Текст книги "Приют героев"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

CAPUT IX
"МЫ СТРАННО ВСТРЕТИЛИСЬ С ТОБОЮ НА ОКРАИНЕ,
И БЫЛ ТОМИТЕЛЬНО-НЕЛЕПЫМ НАШ СОЮЗ…"

– Позвольте мне не вдаваться в подробности, – устало сказал Месроп.

Опаловая поверхность эффект-проекции пошла разводами и трещинками, словно у председателя не хватало сил удерживать связь. За одно такое предположение любого вига следовало высечь калеными розгами и отправить в отставку. Дело не в силах, подруга. Сил у толстяка хватит на все могилы кладбища: вскрыть, очистить и заново наполнить. Дело в памяти. Есть язвы, какие лучше не бередить. Иначе трещинками возьмется душа, невидимая для циников и соглядатаев.

Рядом уныло, по-мальчишечьи, шмыгнул носом малефик.

– Это была совершенно новая методика. Я разработал теоретические принципы, основываясь на симптомах печально известного слома. «Печать кузнечиков», «Печать первой звезды», «Печать жил»… Через восемь лет тема попала под запрет. Мы сами и вынесли вердикт: отказаться от использования, изучение закрыть, данные засекретить. Размахались кулаками после драки, твердолобые олухи!… сообразили, что смертная казнь иногда лучше помилования…

Ладони под пузырем сложились, сцепились пальцами. Опустив подбородок на молитвенную "решетку", толстяк продолжил рассказ тихим, невыразительным голосом. Анри слушала и примеряла судьбу Марии на себя. Так меряют платье чужого размера: втискиваясь, боясь, что треснет по шву, чувствуя себя вором, забравшимся при людях в чужой карман. Это ее, вигиллу "двух Т", закрывали семью печатями. Это ей, один за другим, блокировали внешние выходы маны – свинцовые, стальные, чугунные ворота захлопывались, ключи скрежетали в замках. Это ей, юной магичке-диббуку, забивали кляпом тайные вены, заколачивали крест-накрест колдовские окна, завязывали мертвым узлом нити чародейства. Мана билась внутри, лишена возможности излиться в мир. Первая печать, третья… седьмая… жеребца оскопили, у барса вырвали когти и зубы, мантикору заперли в клетку и выставили в зверинце для обозрения.

Все.

Ты больше не магичка, Мария. Ты – обычный человек.

Хуже – ты искусственно созданное подобие шмага, больного «синдромом ложной маны». Твоя мана не ложна, но она заточена в крепости тела, в равелине рассудка, в казематах сердца.

Пожизненно.

Климент Болиголов был заперт в "Очаровании" всего на семь лет, но через год бежал в смерть. Ты живешь до сих пор – двадцать пять лет. Ты проживешь еще долго.

Ты – камера-одиночка, узник и тюремщик в одном лице.

Побег исключен.

– После наложения печатей, по истечении испытательного срока, я добился разрешения отправить Марию к своей бабке. Несчастная осталась без покровителя, я чувствовал за собой вину… В Трибунале согласились, оформив "под надзор". Толстуха Нана, мать моего отца, мир праху их обоих, была из женщин, способных присмотреть за драконом в его пещере. В бабушкином доме Мария родила маленького Кристофера; увлеклась переплетным делом, пошла в ученики к мастеру Карену, зарегистрировала в Генеалогическом Департаменте фамилию Форзац… Бабушка категорически возражала, предлагала удочерить Марию, дать нашу родовую фамилию. Коса нашла на камень: Мария придавала слову "форзац" особое, личное значение. Крис вырос; бабушка Нана любила мальчика, как родного внука, дала ему первичное образование – у нас в семье традиционно отдавали предпочтение некромантии… Я наезжал временами, мы разговаривали, сидели на веранде… пили чай с мятой…

Месроп вздохнул:

– Девять лет назад мы похоронили бабушку. На похоронах Мария впервые обняла меня. Я думал: оттаяла, простила…

– Лю – потомок знаменитого основателя породы? – спросила Анри.

– Нет. Это он и есть, Лю Первый. Са-пэи живут долго, до полувека. Пес привязался к Марии, часто дремал у ее ног. Собаки тоньше чувствуют. Собаки вообще лучше людей.

– Снять печати не хотелось? – вмешался Мускулюс.

Малефик оказался безжалостней, чем думала вигилла.

– Нет, – повторил толстяк, твердо и уверенно. – Диббук, обученный началам боевой магии, непредсказуем и опасен. А за эти годы в Марии накопилось слишком много маны. Печати не препятствуют накоплению, они ограничивают лишь выход и реализацию. "Семь печатей" нельзя снять, как неизлечим "синдром ложной маны". Даже найди я способ снятия – накопленный резерв маны непроизвольно хлынет наружу. Это как разрушить Ферсальскую дамбу… Полагаю, Мария погибнет, сними мы печати. И погибнет не одна. Нет, мастер Андреа, я бы не стал рисковать.

Ладони председателя ожили и зашевелились. Месроп всегда был педантичен и аккуратен. Разверстые могилы нуждались в закрытии. Неплохо также высадить между холмиками "кошачьи ноздри", чей запах отпугивает горгулий, слетающихся ночью на места свежих погребений. И столбцы в изголовьях следует восстановить: иначе добрым кладбищенским гениям негде будет присесть. Работа есть работа.

Через двадцать минут Анри захлопнула пудреницу.

На обратном пути малефик хлопнул себя по лбу.

– Совсем забыл! Когда я ждал вас у отеля, ко мне привязался один смешной сударь. Нотариус или адвокат, болтливый, как сорока. По-моему, сумасшедший, но безобидный. Рассказывал истории про молочницу с двойным чревом и скорохода с кучей ног. Нет, кажется, это у их теней были двойные животы и ноги… а друзья путались в именах… Очень, очень забавный сударь!

– Забавный? – усомнилась Анри.

– Как по мне…

– Мастер Андреа, скажите честно: это вы пытаетесь меня развеселить?

– Честно? Да. У меня скверно получается?

– Скверно. Но в этом вы не виноваты.

* * *

«Аистенок» упорно не желал складываться. Анри сотни раз проделывала эту простую, давно ставшую привычной манипуляцию. Свернуть посланца для «pegasus charteus cursus»? Ха! С закрытыми глазами! со связанными руками! десять секунд… Однако сейчас бумажный гонец страдал золотухой и рахитом, выходил жалким и непригодным для полета, норовя развернуться в исходный лист.

Издевательски подмигивала радужная печать с двумя скрещенными "Т".

Дурной знак? Вряд ли. Она бы почувствовала.

Руки дрожат? Так не дрожат ведь!

Может, сложить "жабку", сменив рожденного летать на рожденную прыгать? Пусть дольше, зато верней… Испугавшись перспективы стать жабой, "аистенок" с шелестом расправил крылья, сделал круг над головой, залихватски курлыкнул и стрелой унесся прочь.

Теперь оставалось ждать. Встреча квизу назначена через полтора часа, в любимом месте барона, а до цирюльни "Иридхар Чиллал", даже на спине лентяя-Гиббуса – полчаса езды. Минут пять Анри просто сидела с закрытыми глазами, ожидая, пока низ живота перестанет ныть насчёт дневной беготни. Затем отхлебнула глоток кофия, лучшего в столице – такой варили лишь в "Шкатулке Д'Оро", кофейне на Сластном бульваре, добавляя кардамон, имбирь и зернышко piperis nigra. Хозяин кофейни, хитрый старичок Моше Абу-Низам Д'Оро, остальные компоненты напитка скрывал тщательнее, чем доходы от тайного ростовщичества. Вигилла пыталась определить добавки самостоятельно, но не преуспела. Наверное, это к лучшему. Аромат тайны придавал кофию дополнительную прелесть.

Гиббус блаженствовал в конюшне "Шкатулки", жуя знаменитое "вяленое" сено. Особенно лошак налегал на мясистые листья лакримозы и услады придорожной.

– Чего еще изволит моя госпожа?

Предупредительный хозяин в лиловой чалме соткался из аромата жареных зерен и миндаля. Шелк расшитого бисером халата отливал румянцем спелого персика; наряд дополняли кушак с кистями и остроносые туфли. Не знай вигилла доподлинно, что Абу-Низам Д'Оро – коренной реттиец в десятом колене, приняла бы хитреца за выходца из Турристана.

– Еще кофия. И розовую пастилку с орехами.

Фигуру нужно беречь. Но одна маленькая пастилка! крошечная!..

Чревоугодие легко выиграло спор у благоразумия.

– Сию минуту, моя благородная госпожа. Слушаю и повинуюсь!

Это была любимая присказка Абу-Низама. Многим посетителям нравилось.

Пока хозяин колдовал над джезвой из черненого серебра, дымящейся на жаровне с песком, Анри любовалась убранством кофейни. Потолок, обитый бархатом винного цвета, резные дверцы со стилизованными замочными скважинами, витые столбики красного дерева; стены инкрустированы крупными стразами, отражающими пламя свечей. Ларец, полный драгоценностей! Потоки маны здесь накапливались в Анри без малейших помех; и, главное, без дополнительных перестановок. Если бы не память о "Семи печатях", превращающая удовольствие в нечто запретное, стыдное, как бокал вина, выпитый на глазах умирающего от жажды…

– Во красотища! Это у нас тут что?

У лесенки, ведущей на терассу, стоял первый парень на деревне. Рыжие вихры, золотая россыпь конопушек, алая рубаха навыпуск, ядовитая прозелень мешковатых штанов. И сапожищи – новенькие, "со скрыпом", с густым запахом дегтя. Смотреть на эту разлюли-малиновую прелесть без смеха мог лишь дубовый болван. Вигилла совершила чудо, позволив себе скромную, едва заметную улыбку.

Встречай, столица! В ножки, в ножки падай!..

– У нас тут кофейня. А у вас?

– В смысле? – поддержал разговор парень.

– В смысле, наверху вывеска есть. Для тех, кто умеет читать.

Хрустнув позвонками, рыжий задрал голову к небу, желая удостовериться в наличии вывески.

– Умею! – сообщил он с такой искренней радостью, что не разделить ее казалось преступлением. – В Глухой Пуще всяк дурак грамоте обучен! Кофейня – это навроде харчевни?

– Навроде. Здесь главный харч: сласти и кофий.

Зря ты это, подруга. Лучше б пастилку кушала.

Молча.

– Сласти я люблю! – конопатый направился к столику Анри, громко топая и скрипя сапожищами. Ответ он счел многообещающим приглашением.

Отшить нахала?

Несмотря на безобидную наглость, рыжий простофиля вызывал симпатию.

– Кош Малой, – с грацией медведя отвесил он поклон, шумно придвигая свободный стул.

Стул крякнул придавленным селезнем, но выдержал.

– Генриэтта Куколь.

– Эй, кофейник! – от широченной ухмылки веснушки едва не брызнули с лица Коша врассыпную. – Тащи сласти! Мне и даме!

Вигилла прыснула в кулак. Припечатал балагур старика Моше! Однако в следующее мгновение ей стало не до смеха. "…Агнешка Малая, гуртовщица из оседлых хомолюпусов…" Эй, рыжий, ты гуртовщице кто? Отец? Брат? Дядя? Певчий кенарь в клетке разразился арией, кофий медлит вскипеть, пена в обильных порах, солнце светит в оконце по левую руку… Подытожив базовый комплекс примет, мантисса пришла к выводу: скорее всего, старший брат.

Оборотень-сладкоежка.

Интересно, знает ли барон?

Памятуя о случае с Марией Форзац, Анри не спешила предъявлять клеймо. Мало ли, за что хомолюпус может не любить Тихий Трибунал? Лучше не рисковать.

– Где вы остановились, Кош?

– В приюте. Отель называется, – рыжий помрачнел. – Сеструха у меня тут без вести пропала. Вот, приехал…

– А власти что? Розыск объявили?

– Власти-сласти… – Кош угрюмо буравил взглядом столешницу. Обладай детина хоть толикой свободной маны, впору было бы беспокоиться о сохранности имущества. – Объявили. Я и сам помогал: этому, от властей. Хороший мужик, хоть и светлость. Его потом власти взяли и отсунули.

– Отстранили?

– Ага. Мы со светлостью вора поймали, а его все равно устранили.

– Вы поймали вора?!

– Ну! У вас в столице не соскучишься!

Кош оживился, от недавней мрачности не осталось и следа. Настроение у детины менялось быстрее, чем погода в день Весеннего заворота ветров. Анри тоже обрадовалась: выходит, барон в курсе съезда родичей. Оттого, видимо, и перебрался в гостиницу: следить. Молодец, квиз, зубастый…

– Вор в комнате шарил, а стряпчий услыхал и тревогу поднял. Тоже, кстати, отличный мужик.

– Вор?!

– Стряпчий! Фернаном звать. Сказки брешет – любой байкарь обзавидуется. Слушаешь и чешешь в затылке: может, правда? Вот как с вором.

– Что – с вором?

Разговор выходил странный, но любопытный. Если б еще хомолюпус не терял все время нить повествования, перескакивая с одного на другое…

– Сказка с вором. Ты от роду такая или прикидываешься?

– Чего изволит мой благородный господин?

От "благородного господина" Кош растаял, простив хозяину вторжение в беседу.

– Ну, говорил же: сластей…

– Каких именно?

Вопрос поставил Малого в тупик. Приведя в окончательный беспорядок и так буйные кудри, он двинулся напролом:

– А какие есть?

Ох, нарвался рыжий. Перечисление лакомств, подаваемых в "Шкатулке", было любимым коньком Моше Абу-Низама. Завсегдатаи знали это и не рисковали, ценя собственное время.

– …тарталетки воздушные и с глазурью, лукум фруктовый тридцати двух видов, безе с сиропами, желе и конфитюрами, щербет тягучий, халва кунжутная особая, пастилки с орехами и финиками, сушеный бананас в сахарной пудре, "приторное семя" по-нурландски, миндаль, жареный в меду с цукатами, нуга с сабзой…

– Шикалат есть? – прервал глухопущенец словоизвержение Моше. – Вкусный?

– Черный? Млечный? Сотовый? С фундуком, дорическим орехом, арахисом? Колотый, плитками, "медальками", дольками? Горячий, со сливками?

– Валяй черное колотье. Без орехов.

– Какое вино изволите? Сорт? Год? Выдержка?

– Спасай! – честно обратился Кош к вигилле. – Чего пить будешь?

– Бокал кларета.

– Две кареты! – с облегчением выдохнул рыжий.

– Сию минуту, мой благородный господин! Слушаю и повинуюсь.

Дождавшись, пока злодей-хозяин исчезнет, Кош наклонился через стол и заговорщицки прошептал:

– Он из бутылки? Или из лампы?

– Кто, Моше?

– Ага. Джинн?

Вигилла рассмеялась:

– Человек. Просто такая приговорка.

– У знакомого джинна подцепил, – сделал вывод оборотень. – Стибрил и пользуется. Как наш ворюга, пока мы со светлостью его не сцапали…

В скором времени Анри получила изрядное представление об устном народном творчестве хомолюпусов. Врать Кош, похоже, не врал, но приукрашивал без зазрения совести! Огромная псина с глазами, как огненные плошки, гонялась за рыжим по коридорам. Рушилась несокрушимая дверь в апартаменты. Творилась великая баталия с могучим вором, у которого оказалась волшебная тень с тремя руками. Гостиница выворачивалась наизнанку, доблестные маляры со штукатурами спешили на подмогу…

Вдалеке пробили часы на ратуше.

– Мне пора, – спохватилась вигилла. – Приятно было познакомиться. Искренне желаю, чтобы ваша сестра нашлась.

– Ты серьезно? – влажные глаза Коша излучали наивную, отчаянную надежду.

– Да.

– Ты гадалка?!

– В определенной степени.

– Здорово! – Лицо рыжего просветлело. – Я гадалкам всегда верю, хоть кол мне на голове теши! Светлость талдычит: "Живыми, мол, не ждите," – а я сердцем чую: ошибся он. Хороший человек тоже ошибиться может. Ты со светлостью, случаем, не родичи?

– С фон Шмуцем? Нет.

Стоп, подруга. Расслабилась, поспешила с ответом; забыла спросить, о какой именно светлости зашла речь. Эй, деревня, теперь твой ход!

– Бывает, – пожал могучими плечами Кош Малой. – А на вид похожи. Как в одной стае бегали…

Мерно покачиваясь в седле, Анри не уставала изумляться последним словам детины. Конопатый простак раскусил опытную вигиллу? Слово «раскусил» в применении к хомолюпусу выглядело зловеще. Тонкий намек? От увальня-недотепы? Или просто ляпнул наугад, без задней мысли?

Душа оборотня – потемки.

Будь ты хоть трижды м. в. к.

* * *

Мягкое кресло с подголовником – это хорошо. Скамеечка из палисандра, где можно удобно устроить босые ноги – отлично. Услужливый ногтярь – лучше не бывает. Спешит, красавец, тащит две серебряные ванночки с горячей водой, где плавают лепестки роз, листья сизой смородины и тычинки «козьих ноготков».

– Это обязательно? – усомнилась Анри.

– О-о-о! – ответила вся цирюльня мощным хором.

Стало ясно, что погружение рук в ароматную купель – неотъемлемая часть будущего священнодействия. В "Иридхар Чиллал" сотворение маникюра легко соперничало с творением мира из скандала Вечного Странника с Нижней Мамой.

Думать иначе означало впадать в ересь.

По зрелом размышлении, глянув на себя в зеркальный трельяж, вигилла решила ограничиться услугами ногтяря. Прическа растрепана вполне возвышенно, в художественном беспорядке, и вмешательства извне не потерпит. Зато ногти… При нашем способе накопления маны, дорогуша, ногти – больное место.

Анри хорошо помнила взгляд Конрада, брошенный на ее руки при первой встрече.

Ага, вот и наш пунктуальный фон Шмуц: топчется на пороге.

– Счастлива видеть вас, барон. Присоединяйтесь.

– Благодарю. Сударыня, вы в состоянии обеспечить конфиденциальность нашей беседы?

Квиз выглядел усталым и невыспавшимся. Усевшись в кресло рядом, он с видимым облегчением снял шляпу и парик. Без парика фон Шмуц выглядел заметно привлекательнее. Меньше официоза, что ли? Или баронам просто к лицу такие великолепные залысины?

– Разумеется. Экран Великого Немого – мой конек.

– Ваш конек пасется возле цирюльни. Когда я проходил мимо, он посмотрел на меня волком.

Овал Небес! Железный барон изволили пошутить?!

"Это к потрясению основ!" – сказал бы мудрый стряпчий Тэрц.

– Как вы определили, что злобный конек у цирюльни – мой? Допустим, на нем приехал владелец цирюльни…

– На мирабиле? В дамском седле? Я расскажу Иридхару, он умрет со смеху. И простит мне вчерашнее бегство посреди маникюра. К вашему сведению, такого предательства он не прощает никому.

– Вчера вам помешали насладиться до конца? Я дарю вам эту возможность сегодня. Хотя стричь ногти в конце недели – приманить легион мелких бесов. Уж поверьте опыту мантиссы!

– Не путайте вульгарную стрижку ногтей с высоким искусством маникюра! – возмутился квиз, багровея. – Лучше творите поскорей экран: мне есть, что сообщить.

– Минутку терпения, любимый! Скоро мы останемся наедине…

Для создания экрана ладоням Анри пришлось ненадолго покинуть ванночки. Презрев ужас в глазах цирюльников, потрясенных святотатством, вигилла нащупала сегрегат-волокна флогистона и легкими пассами сплела их в ткань. Прикинула на глазок расположение зеркал в цирюльне, дунула и закрыла парусом оба кресла. Теперь флажки и дозорные колокольцы…

Все. Готово.

– Говорите спокойно, барон. Захотите дать указания ногтярю или стригунцу – пожалуйста. Все, что направлено вовне, экран пропустит.

– Ловко, – квиз хмыкнул с явным одобрением. – Ладно, давайте к делу. Сообщаю, что меня отстранили от расследования, как близкого родственника.

– Я знаю, – кивнула вигилла.

И обратилась к ногтярю:

– Мне, любезный, "улыбку авгура". Основной лак – "чайная роза".

– Чудесный выбор, госпожа!

Ногтярь извлек флакон со снадобьем для снятия старого лака: земляной жир, смягченный миндальным маслом, с целебным экстрактом алоэ и ягод дружинника падучего.

– Сэркис предупредил? – буркнул барон.

К фон Шмуцу спешил второй ногтярь, бренча инструментарием страшного вида. Анри содрогнулась, отдавая дань героическому барону. Быть здесь завсегдатаем – все равно что быть завсегдатаем пыточной. Еще и за свой счет. Сама она заранее позаботилась оформить встречу, как служебную, с оплатой из спецсредств казначейства Трибунала.

Если его светлость будет вести себя хорошо, и ему оплатим.

– Нет. Один случайный знакомый.

– Интересные у вас случайные знакомые… все видят, все знают… Теперь официально следствием занимаетесь вы и только вы, сударыня. А я – вольный стрелок, пребываю в отпуске до востребования. Наслаждаюсь теплом "Приюта героев", где свел знакомство с прелюбопытнейшими господами…

Барон протянул цирюльнику правую руку, и ногтярь соколом пал на добычу.

* * *

Экран Великого Немого, помимо охранных свойств, имел еще одно, побочное. Каждый из собеседников мог при желании воспринимать рассказ – или даже ряд мыслей другого, как цепочку самодвижущихся черно-белых картин. При этом звук исчезал, а краткий конспект речи бежал по нижнему краю экрана в сопровождении музыки – иногда тревожной, иногда комической. Так и сейчас: на фоне бравурных аккордов вступления к Четырнадцатой симфонии Брамвеля, поперек трудяг-ногтярей, тронулись в путь усталые пилигримы-слова:

"Орден Зари. Идеалы Добра и Зла, Света и Тьмы. Но засевший в Цитадели идеалист решил быть последовательным до конца. В природе чистого Зла – нарушать все и всяческие законы, лгать, предавать, бить в спину. Разве Черный Аспид не должен без колебаний воплощать в жизнь эти идеалы?!"

Над текстом сменяются призрачные лица, похожие на лаковые маски театра имперсонаторов. Одноглазая карга: атаманша шайки разбойников. Благообразный старичок: лекарь из провинции. Кош Малой, рыжий сластёна. Мария Форзац: шрам узкого рта сросся навеки. Еще один старик: широкие поля черной шляпы над одутловатым, рыхлым лицом. Таких дедушек, наверное, выращивают в подвале, пряча от лучей солнца. Маски располагаются веером: расклад карт в руках умелого шулера.

Перед Анри – родичи квесторов в полном составе. Великий съезд патриархов. Веер складывается, уплывает в глубину; перед глазами возникает лист бумаги.

«Довожу до Вашего сведения, что Ваш… замечен в тайных встречах с членами Высшего Совета некромантов небезызвестного Чуриха. Думается, сие обстоятельство…»

Там, в глубине, веер на миг разворачивается еще раз, позволяя маскам родичей в свой черед ознакомиться с письмом. Хмурится карга, беззвучно шевелит губами Кош, оба старика одинаково моргают; в чертах Марии Форзац – решимость взрослой, немало повидавшей женщины. Выдержав паузу, лист и веер тают в воздухе. Экран Великого Немого дрожит, подергиваясь рябью – так силится заговорить настоящий немой – и приходит в движение.

Новая версия Конрада фон Шмуца.

Молочная пелена окутала берега озера Титикурамба, на границе между Чурихской долиной и Черно-Белым Майоратом. Туман белесыми прядями ползет над водой. Туман штурмует подножье Курамбских скал, скрывающих три мрачные башни Чуриха. Туман поглотил заливной луг со стороны Майората. Кажется, озеро простерлось до самой Цитадели.

Симфония Брамвеля переходит в зловеще-нервную увертюру Ричарда Вагахада к опере "Темные воды". Из тумана возникают две ладьи: идут навстречу друг другу, сближаются. В обеих – одинаковые фигуры в черных плащах с островерхими капюшонами.

Рыцари Зари Вечерней? Допустим. Но если во второй ладье – некроты, то представления барона о хозяевах Чуриха ошибочны. Некроманты, особенно члены Высшего Совета, не одеваются, как балаганные злодеи. Напротив, они предпочитают светлые тона и свободный покрой нарядов. Лиц не скрывают, особенно под дурацкими капюшонами. Ладно, для квиза этот промах простителен.

Из смоляной воды всплывают белые льдины-слова:

"По рукам, Аспид. Квесторы исчезнут."

"Плата?"

"Трупы. Тела квесторов – достойный куш…"

Анри вмешивается. Тела – телами, но для Чуриха наверняка есть более важные вещи, чем самые замечательные в мире покойники. Мысли вигиллы вторгаются в воображаемый диалог двумя репликами:

"Мы требуем предоставить нам свободный доступ к Омфалосу."

"Хорошо. Пуп Земли останется в пределах Майората, но вас допустят к нему…"

Изображение отчаянно трепещет, идет полосами и исчезает. Мельтешат чудные зигзаги, разноконечные звезды, хвосты рун и буквы трех алфавитов. Это ногтярь о чем-то спросил Анри, а барон отвлекся. Трудно держать экран в цирюльне, где столько зеркал…

– Какой лак предпочитает госпожа для наложения "улыбки"?

– "Мираж".

– Прекрасное сочетание! Позвольте вашу ручку…

«Сговор? Но дальнейшие контакты Чуриха с намеченными жертвами… доброжелатель с подметными письмами…»

"На месте чурихцев я бы тоже сперва вошел в доверие к рыцарям Утренней Зари. Пообещал бы помощь, назначил встречу. Чтобы застать врасплох…"

Экран встряхивается мокрой собакой. Перекресток трех дорог. Со столба-указателя скалится череп псоглавца. Ветер уныло рвет с пологих холмов кисею известковой пыли, унося клочья вдаль. Заслоняя диск черного солнца, скачут шесть белых всадников. Квесторы напоминают кочевых троллей-снеговиков из свиты Ледяной Императрицы. Навстречу пешком идет Высший Совет Чуриха. У всех – длинные-предлинные посохи с набалдашниками в виде сов и гарпий. У барона богатая фантазия, думает Анри. Думает тихо, чтобы фон Шмуц не услышал.

"Что вы хотите предложить нам, господа могил, маги смерти?"

"Помощь в квесте."

"Какую именно?"

"Заклятья массового поражения. Полиморфные артефакты. Разное."

С конкретикой у квиза плоховато. Полиморфизм артефактов – мечта теоретиков. Ладно, проехали. Чем-нибудь, да подкупили молодых идеалистов.

"Почему – нам?"

"Экспериментальные разработки. Нужны полевые испытания, в реальных боевых условиях. Среди вас есть наш коллега. Это сближает."

"Нам надо посовещаться."

"Хорошо. Мы знаем, где вас найти."

Подобные диалоги – частые гости в любительских пьесках и геройских сагах для простонародья. Чувствуется пристрастие барона к беллетристике. Он и сам, должно быть, пописывает: скрипит перышком в тишине, вне службы, ведя доблестного квизитора Одимантия Блистающего от одной победы к другой…

Не ваше дело, сударыня, думает барон обиженным тоном. Извольте не отвлекаться.

Следующие пять минут картинки на экране бегут под игривый аккомпанемент клавесина, слегка расстроенного, но вполне бодрого.

Барон клавесин игнорирует.

В ритме гавота Анри с ускорением прокручивает беготню по следу и разверзание могил. Историю Марии вигилла опускает. Вместо тайн минувших дней, сменив гавот на более приличествующую случаю алеманду, она вкрапляет допущение – плод кладбищенских открытий.

Картины, возникшие из ночной тьмы, знакомы обоим.

Записи шара-обсервера.

За одним исключением: в агрессорах, штурмующих Белую залу, даже ребенок опознает дрейгуров, или по-малабрийски бидриоганов – мертвецов, поднятых некромантом-вербовщиком. Лицо дрейгура, рубившегося с Германом, племянником барона, знакомо: землисто-дряблая кожа, на подбородке жесткая щетина. Это существо лежало в первой из разверстых могил; это оно сгорело, едва попытавшись ответить на вопрос. Анри сосредоточивается. Клинок Германа на излете отсекает дрейгуру мизинец и последнюю фалангу безымянного пальца на правой руке. Еще один удар, и острие кромсает левую скулу покойника. Мертвецу раны не помеха – упрямо и методично он теснит универсал-стратега к шару.

Сполохи, пятна.

Клавесин прекратил алеманду и ведет мрачную, мерную поступь басов, поддержан солирующим альтом.

Из черной ночи белыми лунами катятся слова.

"Кто-то поднял толпу дрейгуров и натравил на "Приют героев". Кто-то, не боявшийся, что Кристофер Форзац перехватит управление телами или лишит дрейгуров витальности."

"Высший Совет Чуриха. Любой из них сильней Кристофера."

"Версия сговора подтверждается?"

"Да."

"Чурих рискует. Значит, цена высока."

"Риск не так уж велик. Смотрите…"

Трещины, разрывы, полосы.

– …что?

– Мягчительный крем, госпожа? Лечебные припарки?

– Делайте, что хотите.

Туман над озером Титикурамба.

Озеро колышущихся прядей от башен Чуриха до Цитадели.

Озеро соединяет территорию в единое целое.

"После провала квеста Высший Совет Чуриха может подать прошение Черному Аспиду, желая воссоединения земель. Этим никто не нарушит межгосударственных соглашений и не даст повода для войны…"

Юркая кривая игла – такой сшивают раны – суетится над озером. Кладет торопливые, грубые стежки. В тумане роятся призраки. Вдалеке, за башнями и Цитаделью, растет железная стена, увешана щитами с шипастыми умбонами. Окружает всю картину целиком.

"Если Аспид удовлетворит прошение, Чурихская долина войдет в состав Майората, приобретя экстерриториальность согласно "Пакту о нейтралитете". Вы понимаете, к чему это приведет?"

"Понимаю. Пример Чуриха может оказаться заразителен. Идеалы – идеалами, а защита от вторжения – лакомый кусочек… Для этого даже разбойничий Куартаз нарядится в двуцветное трико. Я только не понимаю, зачем чурихским интриганам понадобился Пуп Земли? Безделушка, скипетр шута…"

"Не надо, барон. Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд."

"Вломиться в Чурих силой? Спрячут все улики, и выставят Реттию агрессивной дурой с имперскими амбициями. Начнутся пасквили: вместо квеста в поход выступили казенные герои…"

"Его величество не даст согласия на вторжение. У нас нет никаких оснований…"

Стежки над озером похожи на большие знаки вопроса.

Безнадежные пограничные столбы, изогнутые от дряхлости.

"И еще, сударыня… В деле – Надзор Семерых. Это строго между нами. Мне кажется, вам следует знать."

"Я догадывалась."

"Почему?"

"Потому что встала с правой ноги, а возле отеля на заборе сидел пестрый удод. Пожалуй, такой вариант меня радует."

"Радует?!"

"Я предпочитаю иметь профосов Надзора на своей стороне. А вы?"