Текст книги "Пункт назначения – Москва. Фронтовой дневник военного врача. 1941–1942"

Автор книги: Генрих Хаапе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 12
Пророчество старого дровосека

Из сибирской тундры навстречу нам медленно двигалась зима, заставлявшая дни становиться все короче. С момента начала операции «Барбаросса» мы уже потеряли два с половиной часа дневного света утром, да и вечером темнело на три с половиной часа раньше. Ночи были неприятно холодными и сырыми. Когда можно было избежать этого, мы уже не ночевали под открытым небом, а пытались устроиться на ночлег в русских деревнях, невзирая даже на то, что деревенские избы буквально кишели вшами и клопами. Но отступающий противник уступал нам свой теплый ночлег крайне неохотно, и он доставался нам дорогой ценой. Собственно говоря, на ожесточенное сопротивление русских мы наталкивались только тогда, когда в вечерние часы хотели выбить их из какой-нибудь деревни. Тогда иваны сражались как львы за право провести ночь рядом с большой теплой русской печью, а не в чистом поле под холодным мерцанием звезд.

Мы отчаянно надеялись взять Москву, прежде чем ледяное дыхание зимы распространит свое смертоносное господство на все немецкое войско и на все живое вокруг.

Шум боя за город Белый разбудил нас еще до того, как раздался сигнал побудки. Вскоре мы уже снова выступили маршем. Батальон все еще продолжал преследовать по пятам отступавшего противника. Мы находились на марше еще совсем недолго, когда заметили вражеское танковое подразделение, которое поспешно скрылось от нас в раскинувшемся перед нами лесном массиве. Как рассказали жители деревни, час тому назад через их деревню прошла русская пехота. Наши бойцы захватили в качестве трофея два исправных вражеских танка, оставшиеся без горючего. Вскоре мы вышли к автодороге на Ржев и с радостью узнали, что товарищам из нашей дивизии наконец удалось прорваться под Белым и что теперь вся дивизия преследует разгромленные части противника.

Вечером нам снова пришлось выбивать русские подразделения из деревни, в которой мы собирались переночевать. Жители деревни остались в одной половине деревни, а мы заняли другую. Красноармейцы уже успели хорошенько натопить те избы, в которых позднее разместился наш батальон.

На следующий день противник укрепил несколько деревень, лежавших на нашем пути, возведя вокруг них оборонительные позиции и подтянув свежие силы. Однако наши атаки, проводимые по одной и той же схеме, всегда приносили успех. Мы брали деревню под обстрел с фронта, а наши штурмовые группы обходили ее справа и слева и потом нападали с флангов или с тыла. Всякий раз часть русских пыталась спастись бегством и заражала своей паникой тех красноармейцев, которые продолжали стойко держать оборону. Используя такую тактику, мы наносили противнику большие потери при минимальных потерях с нашей стороны.

Действуя подобным образом, 5 октября мы захватили пять деревень и до глубокой ночи преследовали противника. При этом батальон очень сильно растянулся. Я со своими людьми присоединился к 10-й роте под командованием Больски, которая находилась в резерве. Уже было 11 часов вечера, и мы маршировали в полной темноте, чтобы присоединиться к остальным частям батальона.

Целый день мы не ели ничего существенного. Несмотря на постоянные стычки, батальон продвинулся за день почти на сорок километров. Ночь была холодной. Чтобы согреться, мы слезли с лошадей и шли пешком. Неожиданно в отблесках света горевшей вдали деревушки мы заметили что-то зловеще чернеющее на обочине. Своими очертаниями это немного напоминало пушку, только снизу у него тускло мерцал красноватый огонек. Я схватил Больски за руку.

– Что это такое? – спросил я.

– Я тоже не знаю! Странно, да? – ответил Больски.

– Эй – пароль? – громко крикнули мы.

В ответ – тишина.

Взяв на изготовку свои автоматы и приготовив гранаты, мы осторожно начали подкрадываться к темному объекту. Вдали в небо взлетело несколько сигнальных ракет. В их слабом свете мы рассмотрели очертания двух лошадей и полевой кухни. Это была полевая кухня нашего батальона! Но рядом с ней не было видно ни одного человека. Один из бойцов из роты Больски приподнял крышку котла, и до нас донесся восхитительный запах фасоли, лука и мяса. Да, но куда же подевались наши повара? Не было видно ни убитых, ни каких-либо следов борьбы. Мы начали громко звать нашего повара по имени. В кустах раздался шорох, и оттуда выползли с перепачканными глиной лицами наш повар и трое его помощников. Даже обычно никогда не унывающий помощник повара Земмельмайер из Кёльна присмирел.

– Что, черт побери, с вами случилось? – спросил Больски. – Мы уже подумали, что русские забрали вас с собой! Ну, скажите же, ради бога, хоть что-нибудь! Почему вы дезертировали, бросив свою полевую кухню на произвол судьбы?

Постепенно повар снова обрел дар речи:

– С нашей полевой кухней мы направлялись на командный пункт батальона, когда из темноты к нам вышло около тридцати солдат. Конечно, мы подумали, что это наши. Но когда они с пустыми котелками окружили кухню, мы поняли, что это русские. В этот же самый момент и они увидели, что мы немцы. Они все сразу бросились врассыпную, и… мы тоже убежали!

– Даже не сказав вам adieu?[51]51
  Прощай (фр.).


[Закрыть] – сохраняя серьезное выражение лица, спросил Больски, в то время как вся рота разразилась громким хохотом.

– Ну ладно, подходите ближе, ребята, славно, что вы опять здесь! Я страшно голоден! А вы, герр доктор?

– Как волк!

Каждый получил по полному котелку густого фасолевого супа с мясом и луком. Суп был просто объедение. Мы благодарили Небеса за то, что русские оказались такими боязливыми, когда натолкнулись на нашу полевую кухню. Трудно даже представить себе, что мы могли лишиться нашего славного повара и такой вкусной еды…

К полуночи мы нагнали наш батальон. Он остановился на хуторе недалеко от большой деревни. Голодные солдаты получили свой ужин, и потом почти весь батальон устроился на ночлег в большом сарае, наполовину заполненном сеном и соломой.

– Хорошо, что Нойхофф остановился здесь, а не попытался устроиться на ночлег в деревне! – сказал Маленький Беккер, когда мы зарылись в сено. – В деревне полно иванов, и у них ноги замерзли точно так же, как и у нас самих. Наверняка была бы настоящая бойня за теплые квартиры!

Лежавший рядом с нами Нойхофф не произнес ни слова в ответ. Он мгновенно заснул. Было заметно, что тяготы боев и маршей даются ему тяжелее, чем нам, молодым. Кроме того, на нем, как командире батальона, лежал тяжелый груз ответственности.

Беккер оказался прав. В деревне остановилась на ночлег крупная воинская часть русских, на ближнем краю деревни они даже успели вырыть окопы и траншеи и подготовить оборонительные позиции. Но основная масса вражеских сил разместилась на ночлег у самого выезда из деревни и спешно ушла из нее за полчаса до рассвета. Последние арьергарды русских покидали деревню как раз в тот момент, когда наши подразделения входили в нее с двух разных сторон. Очевидно, русские очень спешили отойти поближе к Москве. Мы могли это понять. Они должны были чувствовать себя очень неуютно, так как наши танковые дивизии и моторизованные пехотные соединения уже были далеко у них за спиной и с неослабевающей силой наступали на города Зубцов, Старица и Калинин.

На следующий день ближе к вечеру мы вышли к действующей государственной (совхозной) молочной ферме и на несколько минут задержались там. Каждый выпил столько молока, сколько смог, наелся вдоволь свежего творога с солдатским хлебом и прихватил с собой несколько головок сыра.

– Угощайтесь, друзья! – набив сыром полный рот, сказал Больски. – Все бесплатно! За все платит дедушка Сталин!

Вокруг нас собрались русские работники фермы и с улыбкой наблюдали за тем, как мы с аппетитом уплетали их продукцию. Крамер сухо заметил:

– Вы только посмотрите, здесь в Советской России все веселы! Даже гражданское население! И это в тот момент, когда мы реквизируем их сыр. В большевизме все-таки что-то есть: никто ничем не владеет, значит, и терять ему нечего!

– Да здравствует отечество трудящихся, хайль Москва! – воскликнул Больски, поднимая свою кружку с молоком.

День спустя, сломив незначительное сопротивление противника, мы заняли маленький городок Бутово[52]52
  Видимо, село Буково на севере Смоленской области.


[Закрыть] и захватили большое число пленных. Здесь впервые за долгое время у нас оказалась свободной вторая половина дня и весь вечер. Кагенек, юный лейтенант Гельдерман и я воспользовались этим, чтобы прогуляться по живописным улочкам поселения. По небу медленно плыли фиолетовые облака, напоминая о том, что скоро деревья сбросят свою золотисто-багряную листву и осень скажет нам «прощай». Жители селения оказались очень приветливыми и обходительными.

– Думаю, будет не трудно склонить этих людей на нашу сторону! – заметил Кагенек. – Нам лишь нужно будет вернуть им то, что у них отобрали Сталин и коммунизм. Сейчас для этого есть еще время – но скоро может стать слишком поздно!

У забора перед своим рубленым домом стоял старик. Очевидно, он был дровосеком, об этом можно было судить по большому количеству больших и маленьких топоров и огромным колунам, висевшим на бревенчатой стене дома, и по сложенным повсюду высоким поленницам дров. У старика было очень примечательное обветренное лицо, словно вырезанное из ствола сучковатого дерева, – он мог бы послужить прекрасной моделью для скульптора.

– Взгляни-ка вон на того старика! – сказал я Кагенеку. – Ему наверняка есть о чем вспомнить! Он застал еще царский режим. И был уже в зрелом возрасте, когда большевики зверски расправились с царем и всей его семьей. А потом вторую половину своей жизни он прожил при коммунистах. Интересно, какое мнение сложилось у него о них?

– Уверен, что не очень хорошее. Спорим, что он лишь смирился с властью новых господ в России, но не любил их! – ответил Кагенек. – В противном случае он не смотрел бы на нас так дружелюбно.

– А может быть, он не любил ни царей, ни коммунистов! – вставил Гельдерман. – Суровость его борьбы за существование всегда оставалась неизменной. Русское сельское население всегда пребывало в вечной нужде, невежестве и бедности, как под плетью царей, так и под бичом ГПУ![53]53
  ГПУ, наследник ВЧК, существовало в 1922–1923 гг.; в описываемое время, осень 1941 г., единый НКВД СССР.


[Закрыть]

– Есть вопрос, на который он хотел бы получить ответ? – задумчиво добавил Кагенек. – За свою долгую жизнь он уже повидал столько разных солдат – царскую армию, Красную армию и вот теперь германский вермахт. И вот сейчас он смотрит на нас и думает: «Будете ли вы точно такими же, какими были и все остальные до вас, или вы все же чем-то отличаетесь от своих предшественников?»

– И, – продолжил я его мысль, – вернете ли вы нам нашу старую матушку Русь и нашу церковь?

– Верно, – согласился Кагенек, – и, поверьте мне, если мы это сделаем, миллионы русских будут приветствовать нас как своих освободителей! Только с их помощью мы сможем действительно победить коммунизм!

Кагенек говорил горячо и страстно, вкладывая в слова всю свою душу. Я еще никогда не видел его в таком настроении. Гельдерман слушал его тоже с удивлением и большим интересом.

– Если бы я мог надеяться на то, что Гитлер, как, возможно, первый государственный деятель в истории, будет настолько великодушным и мудрым, я бы был спокоен, – продолжал Кагенек. – Тогда бы я точно знал, что победа Германии останется непреходящим успехом на долгие годы. Загляните только в глаза этому старику! Вы не хотите услышать ответ на наши вопросы? Но упаси нас бог, если мы обманем надежды этих людей![54]54
  Надежды абсолютного большинства русских людей всех социальных групп в это время были связаны с разгромом оккупантов.


[Закрыть] Если мы это сделаем, то и они станут нашими заклятыми врагами!

Вернувшись на командный пункт батальона, я достал из своего дорожного сундучка, уложенного на телегу, кусок древесного угля и блокнот для рисования. Прихватив с собой Кунцле в качестве переводчика, я снова отправился к дому старика. Он все еще стоял облокотившись на свой забор и наблюдал за действиями солдат. Кунцле объяснил ему, что я хотел бы нарисовать его портрет, и он дал свое согласие. Однако, когда я начал делать первые наброски, на его лице появилось едва уловимое выражение страха. Это было именно то выражение, которое я уже не раз видел на лицах многих русских.

Мы разговорились о России, о нашей жизни и о предстоящей зиме. Старик сказал, что он сам ничего не имеет против немцев. У него была трудная жизнь, и теперь она приближается к своему концу. И теперь он уже не беспокоится о будущем. Потом он сказал нечто такое, что заставило меня призадуматься.

– В этом году майские жуки отложили личинки глубоко в землю, – заметил он. – Нас ожидает ранняя, суровая зима! Такая зима, которую не скоро забудут!

Его пророческие слова всплыли в моей памяти, когда я осторожно укладывал рисунок в свой дорожный сундучок.

* * *

Во время следующего обхода я обнаружил на повязке одного из легкораненых первую вошь в батальоне. Она была маленькая и жирная, и это обстоятельство очень обеспокоило меня.

Чрезвычайно важно было выяснить, шла ли здесь речь о единичном случае, или в батальоне завшивлены уже целые подразделения. Поэтому вечером я провел выборочную проверку в русских избах, где остановились на ночлег наши солдаты.

Для защиты от холода наши бойцы носили теперь по две-три нательные рубашки и несколько кальсон, надетых друг на друга. Это было необходимо, поскольку повседневная форма сильно истрепалась. И практически это было все, что они имели из одежды.

Почти у всех солдат я нашел вшей, у некоторых их были сотни. Вши скапливались главным образом под кожаным поясным ремнем, часто в этих местах кожа тела была изъедена до такой степени, что представляла собой воспаленное красное кольцо вокруг талии.

– Это же настоящее свинство, что вы немедленно не сообщаете мне о таких вещах! – не на шутку разозлился я. – Как мне после этого доверять вам? А ведь в каждой роте есть свои санинструкторы, но, видимо, они просто спят! Разве вы до сих пор не знаете, что вши являются переносчиками сыпного тифа? Самой страшной болезни, с которой мы можем встретиться тут? Из-за нее в считаные дни погибали целые армии! Вы думаете, это русские победили Наполеона? Скорее это вши, а не сами русские прогнали Наполеона назад во Францию!

Я разозлился еще сильнее.

– С этой минуты каждый солдат лично отвечает за то, чтобы у него не было вшей! Если я у кого-то обнаружу вшей, тому не поздоровится!

Я приказал Тульпину этим же вечером раздать всему личному составу батальона средство от вшей и проследить за тем, чтобы все как следует обработали им свои вещи.

В принципе бойцов можно было бы и не упрекать за это, я сам прекрасно это понимал. Когда в теплое время года мы ночевали под открытым небом, в сараях или в самодельных землянках, у солдат не было вшей. Во время позиционной войны у них оставалось достаточно времени на то, чтобы умыться и сменить белье. Но теперь бедные парни сутками не выходили из боев, каждую ночь спали в грязных крестьянских избах, кишевших вшами и клопами, и у них совсем не оставалось времени на личную гигиену. Чтобы не замерзнуть, им не оставалось ничего другого, как постоянно носить все имевшееся у них белье. А после боя, устав как собаки, они ложились спать в полном боевом снаряжении.

– Так, Генрих, – сказал я, когда мы прибыли на место ночлега, – теперь давайте посмотрим, нет ли вшей у нас самих!

– Да зачем, герр ассистенцарцт? Мы же только сегодня утром поменяли белье!

– Тем не менее давайте все же посмотрим!

Мы сняли свои нательные рубашки и начали внимательно их осматривать. Уже вскоре я обнаружил первую вошь. После того как мы тщательно осмотрели каждый предмет своей одежды, оказалось, что у меня было четыре вши, а у Генриха две. Мы раздавили их между ногтями, хорошенько обсыпались средством от вшей «руслапудер» и снова оделись.

* * *

Нойхофф, Ламмердинг, Маленький Беккер и я сидели за ужином. Неожиданно Ламмердинг прервал нашу неторопливую беседу:

– Откуда, собственно говоря, так ужасно воняет?

– Да, – поддержал его Нойхофф, – меня тоже все время мучит этот вопрос!

Ламмердинг принюхался и подошел ко мне:

– Так это же ты воняешь! Откуда эта вонь?

– Я не воняю, Ламмердинг! Это самый гигиеничный, прогрессивный и современный запах! Вот и все!

– Что ты понимаешь под гигиеничным, прогрессивным и современным запахом? Это же невыносимая вонь! Как из канализации в больнице для прокаженных!

– Скоро и ты будешь пахнуть точно так же, Ламмердинг! Это «руслапудер» от вшей! И, если не ошибаюсь, господа, согласно действующему предписанию скоро вам всем придется обсыпаться им с ног до головы!

– Что вы хотите этим сказать, Хаапе? – не скрывая своего возмущения, спросил Нойхофф. – У меня нет вшей!

– Вы абсолютно уверены в этом, герр майор?

– Что за чушь, доктор! Да у меня за всю жизнь не было ни одной вши!

– Вполне возможно, герр майор! Но для вашего же блага вынужден просить доказать это!

После ужина все три штабных офицера сняли свои нательные рубашки и тщательно осмотрели все швы. Нойхофф нашел шесть вшей, Ламмердинг – одну, и только у Маленького Беккера не было ни одной вши. С торжествующим видом я раздал всем баночки с порошком «руслапудер», так как мне больше всего на свете хотелось, чтобы и Ламмердинг вонял точно так же, как и я. Все обильно обсыпались порошком, и Ламмердинг, наморщив нос, проворчал:

– Теперь мы все воняем как дикие ослы!

– Нет! – мягко поправил его я. – Ты заблуждаешься, Ламмердинг! Теперь от тебя воняет точно так, как от канализации в больнице для прокаженных!

Глава 13
Волга и осенняя распутица

Мы получили приказ изменить маршрут движения с северо-восточного на юго-восточное направление. Наша воздушная разведка обнаружила крупное скопление вражеских сил в верховьях Днепра. Туда мы и отправились маршем на следующее утро.

Шел проливной дождь, и вскоре всю дорогу развезло. Тяжелые машины утопали в грязи. Проехав несколько метров, они снова застревали. Теперь пришло время выносливых русских лошадок с их легкими телегами, и они проявили себя во всей красе. Они легко тащили по непролазной грязи даже небольшие 37-мм противотанковые пушки, что позволяло противотанковым подразделениям не отставать от марширующей колонны.

Несмотря на плохую погоду, наступление на Москву продолжалось полным ходом. Каждый день мы преодолевали под проливным дождем от двадцати до тридцати километров. В войсках царило приподнятое настроение, так как мы успешно захватывали одну русскую позицию за другой. Как мы слышали, несмотря на упорное сопротивление противника, наши танки, путь которым 2 октября проложил и наш 3-й батальон, продвинулись уже далеко за Старицу и Калинин и вышли в район севернее Москвы. Группа армий «Центр» приближалась к советской столице сразу с нескольких сторон, и стальное кольцо окружения начинало неумолимо сжиматься! Если нам хотя бы в некоторой степени будет сопутствовать удача, то коммунистов ожидали величайшие Канны мировой истории. Находясь на левом фланге группы армий «Центр», мы должны были образовать северную губу клещей. Наши боевые товарищи, наступавшие справа (южнее) от нас на Калугу и Тулу, должны были отрезать подходы к столице России с юго-востока. Если после этого кольцо окружения не будет прорвано, нас ждет победа! Конец войны, уничтожение коммунизма, освобождение народов Советского Союза!

Но дождь продолжался. Дороги превратились в бездонные топи. Промокшие до нитки, мы продолжали движение.

Через два дня после нашего выхода из Бутово к вечеру пошел первый снег, тихо падавший на молча двигавшуюся колонну. Каждый из нас подумал об одном и том же, когда первые тяжелые хлопья снега посыпались на заплывшую грязью дорогу. Это были первые признаки приближающейся зимы! Как долго продлится зима и какие холода нас ждут? Сначала это белое великолепие мгновенно пропадало на темной, сырой земле, словно она без остатка поглощала его. Но уже через несколько часов ударил мороз, снег пошел еще гуще, и все окрестности накрыла великолепная белая мантия. Мы смотрели на все это с заметным беспокойством.

К вечеру батальон подошел к верховьям Днепра. Мы находились в шестидесяти километрах северо-западнее Вязьмы и в двухстах семидесяти километрах западнее Москвы. На восточном берегу Днепра, который был здесь довольно узок, находилась сильно укрепленная позиция русских. На следующее утро мы перешли в атаку и захватили переправу. Уже в 6:30 утра все вражеские позиции на другом берегу были в наших руках. Противник снова был обращен в паническое бегство. Мы сразу же попытались развить наступление и двинулись к следующей цели – небольшому городку Сычевка.

Погода совсем испортилась. Становилось все холоднее, и весь день не переставая шел снег. Но на дороге он долго не залеживался и быстро перемешивался с грязью, в которой наши машины и повозки утопали все глубже и глубже. Бойцам приходилось постоянно толкать повозки и тянуть за спицы колес. Славные русские лошадки буквально выбивались из сил и были все в мыле. Все старались изо всех сил, чтобы колонна продолжала движение и транспортные средства не застревали. Но из-за крайней усталости нам приходилось все чаще делать остановки. Потом мы снова шли к нашим повозкам, утопая по колено в грязи. Это была отчаянная гонка наперегонки со временем и погодой, которая, как мы знали, будет становиться с каждым днем только хуже.

Мы продолжали движение даже по ночам и к 11 октября вышли в район севернее Сычевки. В конце концов и этот город пал. Клубы дыма, поднимавшиеся над горящими домами, плыли высоко в небе над головами немецких солдат и над отступающей Красной армией.

Наш батальон, действуя совместно с кавалерийским эскадроном фон Бёзелагера и подразделениями разведывательного батальона, должен был отрезать путь отступления русским северо-восточнее города. Одна за другой роты вводились в бой, и, когда начало смеркаться, почти все русские части, действовавшие на нашем участке, были разгромлены. Большинство из них, находившееся под командованием фанатичных комиссаров, сражалось до последнего человека. При этом мы разгромили и пресловутые «штрафные батальоны», которые по приказу Сталина формировались из тех военнослужащих Красной армии, которые без приказа оставили свои позиции. В этих батальонах бок о бок сражались и умирали бывшие командиры и простые солдаты.

К вечеру поле боя было усеяно телами погибших и раненых красноармейцев. Потери нашего батальона составили двадцать один человек: четырнадцать раненых и семеро убитых. Среди последних оказался и юный лейтенант Гельдерман.

Еще в ходе боя я приказал Мюллеру и Кунцле хорошенько натопить какую-нибудь русскую избу и оборудовать там батальонный перевязочный пункт. И теперь я был занят по горло, пытаясь оказать необходимую медицинскую помощь поступившим сюда раненым. Я приказал Кунцле взять с собой побольше перевязочного материала и отправиться на поле боя к раненым русским. Однако он вскоре вернулся и доложил, что раненых там слишком много и что ему срочно нужна помощь. Когда я справился со своими ранеными, то вместе с Петерманом мы вскочили на своих коней и поскакали посмотреть, что же там с русскими. При этом из-за бродивших в лесах красноармейцев, отбившихся от своих частей, мы чувствовали себя не очень уверенно.

С обширного луга, уставленного скирдами сена, до нас донеслись крики о помощи. Во многие из этих скирд забрались раненые красноармейцы, чтобы укрыться от холода. Мы остановились у одного из таких стогов и увидели двоих русских, старший из них постоянно крестился и молился, вздымая руки к небу.

– Мы должны им помочь! – сказал я Петерману.

Но прежде чем мы успели позаботиться о раненых, младший из них начал ругать своего спутника и угрожать ему. Потом он резко повернулся к нам и начал выкрикивать слова, полные лютой ненависти. Внезапно он выхватил пистолет и выстрелил в меня. Моя Зигрид встала на дыбы, и пуля прошла мимо. В следующее мгновение русский вставил дуло пистолета себе в рот и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел, и он упал лицом в мокрую, холодную траву. Я заметил, что на нем была форма комиссара.

Пожилой боец продолжал истово креститься. Я спрыгнул с коня и осмотрел его. У него было ранение в шею, и я, как мог, перевязал его. Для нас с Петерманом было чистым безумием и дальше подвергать себя опасности на этом поле смерти. Поэтому я сказал ему:

– Давай-ка убираться отсюда подобру-поздорову, пока не поздно! Мы должны найти какое-то другое решение!

Видимо, эта атмосфера, полная опасности и ужаса, подействовала и на наших лошадей. Едва мы вскочили в седло, они натянули уздечки и припустили галопом назад к деревне.

– Так вам и надо, Хаапе! – сказал фон Бёзелагер, которого мы встретили по пути. – Здесь вы можете позабыть о своих цивилизованных западноевропейских представлениях о ценностях. Для русского комиссара вы не являетесь полноценным человеком. Он не желал получать от вас помощь!

Я приказал Кунцле найти в деревне человек тридцать жителей. Вскоре они уже столпились вокруг меня. В основном это были молодые женщины и пожилые мужчины, одним из них оказался деревенский лекарь, не имевший медицинского образования. Я приказал этой толпе с помощью Кунцле перенести всех раненых русских в большой колхозный сарай и там перевязать. Лекарю я дал достаточно перевязочного материала и поручил переписать фамилии всех согнанных сюда жителей деревни, чтобы никто из них не смог увильнуть от работы. Я решил, что и впредь буду поступать в подобных случаях так же. Пусть с этого момента русские сами помогают другим русским.

* * *

Два дня спустя дождь пошел на убыль, и 14 октября мы впервые пересекли верховье Волги у города Зубцова. 16 октября мы во второй раз пересекли Волгу севернее Старицы. Теперь мы находились на расстоянии всего лишь одного дневного перехода от Калинина, который должен был стать северной исходной точкой для последнего удара по Москве. Наши танки уже взяли город штурмом. И на правом фланге группы армий «Центр» наступление развивалось успешно. Дожди совсем прекратились, воспользовавшись этим, наши боевые товарищи взяли Калугу, расположенную южнее Москвы. Кольцо окружения вокруг советской столицы начинало смыкаться.

Однако несколько погожих деньков промелькнули незаметно. Снова полил дождь. С каждым днем становилось все холоднее. Град сменялся снегом, потом снова шел дождь. Пехотинцы и кавалеристы выбивались из сил, прокладывая путь по заплывшим липкой грязью проселочным дорогам. Автомобили увязали в грязи по самые оси и даже выше, и на дорогах возникали огромные пробки. Даже легкие телеги увязали по самые ступицы колес. Снабжение происходило с перебоями. Мы приделывали к осям с нижней стороны похожие на лыжи полозья, чтобы солдатам и лошадям было легче тянуть повозки по грязи в самых топких местах. Покрытые грязью до самой кабины моторные транспортные средства, опрокинувшиеся на бок, безнадежно застрявшие и перегородившие дорогу, приходилось бросать. Люди и машины пытались обходить заблокированные участки дороги справа и слева от проезжей части. Постепенно колеи становились все шире и шире, пока проезжая часть дороги не превращалась в перепаханное, разъезженное болото, ширина которого местами достигала двухсот метров.

Казалось, что эта жидкая грязь была бездонной. Транспортные колонны и обозы не могли добраться до фронта, запасы горючего подходили к концу. В небе над нашими головами «Хейнкели» тянули за собой огромные грузовые планеры, пока машины с грохотом не приземлялись на брюхо на луга и пашни недалеко от нас, чтобы доставить дивизиям жизненно необходимую «кровь войны»: бензин для застрявших моторных транспортных средств и танков. Заправив полные баки, они с трудом проезжали несколько километров, чтобы в конце концов окончательно застрять в непроходимой грязи, и тогда их приходилось бросать прямо на дороге. Мы подцепляли свои легкие пехотные орудия и противотанковые пушки к выносливым русским лошадкам, перегружали боеприпасы на телеги, а все остальное военное имущество бросали. Кое-как мы тащили за собой и полевую кухню, но горячую пищу получали довольно редко – чаще всего приходилось обходиться и вовсе без нее.

В такую погоду немецкое наступление почти полностью остановилось. И все еще продолжал лить дождь, при каждом шаге стегавший нас по спинам своими холодными струями, словно стальными розгами. По ночам он громко барабанил по скатам крытых древесной дранкой крыш деревенских изб, в которых мы пытались укрыться от дождя и хоть немного обсохнуть. Группа армий «Центр» сражалась не только с врагом, но и с почти непреодолимыми силами природы.

Но, несмотря на все эти трудности, наши солдаты сумели с неиссякаемой энергией довести до победного конца очередную битву: сражение с двойным охватом и окружением вражеских войск под Вязьмой и Брянском, последним бастионом западнее Москвы. С начала Второй мировой войны после битвы под Киевом это было второе по своим масштабам сражение с целью истребления вражеских войск. В полной растерянности мы слушали 18 октября специальное сообщение о новом грандиозном успехе германского вермахта. В этой битве были разгромлены восемь вражеских армий, в состав которых входили 67 стрелковых, шесть кавалерийских и семь танковых дивизий, а также шесть танковых бригад. В качестве трофеев было захвачено огромное количество танков, орудий и прочей боевой техники и военного имущества. 660 тысяч оставшихся в живых красноармейцев попали в немецкий плен.[55]55
  Безвозвратные потери (пленные и убитые) советских войск в ходе всей Московской оборонительной операции 30 сентября – 5 декабря 1941 г. составили 514 338 чел.


[Закрыть] Позднее мы и сами увидели этих пленных. Постоянно растущие, бесконечные колонны пленных понуро брели мимо наших позиций на запад.

Какое значение может иметь во время такого гигантского сражения судьба отдельного батальона, полка или даже дивизии? – подумал я. И тем не менее перед каждым отдельным бойцом и перед каждым отдельным подразделением возникали одни и те же огромные трудности, с которыми надо было каким-то образом справиться. И они справились с этим! Мы снова одержали победу в очередном крупном сражении! Очевидно, под Вязьмой и Брянском Красная армия поставила все на карту, чтобы остановить наше наступление на Москву. Но все усилия оказались напрасными, и теперь мы были просто обязаны преодолеть последний участок пути до Москвы! Скоро вместо Сталина в Кремле будет заседать немецкий штаб!

Теперь у красного тирана оставалась единственная надежда на своего самого последнего союзника: генерала Мороза! Оставалось надеяться, что сильнейшие морозы ударят не слишком рано и только после того, как мы возьмем Москву! Невольно я снова вспомнил старого дровосека из Бутово и его пророчество: «В этом году майские жуки отложили личинки глубоко в землю! Нас ожидает ранняя, суровая зима! Такая зима, которую не скоро забудут!»

21 октября мы еще раз переправились через Волгу между Старицей и Калинином. Сломив сопротивление противника, батальон продвинулся на тридцать километров в направлении Торжка. Вечером мы делили ночлег с артиллерийским дивизионом. Все пехотное оружие и 105-мм полевые гаубицы были приведены в полную боевую готовность, так как всего лишь в семи километрах от нас по параллельной дороге двигались крупные силы русских.