержаться, пока не забыл – только что прочитал в интернете -несколько сведений об этом здании. В далёком ХVII столетии его построил Федор Демидов (знаем про жуткую историю затопленной Невьянской башни), затем этот дворец купил ещё более знаменитый другой Фёдор – граф Орлов. Кстати, территория нынешнего Нескучного сада, примыкающего к дворцу, была составной частью обширного поместья Федора Орлова, спускавшегося к Москва реке – явное благоволение к графу со стороны Екатерины Великой. Позднее его приобрёл император Николай I для своей жены, и потому в истории закрепилось за этим зданием название (по имени жены императора) «Александрийский дворец». Есть неподтверждённое сведение, что в этом старинном дворце заночевал однажды, в одну из 36 своих «московских» ночей, Наполеон, когда, на свою беду, вошёл в Москву в 1812 году. В наше время, после революции, в начале двадцатых там был «Музей мебельного мастерства», известный по роману «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова (эпизод поиска одного из «бриллиантовых» стульев). И, наконец, в 1936 году в этот дворец переезжает из Ленинграда Президиум Академии наук СССР, тогда и появилась на фронтоне парадной арки соответствующая надпись. Что там, сейчас, я не знаю. Что то казённое. Известно, нынешний Президиум Академии наук России находится в другом, современном, тоже по своему знаменитом, здании, называемым «мозгами» Академии благодаря оригинальному бронзовеющему сооружению на крыше. Впрочем, в этом бывшем дворце, что то старого Президиума, похоже, осталось.

Но вернусь к началу повествования. В нашем доме, по расположению похожем на квадратную скобку, обращенную во двор, пять (а может быть и шесть, что-то не запомнил) подъездов. Все подъезды выходят во двор. Просторный заасфальтированный двор. Заборчик, или что-то похожее на него, и дальше большой усаженный деревьями и кустарниками сквер, плавно переходящий за небольшим неглубоким оврагом в Нескучный сад. Наверное, до войны это действительно был приличный сквер, как это полагается в столичном городе. Но летом 45-го, когда мы вернулись, нас встретил одичавший заброшенный пустырь, заросший кустарниками и травой. Несколько деревьев было срублено.

Но! По-прежнему непоколебимо, почти в середине сквера, продолжала стоять огромная запомнившаяся мне лиственница. Обхватить её ствол можно было лишь двум крупным мужчинам. Да и то... Лиственницу было видно отовсюду.

Да, вот ещё что – значительная часть пустыря была раскопана под огороды. Картошка. Дворы в Москве тоже работали "для фронта, для победы", подкармливая москвичей. Как там распределялась земля среди жителей дома, не знаю. Наверное, как то это регламентировалось, сейчас, поди – знай. Тогда я не интересовался этими "мелочами". Огороды просуществовали недолго. Сразу после войны их "закрыли". Весной 46-го я не помню, чтобы кто-то копал.

Пустырь плавно переходил дальше в заросший диким кустарником вышеупомянутый овраг, за которым правее был красивый когда то, а тогда совершенно обшарпанный, из красного кирпича мостик. Наверное, в былое время здесь протекал ручей. Левее, за оврагом – жёлтое старинной постройки одноэтажное здание. Здесь до войны был музей, точнее два музея – палеонтологический, вход с левого торца здания, и минералогический – вход с правого торца. Эти музеи до сих пор на прежнем месте. Однако тогда, в 45-м, оба были основательно заколочены. Но самое привлекательное для нас пацанов, было то, что под мостом, через овраг, были в больших ящиках заколочены многочисленные экспонаты минералогического музея. Всё это было загорожено железными решётками. Однако, здоровенные дыры в решётках, разваливающиеся ящики и полное отсутствие охраны, позволяли нам таскать оттуда разные разноцветные блестящие камушки. Помню красивую большую пластину слюды, кажется мусковита, которую я удачно вытащил из очередного раскуроченного ящика. Много разных минералов было рассыпано в кучах. Всё-таки, мы, помню, побаивались "изучать" минералогию таким образом. Ходили слухи, что кто-то попался на этом деле. Милиция нагрянула, кого-то задержали. Думаю, что основные, наиболее ценные экспонаты из минералогического музея, всё-таки вывезли в более надежное место. Здесь, под мостом в спешке сгрудили минералы, имеющие аналоги в музее, может быть из запасников. Впрочем, может быть и не так. Возможно, кто-то, более серьёзный, по-взрослому, здесь поработал до нас. Кто-то раскурочил же железные толстые прутья решеток, взломал когда-то добротные ящики...

Особым успехом у нас, пацанов, было найти кристаллы горного хрусталя. Такие красивые шестигранные заострённые столбики, эдакая блестящая игра природы в геометрию. Запомнился дымчатый большой кристалл мориона. Долго он у меня хранился. Потом потерялся во времени. Где то существует, наверное, кочуя в пространстве. Может быть, стоит у кого-то на столе, вспоминая, как я его вытаскивал из ящика.

Запомнил. Раздолбанный ящик, дыра в разломанной доске, засовываю глубоко руку внутрь ящика. Шарю там туда-сюда, нащупываю среди какой-то трухи нечто стоящее, тащу. С трудом, обдирая руку о края дырки, вытаскиваю большой холщёвый свёрток, разворачиваю – и там большой сантиметров 10-12 идеальной формы дымчатый кристалл горного хрусталя. Потом мне сказали – морион. Сразу мне было предложено поменять его на не менее красивый кусок яшмы. Но я не стал. Мне морион сразу понравился. Он долго был со мной. Я даже советовался с ним, учить или не учить арифметику. Это когда я поступил осенью 45-го в "настоящий" Первый класс.

Так вот, за овражком и мостиком, дальше, основательно подзаросший Нескучный сад полого спускался к Москва-реке, и, если пойти направо по набережной можно было попасть в Парк Горького.

Во дворе мы вечерами жгли костры и бросали в них несгоревшие шашки от салютов. Иногда кто-то из пацанов торжественно выкладывал из карманов где-то добытые винтовочные или пистолетные патроны. Это было особым развлечением: бросить горстку таких патронов в костер и быстро всем врассыпную и ждать когда начнет «палить». На моей памяти никого как-будто не задела шальная пуля. Но рассказывали, что где то в соседнем дворе были пострадавшие.

Вообще, во дворе ребята проводили все свободное от учёбы время. Играли в разные игры. "Ножички". Двое или трое ножичком – перочинным или заострённым кухонным, очерчивали круг. Делили его на равные части для каждого игрока. И по очереди бросали нож в землю, чтобы он вонзился, и по наклону отрезали, присоединяя себе новое "владение". И так, пока нож не воткнется в землю. Тогда очередь переходила к другому игроку. Проигравшим считался тот, чья урезанная территория становилась такой малой, что он не мог на ней устоять на одной ноге.

Еще была игра в "козла". Прочерчивали на земле черту. Тот, что "водил", становился спиной к черте и нагибался вперед, упираясь руками в колени. Сзади с разбегу перепрыгивали через него, отталкиваясь от его спины руками, что то вроде опорного прыжка в спортивной гимнастике. Дальше, тот, что "водил", переходил туда, где приземлился первый прыгнувший через него. Теперь, следующему приходилось прыгать через него с более дальнего расстояния, не переступая черту. И так до тех пор, пока очередной "прыгальщик" не сможет из-за дальности водящего через него перепрыгнуть, собьёт его в прыжке,. . Тогда этот неудачник становился "водящим".

Были и другие игры. Подбрасывали мячик, разбегались, кто-то ловил, пытался попасть в другого игрока.. Недавно узнал, что это была известная повсюду игра и называлась "штандер".

Были и что-то вроде казаков разбойников. Была и лапта – ну это все знают. Эту старинную русскую забаву "слямзили" американцы и назвали "бейсболом".

Да, вот еще было увлечение. Тряпичный мячик, так, комок тряпок, иногда со свинцовым утяжелителем. Надо было подбрасывать подвернутой внутрь щиколоткой ноги вверх таким образом, чтобы этот тряпичный комочек не падал на землю. Кто дольше, тот и победитель.

Вот подумал. Не было в те годы ни телевидения, ни тем более интернета. И вся наша пацанья жизнь проходила по дворам. Там кипели страсти-мордасти. Там выковывались характеры и определялись дальнейшие судьбы.

Помню еще выставку трофейной немецкой техники в парке Горького. Крутились вокруг немецких танков, длинноствольных пушек... Но особых воспоминаний об этой выстави почему то не осталось.

Особое воспоминание. Репродуктор на стене. Тётя Фаня у нас в гостях. Середина дня. Папа на работе. Мама, я. Тихий разговор женщин. Вдруг они замирают, и я слышу хорошо знакомый баритон диктора об объявлении нами войны Японии.

Тётя тяжко вздыхает, "Боже мой, опять война... Я думала, что всё уже закончилось... неужели опять все сначала...". Тревожное молчание. И так страдальчески и безнадёжно это было сказано, что мне это запало в памяти.

У нас коммунальная квартира. Две комнаты – у соседей – муж, жена и два сына. И мы – в одной комнате – папа, мама, сестра и я. Так метров, наверное, 14-15. Помню дерматиновый черный диван с высокой, такой же дерматиновой спинкой на всю длину с полочкой сверху. Наше окно выходит на Большую Калужскую улицу (ныне Ленинский проспект). Моя кровать справа от окна вдоль стены. На стене бархатный тёмно-зелёный коврик, похожий на скатерть, с золоченым выпуклым по всему коврику рисунком. Что-то вроде растительного орнамента по всей его поверхности. Коврик по всей длине кровати. Кровать обычная, железная с никелированными набалдашниками на углах спинок кровати. Коврик хорошо запомнился видимо потому, что я в те годы часто болел, и лежа в кровати, подолгу разглядывал эти золотые витиеватые лианы по всей его поверхности. Рассматривая их, прослеживая взглядом весь маршрут рисунка, что-то воображая, мечтая, двигался мысленно по этой золотой лиане. Моя задача была, проведя взглядом по всей длине золотой лианы, вернутся к исходной точке. Коврик, наверное, всё-таки это была праздничная скатерть. Как она оказалась у нас, не знаю. Кто-то подарил из родственников? Наверное, от дяди Паши и тёти Фани. О них я расскажу позже. Здесь скажу лишь, что дядя Паша, Павел Викторович, был высокий красавец, с небольшой окладистой бородкой, наверное, лет пятьдесят. Он сочинял детские стихотворные сказки. Иногда читал их мне. Они были рукописные, на тонкой желтоватой бумаге, карандашом. Мне они очень нравились. Он дарил их мне. Как я теперь хотел бы почитать их. К сожалению, ничего не осталось.. В нашей семье фигура Павла Викторовича была окутана какой то тайной. Как то однажды я услышал тихий разговор о его дворянском происхождении, о его каких то приключениях. Говорили, что у него два высших образования. Всё это представлялось мне нечто загадочным. В воздухе витала тихая тайна. Судя по всему, это был очень талантливый человек с богатой жизненной биографией. Совершенно нереализованной.

Он со своей женой Фаней (не помню её отчества), ютились вдвоем в маленькой комнатке при сыроваренном заводе в Москве. Эта комнатка, я был у них однажды в гостях с мамой, поразила меня жутко неприятным резким запахом сыроварного производства. Теперь мне понятно, что это было, по-видимому, какое то подсобное помещение при заводе, которое они занимали, так как он работал на этом заводе. Поразили также очень уж тесные "просторы" комнатки, – две узкие железные кровати и между ними небольшой колченогий столик со стулом. За занавеской в торце комнаты, а она такая узкая была, – что то вроде места для одежды. Мы расселись на кроватях друг против друга, и пили чай с бубликами. Взрослые что то горячо обсуждали. О чём – не помню. Помню, дядя Паша горячо убеждал маму , о чём – не помню, да скорее я и не прислушивался. Я тянул маму скорее домой, запах сыроварения был нестерпимым. Боже мой, я сейчас думаю, как они бедные там жили... . Потом дядя Паша долго не появлялся у нас в гостях. Больше я его не видел. Я однажды спросил у мамы: "Что дядя Паша к нам не приходит, да и тетя Фаня тоже?" Мама объяснила мне, что именно не помню. Позднее я узнал, что дядя Паша повесился на спинке своей железной кровати...

В те годы я много болел. Несколько раз воспалением лёгких, чуть не умер. Антибиотиков тогда, понятно, еще не было. Впрочем, говорят, пенициллин уже где-то появился. Одновременно у меня обнаружился ревмокардит, разговоры про порок сердца, разные другие детские болезни, корь, ещё что то, как же без них я мог. Да, воспаления лёгких, одно за другим... Такая вот долгая «болезная» полоса у меня пошла.

Помню женщину врача, что мною занималась. Очень, наверное, была толковым врачом, такая деловитая, не терпела многословия. Постоянно в гимнастерке. На войне была врачом в санитарном поезде, курсировавшим с передовой в тыл и обратно. Такой вот "челнок" тех лет. В тыл с ранеными для лечения, на фронт – за новым "раненным пополнением". (Здесь, замечу, теперь мне уже не отделить собственные воспоминания, от того, что услышал в разные годы от мамы). Да, так вот – санитарный поезд или, как тогда говорили – "состав", когда шел с фронта, "состоял" из раненных. Страшный сгусток страданий и жизненных неопределённостей, так и представляешь – тёмный шлейф боли тянущийся за его неспешным движением на восток (вспомнились русские землепроходцы, которые когда то "шли встреч солнцу", пока не дошли до Тихоокеанского упора. И вот снова на восток...

Так вот этот поезд иногда шел неделю, другую, уступая составам, что двигались на запад с солдатами и вооружением. Далеко не всех раненых удавалось довести до тыловых больниц. Далеко не всех. Один раз санитарный поезд попал под бомбежку. Тут мало кому удалось выжить. Моей "докторше" повезло, осталась живой, но потеряла всех, кого везла лечить... Была ли у нее семья, не знаю. Меня она лечила с каким то "остервенением". Да, это то слово! Мама говорила, что я ей кого-то напоминал. Она перепробовала на мне весь нехитрый арсенал тогдашних лекарств. И я каждый раз чудом выздоравливал. Её стараниями она добилась от поликлиники, где она работала, чтобы мне выдали путевку в санаторий в Мацесту, что около Сочи, для лечения ревмокардита – разного рода целебные ванны, сероводородные, кажется,– запомнился этот противный запах тухлых яиц. Ещё воспоминание: на "ванны" нас возили на автобусе всей группой больных детей. И вот одна песня особо запомнилась, мы её пели в автобусе по пути на ванны с особым рвением. "Гимн демократической молодежи" – " Дети разных народов, мы мечтою о мире живём...", и припев после каждого куплета – здесь мы в азарте чуть не срывали голоса: " эту песню не задушишь, не убьёшь, не убьёшь, не убьёшь!". Сейчас эта песня уже забыта, а тогда была очень популярна.

Мне повезло с врачом, конечно. Соседка говорила моей маме, что наша участковая очень "сильный врач". Её все знают.

Сейчас я думаю, что моя "врачиха", работая после войны, как бы восполняла потери своих раненых, которых она теряла от полустанка к полустанку, в том страшном санитарном поезде, где она была "Военврачом", так это называли тогда.

Подтянутая, с гладко причёсанными русыми волосами, приятным, хотя немного сероватым лицом, с большими карими глазами. Морщины вокруг глаз, на лбу. Среднего возраста. Сейчас я думаю, что она была молода, но рано "повзрослела" в санитарном поезде за четыре года "постоянной прописки" в нем.

Я подолгу разглядывал ее, пока она о чем-то шепталась с мой мамой, поглядывая в мою сторону. Конечно, от меня не могло ускользнуть меняющееся выражения её лица, с тревожного на ласковое, когда я попадал в поле её зрения.

Но, как её звать, я и тогда не знал. Как то за ненадобностью.

Когда мы переехали на 14-ую Парковую улицу, мама, еще долго перезванивалась с нею. Она поступила на какие то курсы, связанные с повышением квалификации. Я слышал разговор, что ей пригодился богатый опыт моего лечения в качестве материала для диссертации. Может быть, это была шутка? Так это или нет, теперь уже не у кого спросить, ни мамы, ни папы давно уже нет в живых. Но совершенно очевидно, что я обязан ей жизнью. В те годы вылечиться и от менее сложных болезней было проблематично. Наверное, да что, наверное – наверняка, уже нет и её, вот уж поистине "железной леди", из той когорты людей, что выковывались в те годы на железном ветру испытаний, порывы которого не смогли их не только никуда "унести", даже сдвинуть с места, которое они выбрали для себя. Поди знай, есть ли сейчас такие? Конечно, есть, не может быть иначе. Просто их пока не видно, не их время сейчас. Наверное.

Однако вернемся к нашей квартире.

Соседняя с нами по коммуналке семья – из относительно привилегированного "слоя" бюрократической номенклатуры. Глава семьи, как помнится, по фамилии Климкин, приносит периодически с работы продуктовые пайки. Были такие пайки для избранных в то "справедливое" время. Что делать, если благ на всех не хватает, то не пропадать же добру. Какие там были деликатесы! Помню, были длинные батоны из белого хлеба, красная и иногда черная икра, крабы в знаменитых консервах "снатка", еще разное такое... . Но особенно меня потрясали белые батоны. Мама меня старалась не пускать на кухню, когда у соседей появлялся этот паек.

Но надо отдать должное соседям, они тоже старались не козырять этими пайками и как то стыдливо прятали их от нас. Но нет, не то что прятали, но старались не использовать их "прилюдно". Кухня то общая, коммунальная – два столика, газовая железная плита с металлическими краниками, вбок влево-вправо. За окном балкончик дугой, маленький. Не помню, чтобы он хотя бы раз открывался, всё-таки последний, восьмой этаж старого кирпичного здания, "поди-знай", да и зачем его открывать, что там на нём потеряли? Возможно, дверь на балкон вообще была заколочена. За ненадобностью.

Несколько странных воспоминаний. Вот впервые увидел мыло для лица белого цвета. Почему то запомнилось удивление от цвета и нежного запаха. Это у соседей в ванной осталось – в пайке было. Забыли забрать в комнаты. Попробовал втайне немного помылить руки. Много пены и приятный запах. Быстро смыл, подул на мыло, чтобы подсушить, могли "застукать".

И ещё. Тогда нельзя было пользоваться нагревательными приборами. Строжайше! Экономия электричества. Ходили периодически по квартирам комиссии, проверяли. Вот такая комиссия однажды нагрянула к нам – "Есть нагревательные приборы?" – кто то из родителей, – "нет, у нас нет". Я услышал – о святая простота – " как нет, вон там, в шкафу, под одеялами.."