Текст книги "Восставшие из рая"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

 
Умолкло, заглохло,
остыло, иссякло,
исчезло.
Пустыня – осталась.
 

Ф. Г. Лорка

Вернувшийся Пьеро выглядел на удивление строго и подтянуто.

– Я попрошу вас задержаться на пару дней…

В окрепшем голосе его пробились строгие металлические нотки, свойственные скорее уж стойкому оловянному солдатику, если бы тот вздумал заговорить.

Инга не раз проклинала себя за характерную для профессиональных литераторов черту – мыслить готовыми книжными образами – но в критические минуты это свойство проявлялось с особенной силой. Она вспомнила похороны матери, неотвязно вертевшийся в голове романс "Ваши пальцы пахнут ладаном", свои сухие глаза и укоризненный шепоток маминых подружек, помогавших Анджею накрывать поминальный стол…

Она отвернулась и принялась глядеть в угол. Под веками, сухой и шершавый, горел песок. С каждым взмахом ресниц он просыпался куда-то вглубь, царапаясь, как кошка.

– На работу мы вам сообщим, – продолжал меж тем лейтенант. – А с ночлегом я договорюсь. Тут рядом хутор семейства Черчеков, люди они, правда, со странностями, но мне не откажут.

Тень легкого сомнения набежала на его бледное лицо, лейтенант пожевал пухлыми мальчишескими губами и повторил:

– Нет, не откажут. Не в участке же вам ночевать. Надеюсь, и вы в свою очередь не откажетесь помочь следствию.

– Что? – не слушая его, спросила Инга, и внезапно представила себе их пустую квартиру в городе: шум машин внизу за окном, незастеленный диван, конверт от пластинки Анджея, где черный трубач раздувал огромные хомячьи щеки, одиночество, телефонные звонки и Талькины учебники на полке…

– Что? А… нет, нет, конечно. Поступайте, как сочтете нужным.

Лейтенант просиял, отчего вся строгость мигом соскочила с него, и он сразу стал совершенно невоенным; потом он схватил Ингину дорожную сумку и легко вскинул ее на плечо.

– Ну вот и славно, – пропел он, помолчал и тихо добавил:

– А то я боялся, что вы опять плакать станете…

4

 
И мертвые ждут рассвета
за дверью ночного бреда.
 

Ф. Г. Лорка

…она сидела на заднем сидении «жука», откинувшись на жесткую спинку. Сквозь грязное лобовое стекло было видно, как размахивающий руками лейтенант о чем-то договаривается с угрюмым, похожим на лешего, мужиком.

Инге ужасно хотелось спать. Наверное, защитная реакция организма, как у ребенка. Одна ее подруга всегда наказывала дочку перед сном, если хотела, чтобы та побыстрей угомонилась…

Ресницы слипались, теплая влага равнодушия насквозь пропитала все тело, делая его вялым и непослушным. Равнодушие… это когда душа равна… чему? Чему сейчас равна ее душа? В городе было бы тяжелее… в городе – где она своя, родная… Звонок в дверь, скрежет лифта, крики мальчишек во дворе – все напоминало бы о случившемся. А здесь, в железной коробке, впитавшей пыль и пары бензина, жизнь с ее наказаниями перед вечным сном выглядела придуманной и отстраненной.

Здесь, внутри, ее душа равна ничему. И лишь в затерянных дебрях сознания утомительно били остановившиеся часы, вращая ржавыми шестернями. Двенадцать… тринадцать… четырнадцать…

– Что?.. зачем? Зачем это?!

Лейтенант помогал ей выбираться из машины.

– Осторожненько, – приговаривал он, и лицо грустного клоуна напудренной луной раскачивалось в сумерках. – Не споткнитесь… Эй, дед, ты б крикнул своим, пусть постелят! Прошу вас, госпожа Линдер, сюда…

Перед Ингой на миг возникла заросшая кудлатой бородой физиономия. Крохотные глазки утонули в набрякших веках, волосатый рот слабо шевелился, и многочисленные складки кожи вызывали в памяти черепашью морду.

"Поднимите мне веки! – вспомнилось Инге. – Поднимите мне веки!.. поднимите…"

– Да или нет? – требовательно спросил леший со странной интонацией. – Ты не молчи, баба, ты говори, быстро говори… Да или нет?

"Да или нет?" – мягко шепнул Анджей из сизой мглы, и Инга поняла, что спит.

"Да или нет, мама?" – пискнул Талька, и невесело улыбнулся стоящий за ним Бакс.

– Ну? – ударили в пятнадцатый раз часы.

"Да! – хотела ответить Инга, видя, как знакомые силуэты тают, расплываются в дымчатой тьме. – Да…" Но губы помимо воли дрогнули, рождая совсем не то, что хотелось, другое, новое; и на смену равнодушию вдруг пришли спокойствие и уверенность.

– Нет… нет.

– Ты что, дед, сдурел?! Так-то ты гостей принимаешь, пень трухлявый?!

Возмущению лейтенанта не было предела.

Дед еще некоторое время смотрел на сонную Ингу, потом кивнул, словно соглашаясь со своими дремучими мыслями, и заорал пронзительно и дико:

– Ганцю! Стели постелю, курва ленивая! Живо!..

– В хате? – донеслось от невидимого в темноте дома.

– Не… во флигеле стели-и-и!.. где крыша чинена…

5

 
Есть души, где скрыты
увядшие зори,
и синие звезды,
и времени листья…
 

Ф. Г. Лорка

Проснулась она рывком, сразу, и долго не могла сообразить, где находится и как сюда попала.

– Энджи… – робко позвала Инга, и мгновенно вернувшаяся память обожгла ее свистящим бичом.

Слабый звездный свет пригоршнями сыпался в узкое окошечко под потолком, напоминавшее бойницу древнего замка; рассеянное мерцание удивительным образом гармонировало с легким звоном потревоженных пружин кровати – и Инга сидела, успокаивая дыхание и пытаясь разобраться в очертаниях предметов вокруг себя.

Снаружи донеслось гнусавое повизгивание. Пауза. Визг сменило недовольное хрюканье и шорох – словно комья земли осыпались со свежего могильного холма.

– Кто там? – шепотом спросила Инга, проклиная себя за идиотское сравнение.

Тишина. И легкий удаляющийся топоток.

Повинуясь неведомому порыву, Инга встала, одергивая спортивную блузу – сам факт переодевания оставался для нее тайной за семью печатями – и шагнула вперед. Глаза мало-помалу привыкли к скудному освещению, да и дверь в дальнем углу помещения оказалась приоткрыта.

Из щели зябко тянуло ночной прохладой.

Замерев на пороге, Инга прислонилась к дверной створке, передернула плечами, сбрасывая со спины холодное прикосновение свежего воздуха – и, оглядев выбеленный луной двор, собралась возвращаться назад, в тепло.

Шорох. И утробное бурчание возле изгороди, похожей на гнутую решетку.

Инга вздрогнула.

Белесое пятно зашевелилось, ткнулось в ограду и принялось ворочаться, разбрасывая вокруг себя черные куски перекопанной земли.

Свинья. Обычная жирнющая хавронья, раздраженно похрюкивавшая в тесноте кольев и упрямо лезущая наружу по своим свинячьим делам. Приходи к нам, мама свинка, нашу детку…

Инге пришло на ум слово "супоросая" – хотя она не помнила точно, то ли это хрюшка перед родами, то ли после. Судя по брюху королевы свинарника, предпочтительнее было первое.

Животное наконец протиснулось между кольями, попав в полосу лунного луча, и Инга поразилась величине свиньи. Она всегда полагала, что эти звери должны быть немного поменьше. Породистая, наверное, или беременность сказывается…

Свинья неожиданно резво припустилась по лунной дорожке, услужливо расстеленной щербатым светилом – и в считанные секунды скрылась из виду.

"Волки сожрут, – мелькнуло в Ингиной голове, еще тяжелой от сна. – Или это она их сожрет… вон, какая здоровенная…"

Махнув рукой на удравшую скотину, Инга почувствовала, что хочет пить. Будить хозяев она постеснялась и принялась оглядываться по сторонам в поисках водной колонки или чего-нибудь в этом роде. В двадцати шагах от себя она обнаружила некое подобие рукомойника, чьи металлические бока глянцево отражали лунный свет.

Инга спустилась с невысокого крылечка, сделала шаг, другой – и охнула, припадая на колено и хватаясь за рассеченную ступню. Рядом, наполовину утонув в земле, рукоятью вверх торчал нож.

Нож. Простой кухонный нож, каким удобно резать хлеб или чистить картошку.

Инга боязливо тронула рукоять. Тонкий металл лезвия спружинил, и нож закачался причудливым цветком, сомкнувшим лепестки на ночь. Вдоль блестящего лезвия протянулась быстро темнеющая полоска – Ингина кровь.

Порез оказался неглубоким. Инга потерла его ладонью и обнаружила поодаль еще один вбитый в землю нож. Охотничий, с широким мощным клинком и хищным желобом кровостока. Рядом с ним, отступив на два локтя, возвышался тесак для резки мяса – будто суровый ржавеющий патриарх подле молодого бойца, пришедшего на смену.

Минуты через три Инга насчитала двенадцать ножей, семь из которых образовывали неправильный круг метров двух с половиной в диаметре, а остальные пять торчали внутри этого круга в кажущемся беспорядке.

– Клумба… – вслух сказала Инга. Слово прозвучало громко и глупо, и ножи насмешливо блеснули в ответ. Двор внезапно стал опасно-чужим, воздух уплотнился, приобретая горький пьянящий привкус; и противоестественная клумба слабо завибрировала в звенящих потоках, льющихся с неба.

Луна крутнулась волчком и брызнула пудрой во все стороны."…другие ножи не годятся. Другие ножи – неженки, и пугаются крови. Наши – как лед. Входя, они отыскивают самое жаркое место и там остаются. Рыбаки, что победнее, ночью ловят при свете, который отбрасывают эти лезвия…"

Сознание само рождало вперемешку незнакомые и знакомые слова, они пахли полынью, ночью и страхом; и на удивление не оставалось ни сил, ни времени. Ничего не оставалось.

"…черные ангелы стелют снежную пряжу по скалам, сизые лезвия крыльев – сталь с альбасетским закалом… семь воплей, семь ран багряных, семь диких маков махровых разбили тусклые луны…"

Инга попятилась, закусив губу, прикипев взглядом к двенадцати ножам, растущим из под-земли; с трудом дохромав до флигеля, она захлопнула за собой дверь и ничком бросилась на проснувшуюся и зазвеневшую сетку кровати.

За дверью молча улыбались стальные цветы.

Заснула она почти сразу, и ей снилось, как огромная свинья сосредоточенно бродит между ножами, раскачивая их пятачком и деловито принюхиваясь. Вот она коснулась того, на котором была Ингина кровь, замерла… принюхалась…

6

 
Есть души, где прячутся
древние тени,
гул прошлых страданий
и сновидений…
 

Ф. Г. Лорка

Утром Инга обнаружила на тумбочке около входа большую кружку с молоком, надтреснутую плошку, где густел темно-коричневый мед, и два ломтя черного хлеба. Справедливо предположив, что пища приготовлена для нее, а не для кого-нибудь другого – Инга позавтракала и вышла на крыльцо, протирая глаза.

Хутор жил своей, размеренно-кропотливой жизнью. Копались в земле растрепанные куры, носился по загону жизнерадостный жеребенок, из хлева доносилось приглушенное мычание и хрюканье, и люди удивительно легко вписывались в эту патриархальную пастораль.

Люди – коренастый и плотный лешак-фермер, роющийся на огороде за крайним домом, где произрастало нечто обильно-зеленое и неразличимое с такого расстояния; расплывшаяся беременная женщина Ингиного возраста, рубившая капустные головы на дощатом сооружении, напоминавшем площадный помост средневековья; и шумная компания молодых парней, явно собравшаяся куда-то.

Среди них выделялся всклокоченный опухший детина в майке и закатанных до колен холщовых штанах. Он курил и старался держаться прямо, но все равно выглядел скособоченным и осторожно-заторможенным, как раненый зверь.

– Помочь? – вежливо спросила Инга, подходя к рубщице капусты.

"Шестой месяц, – прикинула она на глаз сроки беременности, – ну, седьмой – максимум. Ест, наверное, много…"

– Не-а, – помедлив, откликнулась та и обтерла лоб рукавом платья с потрясающей ручной вышивкой. – Отдыхайте, чего уж там…

Парни подхватили кошелки, из которых что-то торчало, и направились к опушке леса. Кудлатый детина брел позади, зажав рукой низ живота, словно его только что пырнули ножом.

Ножом…

Инга быстро глянула вниз – нет, ничего противоестественного сегодня из земли не росло, никаких ножей, кроме того, что был в руках хозяйки – и вновь посмотрела вслед удаляющимся парням.

Ночной кошмар уходил в забытье, затягиваясь флером нереальности, да и нога у Инги совершенно не болела.

Приснилось все, что ли?.. свинья еще эта…

Беременная проследила за взглядом Инги и улыбнулась краешком полных губ.

– Что, Йорис глянулся? Да ты не красней, баба, наш лохмач – мужик завидный, хоть в найм сдавай, на племя… То есть раньше был. А сейчас спортили красавца…

– Заболел? – предположила Инга.

– Заболел. Так заболел, что дальше некуда. Причинное место ему отбили. По сю пору оклематься не может. Пришлый один, с дружком, за банку первача…

Широкое лицо беременной расплылось в ухмылке, она гнусаво захихикала, пятна пигментации резко выступили на щеках – и Инге вдруг почудилось, что это гулящая ночная свинья ворочается напротив нее, колыша разжиревшие бока и похотливо хрюкая.

Как о борове своем говорит… и нож, нож в руках!.. кухонный, похожий… сизые лезвия крыльев…

– Ты чего? – равнодушно бросила беременная, и наваждение сгинуло. – Это не сейчас, это недели две почти как прошло. А по виду и не скажешь, что залетные на драку злые – очки да борода кустом…

Только тут до Инги дошел смысл сказанного хозяйкой.

– Ребенок? – холодея, выкрикнула она. – Ребенок был с ними? Мальчик, тринадцать лет, худенький такой… Был?!

– …Ганна! А ну иди сюда!

Кричал пожилой фермер. Он стоял на краю огорода, из-под руки вглядываясь в женщин, и вся его крепко сбитая фигура излучала нетерпение и раздражительность.

– Оглохла, что ли?! Сюда иди, говорю!

– Иоганна я, – быстро проговорила беременная, глядя мимо Инги. – Бабку мою так звали – Иоганной… и еще вот что – ты ночью на двор не шастай, разве что по нужде. Ясно? После поговорим…

– Муж у меня пропал, – невпопад пробормотала Инга, прижимая ладони к щекам и чувствуя ознобную дрожь в пальцах. – Муж с сыном… в лесах ваших. Друг еще с ними был, а лейтенант говорит, что сгорели они… или не они. Плохо мне, хоть в петлю… Ой, как же плохо мне, Иоганна!

Древнее, готическое имя неожиданно легко легло на губы, остудив дыхание. Инга робко потянулась за беременной, но та уже уходила вперевалочку – туда, где ждал ее рассерженный фермер, топорща бороду.

На столе-помосте, среди груды капустных обрезков, валялся нож – обычный кухонный нож, которым удобно резать хлеб или чистить картошку. Инга взяла его в руки, подержала и резким коротким ударом всадила в доску столешницы. Откуда и сила взялась!..

Нож закачался и остановился, как меч, забытый нерадивым палачом после будничной казни.

 
…нож
ты лучом кровавым
над гробовым
провалом.
Нет.
Не вонзайте.
Нет.
 

Инга сжала виски – и вторгшийся голос смолк. Словно эхо ночных сновидений, отзвук неясного всхлипа, струящегося из вскрытых вен реальности.

Словно возможность невозможного.

 
…Нет.
 

Она вернулась во флигель, села прямо на пол, привалившись к ножке кровати, и закрыла глаза.

7

 
Есть души другие:
в них призраки страсти
живут. И червивы
плоды. И в ненастье
там слышится эхо
сожженного крика…
 

Ф. Г. Лорка

…глаза, и поразилась темноте, царившей во флигеле. Неужели она задремала и вот так просидела до самой ночи?

Тело ощущалось странно невесомым, будто Инга лежала в теплой воде, играющей пузырьками и покалывающей кожу. Двигаться не хотелось.

"Ночь, – с каким-то испугом подумала Инга. – Ночь…"

– Пора, – донеслось от двери. – Самое время…

И, словно откликаясь на эти слова, издалека донесся протяжный вой. Он не был похож на звуки, издаваемые горлом лейтенантова Ральфа, которого утром кормили – здесь никого не кормили просто так, ни утром, ни вечером; и голодная, шальная, дикая свобода вихрем неслась к луне, как стая по следу жертвы.

Волчий вой.

– Молчи, – предупредили от двери. – Молчи и слушай.

Иоганна прошлась по комнате – собственно, весь флигель и состоял из этой одной комнаты, да еще маленькой пристроечки сбоку, куда Инга ни разу не заходила. Окружающий мрак неожиданно посветлел, покорно расступаясь вокруг белой ночной рубашки, развевающейся от сквозняка; посветлел, расступился – и сгустился по углам, сворачиваясь тугими змеиными кольцами.

Тонкая ткань колоколом вздувалась там, где выпирал огромный живот, но двигалась Иоганна со стремительной грацией, чуть пританцовывая, будто юная девушка, а не толстая беременная баба на шестом-седьмом месяце.

"А ведь она красивая, – пронеслось у Инги в голове, – очень красивая… Как же я раньше не заметила? Или она только ночью такая?.."

– Ни о чем меня не спрашивай, – распевно заговорила Иоганна, смешно удлиняя гласные, – ах, не спрашивай, не отвечу я тебе. Крест они ей поставили, крест над могилой, добра маме хотели – бросай добро в воду, пусть плывет по течению, плывет-выплывет… Добро, зло – они живучие, горят плохо, тонут редко…

"Она безумна! Господи! Крест они ей поставили… Кому – ей? Кто – они?!"

Белая рубашка шуршала накрахмаленным полотном, и невидимые руки листали неведомые страницы; а голос креп, разрастался, и ласкались к нему клубы затаившегося мрака.

– Говорил старый Черчек дурню-Йорису: не лезь к пришлым, не дергай судьбу за усы… Преступил Йорис слово мудрое – луна далеко, вой – не вой, не услышит, не поможет! Пошел, не обернувшись – возвращайся, не сетуя…

"Пошел, не обернувшись… На кого? Или не обернувшись – кем? Ай, мама…"

– Ай, мама-мамочка, рожу скоро!.. Белую Старуху рожу, Йери-ер, скоро, совсем скоро… Семь сердец ношу по свету, в колдовские горы, мама, я ушла навстречу ветру… ворожба семи красавиц в семь зеркал меня укрыла…

Пергаментная луна заглянула в окошко-бойницу и отшатнулась; но любопытство победило, и луна зацепилась краешком за выступ карниза, повисла и осторожно прислушалась.

– Ай, мама, бросай добро в воду, бросай в огонь – туманом встанет, дымом вырвется… В лес иди, в чащобу, баба, – на пяти тропинок встречу, где ветвей сухие руки молча корчатся от муки!.. Троих пропусти, пятого не дожидайся – иди за четвертым! Гнать станет – иди! Врать станет – иди! Бить станет – умри и иди!.. Остановится Бредун – спрашивай…

Белая рубашка в последний раз мелькнула у дверей и, всплеснув руками, вылетела из флигеля. Освобожденная темнота радостно зашипела, расползаясь и заполняя всю комнату – и в ответ снаружи раздался гневный крик ворона. Он прокатился где-то высоко вверху, и Инге отчетливо вспомнился старый хозяин хутора – как его Иоганна звала? Черчек, что ли? – но теперь это было неважно.

Инга встала. Что-то умерло в ней, выжженное белым пламенем свечи по имени Иоганна, и новая Инга была страшна и прекрасна. Быстро пройдя к двери, она, не останавливаясь, вышла во двор и двинулась к изгороди.

На миг она задержалась в памятном месте, наклонилась и легко выдернула из земли нож. Он должен был быть здесь. Он – ждал.

Рукоять знакомым ощущением скользнула в ладонь, поворочалась и устроилась тихо и уютно. Обтяжка рукояти была из кожи – чуть шершавой и приятной на ощупь – но Инга с сожалением разжала пальцы и перехватила нож за лезвие.

Оно было теплым.

"Семь сердец ношу по свету. В колдовские горы, мама, я ушла навстречу ветру…"

…Минута, другая – и черная громада леса расступилась навстречу. Инга крепче сжала лезвие ножа, и его тепло – то усиливаясь, то ослабевая – повело женщину в ночь. Ни одна ветка не ударила ее по лицу, ни один корень змеей не лег под ноги, ни один звук не заставил вздрогнуть – ни отдаленный волчий вой, ни вороний грай за спиной.

Лес принял в себя женщину с ножом в руке; принял и поглотил.

Луна ударилась о частокол веток и с сожалением откатилась в сторону.

8

 
За вещим биением ритма
спешит она в вечной погоне,
с тоскою в серебряном сердце,
с ножом на ладони.
 

Ф. Г. Лорка

…лес вкрадчиво обошел Ингу со всех сторон, на мгновенье застыл в ожидании – и резко понесся назад, хрустя ломающимися сучками, шурша дыбящейся хвоей, взревывая, взвизгивая, подвывая, хохоча…

Страх вспыхнул падающей звездой и мгновенно угас, уйдя в жаркое лезвие ножа и оставив лишь легкий, пьянящий озноб. Пальцы Инги окаменели на клинке; редкие, тяжелые капли крови срывались с порезанной ладони, и лес жадно слизывал их на лету, прося еще, еще, еще…

Ингу переполняла спокойная уверенность, будто это не она – женщина тридцати с лишним лет от роду, замужняя, характер обычный, образ жизни обычный – не она бежит сейчас по ночному лесу в фантасмагорическую неизвестность, а некто другой, совсем другой, настолько другой…

И слабым синим огнем засветился нож-проводник, откликаясь этим мыслям, откликаясь тому, другому, который… Инга разглядела, что нож стал длиннее, раза в три-четыре, лезвие слегка изогнулось, отсвечивая призрачной голубизной; и пришли слова. Пришли издалека, из немыслимого далека, но это были единственно возможные слова, гордые и простые.

"Оружие. Брат Скользящего в сумерках. Спутник Танцующего с Молнией."

И лес замер в испуге.

Инга стояла, переводя дыхание, на крохотной поляне в самой сердцевине чащи – а легконогий человек внутри нее еще бежал, в упоении нежданного мига свободы, но вот и он замедлил шаг, вздохнул, опустил клинок синей стали и…

И исчез.

Инга была одна. Была – собой.

– …На пяти тропинок встречу, где ветвей сухие руки молча корчатся… – прошелестело в вершинах сосен, хотя никакого ветра и в помине не было – и серая тень скользнула мимо Инги, пересекая поляну.

"Собака", – отстраненно подумала Инга.

– Волк, – рассмеялись сосны, роняя желтые иглы, – волк…

Волк, прихрамывая, трусил неторопливой рысцой, чуть подволакивая заднюю лапу; он в самом деле напоминал побитого пса, взъерошенная шерсть стояла дыбом и кое-где свалялась комками, неопрятными и грязными. У дальних кустов он на миг обернулся, изогнувшись всем телом, и глаза волка отразили слабое свечение ножа – который стал прежних размеров и почти угас.

Еще мгновение – и Инга снова осталась в одиночестве, даже не успев удивиться своему обострившемуся ночному зрению.

"Наш лохмач – мужик завидный, – донесся откуда-то насмешливый голос Иоганны, – то есть раньше был… А сейчас спортили красавца. Ты, баба, троих пропусти, пятого не дожидайся, иди за четвертым…"

"Первый?" – одним вздохом спросила Инга.

Тишина. И легкий свист, складывающийся в тягучую, заунывную мелодию.

Напротив Инги стоял ребенок. Он стоял вполоборота, пряча лицо под капюшоном длинного плаща; маленький, худой, и сердце Инги застучало неровно и часто.

– Таля… – шепнула она, шагнув чуть в сторону и заглядывая под капюшон. – Ты?..

Под капюшоном не было лица. Там вздувался гладкий лиловый пузырь с блестящей поверхностью, и сверху неровной челкой падали черные засаленные волосы. Временами пузырь шел морщинами, трескался и как бы лопался, клубясь сизой мглой; из этого тумана проступали части совершенно разных лиц – орлиный нос с нервными ноздрями, чувственные губки бантиком, выпученные глаза под длинными женскими ресницами, усы щеточкой…

И вновь все сливалось в одно целое и застывало неестественно гладким яйцом.

Безликое Дитя молча отвернулось, свист внезапно усилился, теряя мелодичность – и Инга не успела уловить того бесконечно малого отрезка времени, когда Безликое Дитя покинуло поляну.

"Второй?" – спросила Инга сама себя, и чьи-то цепкие пальчики ловко вцепились ей в юбку, нетерпеливо дергая подол.

Инга опустила глаза. У самых ног ее копошилось существо, напоминавшее обиженную гориллу, но всего девяти дюймов ростом. Лесной недомерок громко залопотал по-своему, втолковывая оторопевшей Инге какие-то свои, никому больше неизвестные истины, а когда Инга присела на корточки, он по непонятной причине озлился, зашипел, плюнул Инге на колено и, отцепившись от юбки, засеменил прочь.

Удаляясь, он, вопреки ожиданиям, отнюдь не уменьшился, а даже наоборот – принялся расти, вытягиваясь, сравнялся в росте с соснами и исчез в темноте леса, оставляя за собой грохот падающих деревьев да вопли потревоженного ночного зверья.

И тут Ингу сбило с ног. Причем так неудачно, что она ткнулась носом в прелую хвою, едва не выронив нож, потом оперлась на локоть и ошалело уставилась на очередного гостя.

Человек, столь неаккуратно вывалившийся из кустов, был действительно похож на человека, более того – человека весьма заурядного и вдобавок пьяного в стельку.

– Нет, нет, – забормотал человек, стоя на четвереньках и дыша на Ингу сивушным перегаром, – нет, только не это… Ну на кой ляд я вам всем сдался?! Отстаньте, а… отстаньте!..

Одной рукой человек попытался отмахнуться от всех тех, кому он на некий ляд сдался – но потерял равновесие и упал, с шумом заворочавшись в сухих иголках.

– Значит, так? – с унылой обреченностью спросил он и шустро пополз к противоположному краю поляны, раскорячась и топыря локти. – Значит, облава? Ладно…

"Он, Бредун, – вспомнила Инга слова Иоганны. – Больше некому… Четвертый!"

И шагнула следом.

Доползший до конца поляны Бредун остановился и попытался лежа обернуться, что ему частично удалось.

– Вон пошла, – хрипло пробурчал он, косясь на Ингу, – давай, чеши отсюда… Съем сейчас! Вот…

В глазах Бредуна зажглись хищные красноватые огоньки, зубы удлинились, становясь клыками, и на бледном лице резко проступил багровый рот.

– Ух, щас кровушку-то повысосу! – визгливо затянул Бредун – и икнул. Потом еще раз. Громко и неожиданно.

Он икал и икал, сотрясаясь всем телом, лицо его опять стало заурядным и даже жалким, и Инга зачем-то принялась хлопать его по спине, опустившись рядом на корточки.

Через некоторое время Бредуну полегчало. Он привалился спиной к стволу сосны, шмыгая длинным горбатым носом, взгляд его светлых глаз малость протрезвел и стал почти осмысленным – и Инга осмелилась.

Она ожидала совсем другого – погони, насилия, боли… А тут сидел похмельный немолодой человек, и лес вокруг помалкивал, до поры прикидываясь паинькой.

– Ты ответь мне, Бредун, – начала было Инга и осеклась. – Они сказали, что ты можешь ответить…

И снова осеклась.

– Кто?! – подавившись собственным вопросом, перебил ее Бредун и для пущей убедительности постучал кулаком по своей груди.

– Я – кто? Как ты меня назвала, женщина?!

– Бредун, – робко повторила Инга. – Это мне так на хуторе…

– М-да, – человек задумчиво взлохматил и без того непослушные волосы. – Вот оно как… Бредун, значит. Это который бродит, что ли? Или который бредит? Ась? Ты как полагаешь?

– Никак, – честно ответила Инга. – Не знаю я. Ничего я теперь не знаю. Жили себе, жили и вдруг – как в черный омут. Страшно должно быть, а мне и не страшно даже… Плохо и пусто.

– Ну, дура Иоганна, удружила, – человек плюнул в кусты и вытер мокрый рот о плечо. – Вот уж ведьмаки чертовы, умники лешастые, скажут – как оглоблей по башке! Бредун… Тогда уж лучше который бродит. Бредет, так сказать. Туда-сюда. Оттуда. И отсюда. И опять туда… где раки зимуют.

Он помолчал и нехотя добавил:

– Ты б меня не спрашивала лучше, а? Я тебе все равно ничего толкового не отвечу… Ну не знаю я, где мужики твои, честно, не знаю! Слухами земля полнится, а я мимо шел, как всегда… брел, в смысле. Догадываюсь, да и то – серединка на половинку! Зря они на Черчеков хутор сунулись. Ох, зря!.. Этот хутор судьба часто любит. Раз в полста лет – не одно, так другое… хоть в вашем мирке, хоть в каком другом! Ладно, что с тебя, неразумной, возьмешь, кроме хлопанья ресницами… Раз ты меня, похмельного, утешила, давай глянем… Ну, пошли?

Инга не очень поняла, что именно они сейчас будут глядеть в этой темени, и чем она таким особенным утешила похмельного Бредуна, но тут ночной гуляка лениво махнул рукой – и вокруг стало светло.

Очень светло.

Слишком.