Текст книги "Приют героев"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

SPATIUM IX
ПРОФОСЫ НАДЗОРА СЕМЕРЫХ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА

Редкий чародей рисковал загородить дорогу профосу Надзора Семерых.

Дело не в силе: на каждую силу отыщется мощь. Дело не в мастерстве: на каждого доку отыщется умелец. Дело не в мане: на каждое озеро сыщется море. Дело в страхе, глухом, подспудном, иррациональном, как голос из-под земли, поющий колыбельную.

Если ты – лютнист, ответь: легко ли сыграть "Небесную Джилью", когда под пальцами умолкает то одна, то другая струна, ля превращается в ми, диез – в бемоль, а ты не знаешь, какая нота соврет, какая струна онемеет в середине следующего пассажа?

Если ты – столяр-краснодеревщик, скажи: легко ли сделать шкафчик для спальни герцогини Штроймейер, когда скобель вдруг делается туп, как матушка любезной супруги, струг теряет заточку, цикль выскальзывает из пальцев, словно намазан маслом, и неизвестно, какой резец, фасонный или гравировальный, откажет через минуту?

Если ты – солдат, признайся: легко ли добиться победы, когда за миг до выстрела теряется глазомер, на выпаде одолевает головокруженье, во время удара нападает чих, гулкий и неукротимый, а тебе невдомек, в какую секунду левое колено самовольно подломится?

В академической статье "Квашеные чары", опубликованной в "Реттийском Вестнике" под псевдонимом Эндрю Озиандер – так подписывался приват-демонолог Матиас Кручек, известный теоретик, высказывая особенно парадоксальные, не подтвержденные опытами гипотезы – была предпринята очередная попытка хотя бы частично рассмотреть механику превращения мага в блокатора. В качестве аналогий приводились как метаморфозы традиционные, алхимические – например, элементарная трансмутация "лунной стали" в золото, – так и спорные примеры квашенья, броженья и сходных процессов.

Большого резонанса статья не вызвала, если не считать тезиса о добровольности.

Многие волхвы со степенями подвергли сомнению уверенность автора статьи, что маг мутирует в блокатора исключительно на добровольной основе, и никаким принуждением это сделать невозможно. Скептики воспользовались сравнительным рядом Озиандера, с насмешкой заявив, что у капусты или репы никто не спрашивает, желают они кваситься или нет. Виноград также делается вином по принуждению, под пятками девиц и в бочонках погребов. В ироническом хоре утонули возражения тех, кому случалось лично квасить капусту или выдерживать густой мускатель. По словам практиков, капуста отказывалась хрустеть и делалась слишком кислой, если ее квасили на полную луну, зато в новолунье удавалась на диво. С виноградным суслом творились чудеса, если рядом с чаном кто-то допивал воду из чужой кружки или обнимал за талию пригожую поселянку. Сусло обижалось, и вино в итоге получалось "тощим", хоть тресни. А уж про отношения ячменного солода, хмеля и пивовара ходила тьма легенд…

Над "кулинарами" посмеялись, тем дело и кончилось.

– Зря, – сказал, прочитав статью, венатор Фортунат Цвях, недавно обеленный от обвинений в заговоре. Что зря, к чему зря и по какому поводу, охотник на демонов объяснять не стал. Он знал, что автор "Квашеных чар", его друг детства Матиас Кручек, в последнее время зачастил на кафедру общей семантики. Еще Матиас к месту и не к месту щеголял новоизобретенным термином "антимана" – так приват-демонолог обозначал падение уровня личной маны ниже нулевого, что считалось принципиально невозможным.

Вы спросите: какая связь?

Вот поэтому Матиас Кручек – выдающийся теоретик с сотней патентов на открытия, а вы моргаете, открыв рот, ждете ответа, и напрасно.

Так или иначе, профосы Надзора Семерых вызывали в чародейной среде интерес – опасливый, нервный, болезненный. Блокаторы были блудными сыновьями – родными, своими, безвинно пострадавшими от своих. Волки шли в волкодавы. Неважно, приходилось ли добровольцам месяц каменеть в трансе, сидя в окружении капитула Надзора, впитывая боль, уходящую корнями в далекое прошлое, сплавляя ее с личной болью – или это сплетни, а процесс обращения шел совсем иначе. Важно другое: в результате сложнейших, загадочных метаморфоз мана внутри будущего блокатора терпела коренные изменения – если угодно, сбраживалась или сквашивалась! – превращаясь в качественно новый продукт. Виноград в вино? Вино в уксус?! Руда – в меч?!

Став блокатором, бывший маг терял накопленное годами мастерство.

Зажечь свечу взмахом руки? – нет. Изменить направление ветра? – никак. Наложить заклятье на замок, ключ или дверь? – ничуть. Провидеть судьбу, швырнуть молнию, обуздать инфернала?! – ни капельки.

"Все худшие инстинкты человека – ненависть, гнев, жестокость, жажда мести – облагораживаются и освящаются, если импульсом к ним служит "любовь к дальнему". Они обращаются в свою собственную противоположность: гнев становится негодованием, жажда мести – стремлением восстановить поруганную справедливость, ненависть – нетерпением к злу, жестокость – суровостью принципов."

Так писал Шимон Франке, крупнейший исследователь блокации, в трактате "Этика любви к дальнему".

Прав он или нет, судить не нам.

Со дня обращения блокатор видел тридцать шесть слоев реальности в образе трех дюжин струн гигантской арфы. И был способен изменить звучание любой струны, заставить звук умолкнуть или исказиться, сбить настройку, нажав на педаль или умело подкрутив леверс. Имеющий уши говорил с блокатором и не слышал; верней, слышал с искажениями. Имеющий глаза смотрел на блокатора и не видел; верней, страдал выборочной близорукостью или дальнозоркостью. Имеющий ману выплескивал ее на блокатора, преобразовав изящным заклинанием – и промахивался; верней, рисковал облиться с головы до ног, обнаружив, что вода сделалась кровью, кровь – кипящим оловом, а кипяток холодней ледышки за пазухой.

– Сволочь! – только и сказал Этьен Круасан, колдун-подорожник, пытавшийся запутать блокатора Флавеля Листаря в трех соснах. Грубо? – пожалуй. Но чего не скажешь на пятый день скитаний в лесу, потому что "рябой стопор" в итоге кашля посреди наговора превратился в "рыбу-штопор", завивая твои проезжие пути винтом!

– Мы должны признать, что кожура от лимона способна оказать решающее влияние… – писал в рапорте десятник караульной стражи Костка Малец, отчитываясь о провале операции по захвату блокатора Нумы Слепня. Точнее, рапорт строчил писарь, облагораживая изящной словесностью черную брань десятника Костки, поскользнувшегося на ровном месте и отбившего копчик о брусчатку мостовой.

"Вряд ли я потяну профоса Надзора Семерых. А если профос не один…" – думал малефик Андреа Мускулюс год назад, стоя над незнакомым трупом в Филькином бору. И правильно думал.

Много ли было блокаторов?

Нет. Немного.

Капитул Надзора Семерых, даже испытывая в блокаторах недостаток, твердо знал: не приведи небо, чтобы таких людей стало много.

CAPUT X
"В ПОРТУ СМОТРЮ НА КЛИПЕРА —
НИ ПУХА, НИ ПЕРА!.."

– В чем дело, Иридхар?

– Посыльный, ваша светлость. Требует вас.

– Посыльный?

– Да. У него пакет. На ваше имя.

– Пусть войдет и зачитает.

– Вслух?

– Разумеется, вслух.

На лице барона читалось мучительное, кошмарное чувство deja vu. Очень похожее выражение, только стократ усиленное, прочно оккупировало физиономию ногтяря, который обслуживал его светлость. Анри даже стала опасаться, что цирюльник рухнет в обморок.

– А вдруг там служебные тайны? – боязливо пискнул ногтярь, дернув шпателем.

К счастью, шпатель не зацепил служебный стигмат фон Шмуца.

* * *

– Ваша светлость! Это я! Они меня зад-держивают!

– Перестаньте ломиться, сударь! Здесь частная цирюльня, а не бордель!

– Вульгарный брад-добрей! Прочь!

– Что вы себе позволяете?!

– Ваша светлость! Велите этому п-п-пи… п-пиявочнику сгинуть!..

Никогда раньше Анри не слышала, чтобы кричали так: сочетая в едином порыве гнев монарха, услужливость дворецкого и могучее, достойное философа-циника, чувство собственного достоинства. Вигилла убавила концентрацию флогистона, отчего экран сделался дырчатым и легкомысленным, как дербантские кружева. В прорехах возник смешной господинчик, похожий на нерукотворный памятник самому себе. Желтые чулки, подвязки крест-накрест, плащ обшит таким широким бордюром, что не поймешь, из какой материи он сделан. Кругло набитые плечи и выпяченная клином грудь камзола делали посыльного комичной пародией на Гусака-в-Яблоках, покровителя гениев воздуха.

Ловко сдернув нюрландский колпак с перьями и размахивая им наподобие меча, гость теснил семерых работников цирюльни вглубь зала.

– Безмерно рад, – уныло сказал барон с видом человека, которому явился дух невинно убиенного папеньки, требуя мести. – Сударыня Куколь, не извольте беспокоиться. Это мой камердинер, Любек Люпузано. Заботлив, предан, настойчив. Кладезь достоинств. Что касается остального…

Героический Любек прорвал цепь обороны и ринулся в брешь, не дожидаясь, пока Конрад перейдет от достоинств к прочим качествам камердинера.

– Ваша светлость! Томимый чувством обеспокоенности, д-дерзнул я…

– Короче, Любек.

– Д-доставив в отель д-дополнительное имущество, которое, как вид-дится мне, украсит пребывание…

– Еще короче.

– Вы сегод-дня прямо тиран, – огорчился Любек, вытирая колпаком пот. – Наняли бы себе немого камердинера… Вот, вручили у гостиницы. Велели разыскать вас и перед-дать. А гд-де вас искать по выход-дным? Только зд-десь…

– Кто вручил?

– Сами, небось, велели: короче, мол…

– Любек! Сгною!

– Гонец. Заказной, из Гончей Бандерильи. Они по выход-дным за д-двойной кошт бегают. Морд-да хитрая, од-дет с претензиями. Письмо личное, пахнет д-духами.

– Какими?

– "Летний сон". Жасмин, гальбанум, горечь тубероз. На периферии легкие тона род-д-д… род-д-до-д-денд-д-дрона.

Анри испытала острый приступ зависти. Везет же некоторым со слугами! Но барон хмурился, мрачнея с каждой секундой.

– Читай вслух, – велел он, выразительно кивнув в адрес ногтяря.

Кивал фон Шмуц с двойным смыслом: дескать, и руки заняты, и служебных тайн в письмах, пахнущих туберозами, вряд ли сыщешь.

– Милый Кончик! Я вся изнемогла! – с выражением начал декламировать камердинер, взломав печать и развернув ароматное послание. – В глубинах моего естества трепещет эхо…

Внутри Анри что-то булькнуло. Сцепив зубы, она вступила в героическую борьбу с хохотом. Напротив кусал губы ногтярь, разглядывая шпатель, словно впервые его увидел.

– Дальше! – велел железный квиз, катая желваки на скулах.

– …эхо твоих лобзаний! Прид-ди в мой буд-дуар – где балд-дахин на столбиках, и страстное колыханье тюлевых гард-дин. Чашка горячего молока жд-дет тебя. Папа Сатырос обещает быть паинькой и не кусаться. Я тоже. Навеки твоя, Шимми Весельчачка.

Хозяин Иридхар сбежал в пиявочную залу, откуда сразу донеслось басовитое уханье. Наверное, пиявки сошли с ума, нарушив обет молчания.

– Что на печати, Любек?

– Влюбленный сатир обнимает нимфу. В ребристом круге.

– Можешь отправляться домой. Сударыня, бросьте хихикать и озаботьтесь конфиденциальностью.

Анри вернула экран в прежнее состояние.

– Над кем смеетесь? – поинтересовался барон, дождавшись утвердительного кивка. – Лично мне, знаете ли, не до смеха. Криптограмма от прокуратора Цимбала – скверный повод для веселья. Меня срочно вызывают. На чашку горячего, будь оно проклято, молока.

– Куда? – опешила Анри.

Барон язвительно прищурился:

– Туда, где балдахин на столбиках. И колыханье гардин. В дом Рудольфа Штернблада, капитана лейб-стражи. Папа Сатырос – старое прозвище Руди, еще с кавалергардских времен.

– Я с вами!

– Да? А что, вполне… Цимбал просил соблюдать конспирацию. Ну, это, насчет эха лобзаний. Вы в состоянии обеспечить личины?

– На мое усмотрение? – уточнила Анри.

– На ваше.

* * *

– Ваше чувство юмора, сударыня, просто потрясает! – с трудом сумел вымолвить барон.

Из зеркала, наспех заклятого для отражения личин, на изысканного аристократа изумленно пялился небритый матрос запойного вида. Сизый нос багровел свежей царапиной, левый глаз оттенялся роскошным синяком. Вигилла еще раз изучила сотворенную для квиза личину – и осталась довольна. Кроме дивной рожи, ей особенно удались ручищи-грабли с мозолями и обкусанными ногтями. Траурная кайма залегла под каждым ногтем, способным всю цирюльню довести до сердечного приступа. На месте служебного стигмата красовалась наколка: морской змей любовно обвил синий якорь.

В сущности, его светлость сам нарвался, предложив срезать путь. В прокураторской криптограмме значилось: явиться срочно и не привлекая внимания (ключевое слово "изнемогла" с усилением "вся"). На карете, хоть оденься в личины, как луковица в шелуху, тайком к дому Штернблада не подъедешь. Для "покрова трёх плащей" нет времени; "слепое пятно" таких размеров, чтоб на карету хватило, сутки плести надо. Значит – пешком, под эфемерами, слепленными на скорую руку.

Через порт.

Вот тут-то и всплыл в памяти разговор с кладбищенским сторожем:

– Возница такой… длинный. В берете. С бумбомом. Ага, моряцкий бумбом. Шерстью наружу…

Традиционный берет матроса с ярко-красным "бумбомом" и красовался сейчас на макушке Конрада. Кроме берета, облачение морского волка составляли: блуза-косоворотка, густо залитая вином, черные штаны до колен, драные чулки и башмаки с высокими "холявами". Парик превратился в натуральную косицу "а-ля крысий хвост". Шпага – в абордажную саблю. И, самое главное, матрос оказался на голову выше настоящего фон Шмуца. А то светлость явно переживает из-за низкого роста.

– Однако, коллега! Вы и себя не пожалели!

Барон прекратил изучать свой новый экстерьер и обратил внимание на спутницу. Польщенная комплиментом Анри сделала книксен. Любуйтесь, не жалко. Кто польстится на забулдыгу-морячка? Утонченная куртизанка из квартала Алых Роз, цитирующая напамять "Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению"? Доступная Сестра, мастерица вилять шаловливым хвостом леопардицы? Веселая Вдова? Летучая Мышь из костюмированных вертепов?

Никак нет.

Морячков любим мы, честные шлюшки.

Губки пламенеют "бутоном распутства". На щеках – россыпь дешевых блесток. Глазки подведены томительной зеленью, локон страсти падает на узкий лобик. Узкий лоб у женщин – главный признак красоты, если верить трубадурам. Груди двумя тыквами-соблазнительницами норовят выпрыгнуть из декольте. Всю жизнь мечтала о коровьем вымени. Разноцветье юбок, пыльных понизу; на самом интересном месте – трогательное сердечко из атласа. И облако духов, нарочно для кавалера: шалфей, клементин и лаванда на фоне зеленого лимона.

Нравится, дружок?

Выйдя из цирюльни, Анри наложила на лошака личину карликового мандрила и сунула в руку барону поводок. Гиббус личиной остался недоволен, возмущенно фыркая, отчего обезьянка-эфемер корчила уморительные рожи.

Порт встретил их оглушительными криками чаек, веселой руганью грузчиков, скрипом деревянных настилов и дробным топотом башмаков. Невольно раздувая ноздри, вигилла с удовольствием вдыхала свежий запах моря, соли и водорослей. Душок тухлой рыбы слегка портил восхитительно-романтичный букет. У пристани разгружался кургузый барк "Любимец ветров". С палубы "Любимца", имевшего лицензию на контрабанду, несли тюки с гаджамадскими пряностями. "Имбирь, куркума, бедренец, купырь, чабер, киннамум…" – определила Анри по плывущим ароматам. У пирса, далеко выдающегося в море, готовился к отплытию патрульный фрегат "Мантикора". Команда, муравьями ползая по вантам, ставила паруса. Внизу, на юте, о чем-то спорили капитан и заклинатель погоды.

"Удачи, тезка!" – мысленно пожелала Анри.

Вскоре Конрад свернул прочь от берега и причалов – в лабиринт узких коридоров между дощатыми стенами складов. У вигиллы закрались сомнения насчет "короткого пути", но склады внезапно разбежались, открыв утоптанный "пентакль". Отсюда в разные стороны вели пять лучей-проходов – но отнюдь не проблема выбора заставила квиза резко остановиться.

Злобный демон угодил в западню жалкого колдунишки – вот что напомнила Анри эта картина. Ибо в "пентакле" находились и другие действующие лица, помимо демона.

– …второе шкандыбало отрямзим!

– Ты чё, ва-а-аще на весь декаляж припух?! Доля где, Лупач?!

– Отвянь, психот! Сам ты Лупач шконцаный!

– Ага, я фуцырь Лупач! А ты, значит, галлюц паранойный?

– Гвоздила я! Вкрай тёмку скнюкало?!

Увечный громила, прижавшись к стене, тщетно пытался образумить шайку оппонентов. Левую ногу громилы украшал грязный лубок. Лупач, Гвоздила или как там звали калеку, опирался на костыль, раздумывая: а не пустить ли его в ход не по назначению?

Вряд ли бы это спасло колченогого. Окружали беднягу очень конкретные судари с очень конкретными намерениями. Такие на попятный от костыля не пойдут. Одного, юного мерзавчика с распухшим ухом, Анри узнала. Это у него стряпчий отобрал шар-обсервер в тупике.

А барон, похоже, узнал не только ушастого.

И напрочь забыл о личине.

– Ты почему не в тюрьме, Мисюр… тьфу ты, Мишель… Моргель?! Я кого спрашиваю?!

Вопрос, громом прозвучав из уст дылды-матроса, застал всю свору врасплох.

– Согнали с бана, плывун, – промямлил детина, оторопело разглядывая наглого морячка. – В тычки. Кивер задвинул: кумар, мол, братки-ятрогены, по кривой матке буцера штопанули. Шканду склёцали, костыль дали, казенный…

Вигилла надеялась, что барон что-то смыслит в этой ахинее.

– Ты чё на толчке фрустришь, архетип? – опомнился горбоносый красавец с серьгой в ухе. – Тони в лёжку со своей шлёндрой! Не, шлёндру оставь, а сам тони, с чучелой фетишной…

– Зашибись. Сундук! Плывун в масть фрустрит. Это ж драное холеро, братва! Лупача сморчки штопанули…

– Не Лупач я!

– Здынь, коряга! Штопанули, забанили и внахлест согнали с бана ни за рыбий хрен? Кривой буран вьюжит! Не верю!

– Схрючился Лупач! Сморчкам подмахивает!

– Да не Лупач я!

– Так ты ж сам нащас задвинул: сморчки тебя отбанили ни за раз! Валюгу на дышло, не хаврюк ты после?!

– А пускай плывун нам булькнет: с какого церебра он про Лупатого сурмит?!

– Колись, макрель! В лоскутьё отрямзим!

Анри загрустила. Она все-таки мантисса, а не боевой маг; пускай и со спец-подготовкой. На арест-семинарах вигилов "точили" под силовой захват чародеев, а никак не уличных бандитов. Одно дело чужую волшбу спиралью заворачивать, другое дело – своей волшбой от дубины отмахиваться. Бывает, что дубина куда как быстрее оказывается. Двоих-троих спеленаешь, а четвертый из-за угла, сплеча, поперек изящного заклятья вульгарным колом…

Что скажете, ваша светлость?

Светлость сказала.

– Зырь, на тощий храп себе ляпцун не отменжуй, лафер! За "плывуна" вкручу на семь румбов под килькой! Захарили, уроборосы? Нараз какой болт стукнет в косяк, нараз и вкручу по самые фейцы!

Вигилла проморгалась, захлопнула рот и пришла в восторг.

– Шкандер этот, с казнючей тлумакой, – продолжил барон, изящно харкнув под ноги спорщикам, похожим сейчас на диараму "Идолы-поганцы внимают Максу Шелепуге", – не хаврюк, и не Лупач. Сморчкам крюков перцанул – верняк, малцун назаверть! Вам, гофренам, так в сентур не перцануть! Чухом не спряли, шпуцеры!

Кажется, в увлечении обсцентной лексикой барон позволил себе лишнее. Вся шайка-лейка, разом забыв о "хаврюке", могучей кучкой двинулась на пришлого грубияна.

– Это мы гофрены, мачта?

– Мы шпуцеры?!

– За форзель тямишь, чё макуют?

Вперед вывернулся мерзавчик c пламенным ухом, рванул из-за пазухи кистень:

– Макуй плывуна!

И с раскрута ударил морячка в висок.

Анри опоздала вмешаться. Однако личина, наложенная на барона, сработала лучше всяких защитных чар. Чугунная гирька на цепи со свистом прошла сквозь голову матроса-эфемера, не причинив никакого вреда реальному Конраду, который был значительно ниже ложного образа. Казалось, сам ветер прошелестел вслед оружию: "Лети, лети, кистенёк, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг…" Завершив полет, гирька шваркнула юнца в многострадальное ухо, надолго выведя из строя. Улучив момент, хромой громила поудобнее перехватил костыль, и взгляду предстало странное: у тени колченогого, злобно метнувшейся по стене – три руки! Но удивляться аберрациям зрения – или фантазии?! – времени уже не осталось.

Мантикора вступила в бой.

Пеленать шушеру по канонам чародейного ареста? Разъясняя по ходу дела права и обязанности задержанного? В другой раз! "Serpentuum mobile", свитый на манер гибкого кадуцея и утяжеленный на концах парой шипастых тетраграмматончиков, улетел под ноги шайки. Двое запутались и упали, отчаянно бранясь. Серпенты шипели, скручивая добыче запястья и щиколотки "кольцами власти". Еще двоих подвело вполне объяснимое желание расквасить гаду-матросу физиономию. Печальный опыт юнца с кистенем, к счастью, ничему их не научил. Зато барон оказался на высоте. Брезгуя обнажать шпагу, фон Шмуц рубанул одного хама кулаком в переносицу, второго угостил элегантным пинком в колено, а красавцу с серьгой погрозил пальцем: дескать, ножик лучше спрячь!

Во избежание.

Красавец не внял, перебрасывая нож из руки в руку. А его последний боеспособный дружок втиснул корявые пальцы в отверстия кастета – и оба негодяя скользнули к барону, обходя зловредного матросика с флангов. Не желая рисковать, Анри взялась творить "glutinosus captura", иначе "ловчую залипуху", однако на театре военных действий объявилось новое действующее лицо.

Если быть точным – действующая морда.

Сумасшедшую обезьянку, кинувшуюся защищать хозяина, красавец с ножом проигнорировал. И совершенно зря! Получить в живот обезьяньим кулачишком, который на поверку оказался лошачьим копытом – радость из сомнительных.

Летел красавец сизым соколом, шагов на десять.

А отчего вспахал носом землю владелец кастета, и вовсе загадка сфинкса. От брошенной Анри "залипухи"? От ловкой подсечки квиза? От брыкливого Гиббуса? Вигилла подумала и решила разделить триумф натрое. По справедливости.

– Н-на!

– Н-на!

Казалось бы, один и тот же вопль, а какая серьезная разница… Первым кричал гаденыш, ушибленный бароном в колено, предательски замахиваясь булыжником. Вторым кричал его коллега по хромоте, честно замахиваясь костылем. Честность оказалась проворнее, угодив в самое яблочко.

Есть у мужчин такое хитрое яблочко, когда бьешь поперек глотки.

Четверка победителей – считая громко ржущего Гиббуса – с удовлетворением оглядела поле боя и рассыпалась в заверениях дружбы. Со стороны громилы меморандум о намерениях выглядел роскошно:

– Файно гофренов отрямзили. Сукцес, кузарь! Ну ты гешта-альт! Фуц буду, гештальт! Не впарь ты им, замаковали б меня. Я гнилым мазохам супоню: не Лупарь я! Не харят! Долю тербанят, делирии… Боргун я твой засель. Чё задвинешь, все для тебя стындрю! Штрык даю!

И благодарный костыльер скрестил пальцы, подтверждая клятву.

Пока он говорил, Анри с Конрадом внимательно разглядывали тень спасенного. Тень вихлялась, нагло шевелила тремя руками, но костыль был здесь ни при чем. Очень интересно. Когда б не спешка…

Видимо, барону в голову пришла та же мысль.

– Отскочим, кузарь. Хавер есть, между так.

Колченогий кивнул и зашкандыбал с "кузарем" в ближайший проход. Вигилла осталась в "пентакле": почесав за ушами Гиббуса, требующего похвалы, она на всякий случай "присыпала солью" лежащих забияк – чтоб не рыпались. Оп-ля! А красноухий мерзавчик, оказывается, испорчен на три слоя. Свежайший "Кукиш с тмином", виртуозный, с плоским ногтем. Ясно, отчего кистенёк хозяина приласкал. Мерзавчик сейчас какую пакость ни учинит – все ему троекратно вернется.

Мана-фактура заклятия, подруга, нам знакома.

Добротная фактура, плечистая, с характером.

"…крысюк местный подкатывался. Его сударь один отвадил. Здоровый такой…" Добрый все-таки человек лейб-малефик Андреа Мускулюс. Мог ведь и "Лихой вольт" навесить. Или с иголочкой пошалить: вышить паршивцу судьбу крестиком.

– Идемте, коллега. Мы договорились о встрече. Обратили внимание на его тень?

– Да.

Вигилла ускорила шаг, еле поспевая за возбужденным бароном.

– Искренне благодарю за помощь в баталии, – на ходу фон Шмуц церемонно раскланялся, что в его теперешнем облике выглядело комично. – Знаете, коллега… Никогда на память не жаловался, а тут прямо беда! Не могу вспомнить имя этого воришки. Вертится, как вьюн… Гвоздун? Гвоздодер?.. О, Гвоздила! Но это кличка… А имя, имя! Трюфель Стучек… Стофиль Тлумачек… Выходит, не врал стряпчий! Вот ведь пройдоха… Ага, мы пришли! Улица Возникновения, третий дом от угла!

Через парадный вход ломиться не стали, соблюдая предписание о скрытности. Матрос со шлюхой и обезьянкой явились к капитану лейб-стражи – повод для сплетен на месяц вперед. Барон свернул в проулок, обходя дом с северо-запада, прошел вдоль забора, за которым раскинулся ухоженный сад, и постучал условным стуком в неприметную калитку.

Судя по звуку, под ветхим деревом калитки крылась броня.

Открыл им хмурый сударь, с вопросом уставясь на гостей. У Анри закралось подозрение, что пройти мимо этого сударя, если он не захочет пускать, будет куда труднее, чем "трямзить гофренов" в порту. Поэтому, не вступая в объяснения, она сбросила личины со всей компании.

– Не ждал, Мартин? – усмехнулся барон, довольный произведенным эффектом. – Сударыня, позвольте вам представить: Мартин Гоффер. Лучший ученик, доверенное лицо и нянька господина Штернблада.

– Добро пожаловать, ваша светлость! – просиял грозный Мартин.

* * *

– Господа, с нами дама! – сказал Рудольф Штернблад, капитан лейб-стражи.

– Это не дама, – сказал Месроп Сэркис, председатель Тихого Трибунала. – Это моя вигилла. При исполнении.

– Как это прикажешь понимать, Зануда? – спросил Вильгельм Цимбал, прокуратор Бдительного Приказа.

К счастью, "понимать" требовалось не вигиллу, а таинственное письмо, одно из трёх в руках Цимбала. По тону прокуратора чувствовалось: не будь "с нами" дамы, вопрос прозвучал бы резче, а не окажись дама вигиллой при исполнении, гнали бы даму пинками и взашей.

Место для взбучки выбрали идеально: оружейный домик в саду.

Мощные столбы в засечках и вмятинах, сверху – дощатый навес, а внутри, на стойках и подставках, в сверкании и блеске… О, восторг бурного сердца! В частности, щуплый капитан стоял, подбоченясь, у целой выставки алебард. Анри задумалась, почему маленькие мужчины предпочитают большое оружие, пришла к выводу, смутилась и от смущения начала читать подписи под экспонатами: бердыш, гвизарма, партизана, лохабер, эспонтон, раскольник, семнаш…

Звучало, как стихи на незнакомом языке.

Убираем лишний семнаш, и получаем четырехстопный ямб со спондеем, если не подводит чувство ритма. Как у Адальберта Меморандума в "Вернской цитадели": "Маг, витязь – колет, рубит, режет…" Описание орудия убийства ближе всего к рабочим записям модистки: наконечник, состоящий из длинного узкого пера и крюка, топор прорезной с вогнутым полукруглым острием, покрыт гравировкой – и буф с боковой проймой, рукав разрезной висячий, юбки на фижмах, слегка накрахмалены…

– Это запрос из столичной канцелярии Ордена Зари, – бесстрастно ответил барон. – И нечего тыкать им мне в нос. Сударыня, извините: я собирался вам рассказать, но увлекся версией.

– Он увлекся версией! Папа, ты видел квизитора, душой болеющего за дело?

– Оставь, Шимми, – поморщился Папа Сатырос, он же капитан Штернблад. – Зануда не в курсе последних новостей. И хватит корчить из себя Вечного Странника в гневе. Неубедительно.

Анри испытала острый приступ зависти. Ну почему, почему она не служила в полку кавалергардов, не имела общих секретов с хитрованом Цимбалом, и даже с Месропом не вскрывала могил по ночам? – служебные тайны не в счет… Сейчас бы безнаказанно обзывала барона Занудой, капитана – Папой, Месропа – Кликушей или, к примеру, Упырчиком; прокуратор откликался бы на обезьянскую кличку Шимми, и весь квартет звал бы вигиллу Мантикорой, принимая в суровое мужское братство.

– Не в курсе?! – прокуратор Цимбал взмахнул вторым письмом, сбив в полете вялую осеннюю муху. – И про эту жемчужину эпистоляции он тоже не в курсе?!

– Он в курсе, – возразил железный барон. – Это наш ответ на их запрос.

– Овал Небес! Мой лучший сотрудник – авантюрист! Куда катится страна? Может быть, перейдем к заключительному посланию?

Третье письмо явилось взорам.

– Судя по печати, еще одна депеша орденской канцелярии, – пожал плечами барон. – Думаю, квест объявлен сорванным по форс-мажорным причинам. И отменен до лучших времен. Другого варианта не вижу.

Прокуратор возликовал:

– Он думает! Друзья, Зануда думает! Чудо из чудес!

– Конни, дело обстоит скверно, – вмешался капитан, беря со стойки тяжеленный семнаш. Вертясь вокруг крошки-Штернблада, семнаш дружески повизгивал и вилял острием. – Канцелярия распространила официальное сообщение, что квест считается открытым. С завтрашнего дня. Согласно Завету, со всеми последствиями для идеалов и цивилизации. Орден удовлетворился вашим ответом.

Анри смотрела, как бледнеет несокрушимый барон.

И ничегошеньки не понимала.

– Господа! – смилостивился прокуратор, лелея в душе призрак дыбы, клещей и ушной воронки. – Позволим нашей рискованной светлости объясниться!

Сбитая муха копошилась у туфли прокуратора. Клонясь к закату, солнце гладило лучами доски навеса: с запада на восток. Каркал ворон на ветке граба. Чесалась мочка правого уха. Комплекс примет ясно говорил: спектакль, разыгрываемый Цимбалом, – ширма. За которой, как за любой ширмой, кроется смысл, видимый лишь посвященным.

– Итак, запрос, – вздохнул Конрад фон Шмуц.