Текст книги "Иди куда хочешь"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

И Грозный покачнулся, как от пощечины.

– Я продолжу, – в монолите голоса Гангеи еле заметно змеились трещины. – Я продолжу, потому что здесь все свои. Ты, законный владыка Города Слона; твои наследники, один из которых воссядет на отчий престол из дерева удумбара, а сотня других примет бразды правления в иных городах Великой Бхараты; и, наконец, верные из верных, незаслуженно оскорбленные… мной.

– И ты, о лучший из знатоков Закона, – еле заметно кивнул слепой раджа. – Ты тоже здесь.

– Да. Но я не вечно буду здесь, что бы ни думали вы все по этому поводу. Ты знаешь, я дал обет и честно выполнил его. Поэтому я так и не свершил "Конского Приношения" и "Рождения Господина", хотя меня дружно подталкивали к этим обрядам. Не свершишь их и ты, по известным нам обоим причинам. Но твой старший сын… возможно. И Великая Бхарата вновь станет Великой Бхаратой!

Грозный помолчал, прежде чем добавить:

– Да, станет. По нашей воле, а не из прихоти взбалмошного небожителя, чье покровительство уже стоило мне многих погребальных костров. Я никогда раньше не говорил с тобой об этом, и сейчас не буду. Добавлю лишь: мне было бы стократ легче, если бы покушение на покойного Альбиноса и его потомство оказалось делом твоих рук! Стократ. Бороться с людьми проще, нежели с богами; твоя бабка, пахнувшая сандалом, могла бы подтвердить мои слова, будь она жива! Но я все-таки попробую.

Каменной статуей, храмовым истуканом из чунарского песчаника стоял Слепец; во все глаза глядели на Деда Боец с Бешеным, забыв моргать; недвижно лежал на холодном полу Первый Колесничий, а его дерзкий сын Карна уставился на Грозного снизу вверх, по-кошачьи вывернув голову, и злоба сверкала во взоре подростка.

Цари! Владыки! Талдычат бхут его знает о чем, а ты тут валяйся на полу кулем дерьма…

– Что ты намереваешься делать, опора рода? – тихо спросил Слепец, и Грозный втайне порадовался, что внук не спросил больше ни о чем.

– Я собираюсь одолжить у тебя Первого Колесничего. Ненадолго. Чтобы искупить свою вину соответствующим возвышением. Я намерен отправить его во главе посольства в земли ядавов.

– Ядавов? Отправить послом?! Зачем?! И к кому?!

– Разреши мне умолчать об этом. И без того слишком много случайностей бродит у нашего дворца.

– Хорошо, – Слепец потрепал своих мальчишек по кудрявым макушкам и снова опустил ладони на их плечи. – Хорошо… Позволит ли старший родич мне удалиться?

– Позволю, – очень серьезно ответил Гангея Грозный. – Позволю, мой господин.

* * *

Посольство во главе с отцом Карны уехало на следующий день. Им было поручено отправиться на юг, в Коровяк, где и отыскать некоего юнца-вришнийца из племени тотема Мужественный Баран; того, о ком все чаще говорили, будто он – земное воплощение Опекуна Мира.

Множество легенд, где вымысел сплетался с правдой теснее слоев металла в булатном клинке, бегали взапуски от Ориссы до Шальвапура – легенд об этом юнце.

Которого звали меж людей Черным Баламутом.

Богатые дары везли послы. Многажды кланяться было велено им. Кланяться и славословить. А потом передать Черному Баламуту послание Грозного. Из рук в руки. Чтобы глаза аватары Опекуна прочитали:

"Понимая, что сила моя и опыт нужны державе, я остаюсь верным слугой хастинапурского трона, хотя годы и гнетут меня немилосердно. Старость – время размышлений во спасение души, а не деяний во благо страны; невмоготу мне видеть, как безвременно гибнут молодые родичи, раскачивая тем самым основание престола. Если таинственные и внезапные смерти не прекратятся, полагаю наилучшим удалиться в отшельническую пустынь и посвятить остаток дней своих замаливанию грехов, а также аскетическим подвигам. Ибо не вижу иного способа воздать за смерть братьев или внуков, поскольку в случай не верю, а имени обидчика не знаю. Сын Ганги, матери рек, и Шантану-Миротворца, прозванный глупцами Грозным."

Послы говорили потом женам, что лицо Черного Баламута в тот момент, когда он читал послание Грозного, донельзя напоминало лик Вишну-Дарителя – каким бог изображен на парковой стелле хастинапурского дворца. Вьющиеся кудри волнами зачесаны ото лба вверх, где и собираются в тройной узел-раковину с воткнутыми павлиньими перьями; тонкая переносица с легкой горбинкой, чувственные губы любовника и флейтиста всегда сложены в мягкую, девичью улыбку; уши украшены живыми цветами, скулы и подбородок выточены резцом гениального скульптора, а иссиня-черная кожа слегка блестит, подобно коралловому дереву.

Первый Колесничий смотрел на ровесника собственного сына и думал, что боги – это все-таки боги, а люди – это всего лишь люди. Такому благостному красавцу, небось, и в голову не придет ввязаться в драку из-за пустяка, дерзить наставникам или, к примеру, вломиться за арестованным родителем в дворцовые казематы. Сразу видно: добродетелен и лучезарен. Глядишь и преисполняешься любовью. Хочется не вожжами отодрать, а преклонить колена и воскликнуть гласом громким:

– О, Черный Баламут и есть великое благо, коего достигают глубоким знанием Вед и обильными жертвоприношениями те мудрецы, кто победил порок и смирил душу! Это итог деяний, это неизвестный невеждам путь! Страсть, гнев и радость, страхи и наваждение – во всем этом, знайте, он достойнейший!

Последняя мысль, самовольно прийдя на ум, изрядно смутила Первого Колесничего.

Хотя и весьма походила на цитату из каких-нибудь святых писаний или бесед с подвижником, обильным заслугами.

Черный Баламут поднял голову и кротко воззрился на послов.

– Передайте Грозному…

Журчание реки, когда томит жажда; песнь друга, когда грозит беда; глас божества-покровителя в пучине бедствий – вот что звучало в голосе пятнадцатилетнего подростка.

Прощение и обещание – вот что сияло во взоре его.

– Передайте Грозному: ему самому и близким его сердцу людям дарована судьбой долгая и счастливая жизнь. Боги милосердны к любимцу; пришло время исполнения мечтаний. Владыка отныне может спать спокойно и не торопиться в пустынь. Аскеза – аскетам, быку среди кшатриев более достойно поддерживать троны. А теперь позвольте мне удалиться, о почтенные!

И слегка пританцовывающей походкой направился прочь – к опушке манговой рощи, где ожидали Черного Баламута влюбленные пастушки, числом более трех дюжин.

Послы не видели гримасу раздражения, что на миг исказила прекрасное лицо Кришны; не видели они и второй гримасы, пришедшей на смену первой – словно два разных человека одновременно выказали неудовольствие.

Пастушки заплакали: видеть господина во гневе было выше их сил.

Но Черный Баламут сразу спохватился. Рука его нырнула в глубины желтых одежд, украшенных гирляндами, на свет явилась бамбуковая флейта, и алый рот поцелуем припал к точеным отверстиям.

Нежные звуки поплыли над землей, завораживая и зачаровывая; они текли ручьями, струились осенними паутинками, плясали игривыми ягнятами – и радость воцарялась в сердцах.

Первый Колесничий глядел вслед и думал, что лишь в одном его порывистый сын и сей безгрешный агнец схожи.

Оба – бабники.

Часть третья
БЕГЛЕЦ

Горе ждет тех нечестивцев, кто осмеливается хулить сии бесподобные строки! Лишившись ясности разума, ненасытные цари будут всеми способами присваивать их имущество; родичи их станут употреблять в пищу ослиное мясо и беспробудно пьянствовать, а дочери их начнут производить на свет потомство, едва достигнув шестилетия! Поэтому внемлите и усердно следуйте наставлению, какое прозвучало в нашей приятной для слуха речи!

Глава пятая
СВОБОДА ВЫБОРА

1

НИШАДЕЦ

Все, что было – было, а чего не было, того не было; если не считать бывшего не с нами, о чем знаем понаслышке. Возвращайтесь на круги своя, возвращайтесь в прежние места и к былым возлюбленным, ходите по пепелищам, ворошите золу, не боясь испачкать пальцы. Алмазов не обещано веселыми богами, но одни ли алмазы зажигают ответный блеск очей? – найдешь стертую монету, и сердце внезапно взорвется отчаянным биением: она!

Все, что было – было, и лишь узнающий новое в старом достоин имени человеческого…

* * *

– Грязный нишадец! Убирайся вон, черномазый!

Дрона ускорил шаг.

Рядом с обозначенным камешками рубежом для стрелков стоял незнакомый юноша лет двадцати и о чем-то расспрашивал младшего наставника. Росту юноша был изрядного, в плечах скорее крепок, нежели широк, и более всего напоминал вставшего на дыбы медведя-губача. Сходство усиливалось одеждой: несмотря на жару, облачен парень был в косматые шкуры, и даже на ногах красовались какие-то чудовищные опорки мехом наружу.

– Грязный нишадец! Дикарь!

Младший наставник, увидев Дрону, быстро сказал юноше два-три слова, мотнув головой в сторону Брахмана-из-Ларца. Гора шкур повернулась с неожиданной резвостью, и Дрона был вынужден остановиться: подбежав к нему, юноша бухнулся на колени и ткнулся лбом в верх сандалии.

– Встань.

– Смею ли я стоять перед великим наставником?

– Смеешь.

Он оказался выше Дроны почти на локоть.

– Кто ты? – Брахман-из-Ларца обвел взглядом своих подопечных, и те разом умолкли.

"Нишадская вонючка!" – отвечало их молчание.

Юноша улыбнулся. В его улыбке явно сквозило: стоит ли взрослым людям обращать внимание на выходки избалованных мальчишек?

– Меня зовут Экалавьей, о бык среди дваждырожденных! Я родился в горах Виндхья, в семье Золотого Лучника, вождя трех кланов… И самой заветной мечтой моей было назвать тебя Учителем, о гордость Великой Бхараты!

Экалавья осекся, с надеждой глядя на седого брахмана.

Дрона молчал. Он прекрасно понимал: взять нишадца в ученики означало вызвать взрыв негодования у всех царевичей. Кивни Дрона, объяви он себя Гуру этого парня в шкурах – и травля нишадцу обеспечена.

– Я дам тебе один урок, – презрение к самому себе скользкой гадюкой обвивало душу сына Жаворонка. – Всего один. После этого ты уйдешь. Сразу. Договорились?

– Да… Гуру.

На последнее слово обратил внимание лишь единственный человек: Серебряный Арджуна, третий из братьев-Пандавов. И пронзительная ненависть отразилась на красивом лице одиннадцатилетнего мальчика с волосами белыми, будто пряди хлопка.

Ненависть, достойная Громовержца.

* * *

– …Урок закончен, – сказал Дрона юноше в шкурах, наблюдавшему со стороны. – Теперь уходи.

– Да, Гуру, – ответил Экалавья, сын Золотого Лучника.

– Ты что-нибудь понял?

– Только одно: смотреть и видеть – разные вещи.

Дрона долго провожал взглядом грязного нишадца.

* * *

– …А вот у нас в Чампе жил один бхандыга[15]15
  Бхандыга – барышник (от «бханда» – барыш).


[Закрыть], – вдруг ни с того ни с сего заговорил Карна, нарушив повисшее над поляной тягостное молчание. – Так он, когда гауды переберет, любил развлекаться: привяжет на веревку кусок мяса и кинет собаке. Собака мясо схватит, проглотит – а бхандыга за веревку тянет и обратно подачку вытаскивает. Очень веселился, однако…

Слова дерзкого парня тупыми стрелами били в затылок Дроны. Сейчас Наставник готов был собственными руками придушить зарвавшегося сутиного сына. Потому что тот целил без промаха.

Как в мишень – из лука.

Вроде бы рассказанная байка не имела прямого отношения к произошедшему; но только полный дурак не понял бы намека.

Брахман-из-Ларца медленно сосчитал про себя до двадцати и повернулся к умолкшему Карне.

– Тебе кто-то разрешал вести посторонние разговоры во время учебы? – ровным голосом осведомился Дрона. – Нет? Вон отсюда! До вечера я отстраняю тебя от занятий.

– Слушаюсь, Гуру, – с готовностью поклонился сутин сын, и Дрона решил, что тот снова издевается. В общем, правильно решил. – Я могу идти?

– Должен.

И проклятый наглец, явно не испытывая ни малейшего раскаяния или угрызений совести, вприпрыжку побежал к опушке леса.

Туда, где минутой ранее скрылся некий Экалавья, сын Золотого Лучника.

– Вот только конца этой истории я тебе не рассказал, Учитель, – бормотал, ухмыляясь, Карна на бегу. – Однажды собака перекусила веревку, и остался бхандыга с носом, а собака – с мясом!

2

СОБЕСЕДНИКИ

Карна вернулся под вечер. Бровью не повел, ложась под плети – дюжина мокрых честно причиталась ему за утреннюю выходку; после чего попросил смазать ему спину кокосовым маслом и завалился спать.

Он давно привык спать на животе.

На следующий день сын возницы вел себя вполне благопристойно. Наставникам дерзил в пределах дозволенного, на подначки братьев-Пандавов и сопредельных раджат отвечал равнодущным хмыканьем, и даже Дрона остался им доволен, что случалось крайне редко.

"Плети вразумили? – размышлял Брахман-из-Ларца. – Сомнительно. Сколько раз драли – и все без толку. Но, с другой стороны: должен же и этот обормот когда-нибудь за ум взяться?! Может быть, сие благословенное время наконец пришло?.."

А когда занятия закончились, Карна, наскоро перекусив, куда-то пропал и вернулся уже затемно.

То же самое произошло и назавтра. Теперь сутин сын регулярно исчезал из летнего лагеря – не то чтобы каждый вечер, но каждый второй наверняка.

"И здесь бабу нашел!" – решили Боец с Бешеным. Царевичи настолько хорошо изучили склонности старшего друга, что сочли излишним поинтересоваться у самого Карны: верна ли их догадка?

А зря.

Ибо догадка была верна лишь отчасти. Неугомонный сутин сын действительно приглядел себе пухленькую сговорчивую пастушку и время от времени водил девицу "в ночное".

Но – лишь время от времени. Значительно чаще Ушастик проводил вечера совершенно иначе.

* * *

– А это что за чурбан, Экалавья?

Нишадец прервал свое занятие – обтесывание деревянной колоды, уже начинавшей смахивать на человеческую фигуру – и обернулся.

Карна стоял в пяти шагах от него и скептически осматривал творение горца.

– Это будет статуя Наставника Дроны.

– Точно! Такое же дерево, как и он сам! – хохотнул сутин сын.

И оборвал смех, едва завидя укоризну во взгляде приятеля.

– Да ладно, чего ты? Дрона, конечно, наставник хоть куда, но в любой оглобле живого в сто раз больше, чем в этом брахмане! Уж я-то его не первый год знаю!

Экалавья кивнул, продолжив работу.

– Возможно, Карна. Тебе виднее. Я встречался с Учителем лишь единожды… но мне показалось: в глубине души он совсем не такой, каким хочет казаться. Это просто личина.

– Если и так, то она давно приросла, став лицом, – буркнул Ушастик.

Ответа он не дождался.

– Ладно, древотес ты мой, хватит ерундой заниматься. Давай лучше плетень доделаем да ужинать сядем. Я тут стащил кой-чего… – Карна помахал перед носом у приятеля вкусно пахнущим узелком.

– Зря ты это… Воровать нехорошо, – в низком голосе нишадца прозвучало осуждение, но Карна пропустил укор мимо ушей.

Мимо замечательных ушей с вросшими в них серьгами.

– А, поварихи все равно с лихвой готовят! Потом собак подкармливают. Попроси, поклонись в ножки – хоть десять узелков отвалят! Только вот просить я не люблю… Ладно, айда плетень вязать!

До темноты они как раз успели управиться и обнести плетнем огород, разбитый рядом с хижиной Экалавьи; хижину друзья тоже строили вместе.

– Порядок! – заключил Карна. – Самое время брюхо тешить.

Уютно потрескивал костер, выстреливая из раскаленного чрева целые снопы искр, а оба юноши с аппетитом изголодавшихся леопардов уплетали чуть подгоревшую, с дымком, оленину, заедая мясо ворованным рисом с пряностями и изюмом. Приятная истома разливалась по телу, звезды ободряюще подмигивали с бархатного небосвода…

Все остальное – недорезанный деревянный Учитель, плетень, огород, раджата-зазнайки и причуды поварих – все это было уже не важно. Поводы, причины, мелкие незначительные обстоятельства, которые, тем не менее, весь вечер вели парней к главному.

К беседе на сон грядущий.

Это стало своего рода традицией. Еще с первого дня – дня их знакомства.

– Эй, нишадец! Как тебя… Экалавья, погоди!

Горец остановился и обернулся к преследователю.

Сутин сын перешел с бега на шаг, догоняя сына Золотого Лучника.

– Меня Учитель с занятий выгнал! – без обиняков сообщил Ушастик. – Я – Карна, сын Первого Колесничего.

– За что выгнал-то? – неуверенная улыбка сверкнула в ответ.

– А! – махнул рукой Карна. – Так… Байку одну рассказал. А Наставник Дрона решил, что я много болтаю, и отстранил от занятий до вечера. На сон грядущий, небось, плетей дадут, чтоб девки не снились, – беззаботно заключил парень.

– Это из-за меня?

– Из-за меня! По мне плети с утра до вечера плачут!.. А тебе, дураку, радоваться надо, что Дрона тебя восвояси отправил! Эти уроды мигом заклевали бы – уж я-то знаю!

– Уроды? Где ты видел уродов?

– Как где?! Вокруг стояли, ерунду мололи! Ладно, бхут с ними. Ты-то что теперь делать будешь?

Карне сразу пришелся по душе этот долговязый, как и он сам, горец. Оба были чужими в хастинапурском питомнике для царевичей – это сближало. Экалавья тоже ничего не имел против общества сутиного сына. Горец успел заметить, что Карна был единственным, кто не прыгал вокруг него и не орал: "Грязный нишадец!" – а стоял в стороне, мрачнея все больше. Похоже, он собирался кинуться в драку, и только появление Брахмана-из-Ларца предотвратило намечавшееся побоище, в котором сутин сын готов был биться один против всех раджат скопом.

– Ну… – замялся Экалавья, оправляя шкуры, заменявшие горцу одежду. – Наверное, здесь где-нибудь поселюсь. Я ведь теперь ученик Наставника Дроны.

– Что?! – впервые замечательные уши подвели Карну. – Ученик?! Ведь этот сучок тебя прогнал!

– Стыдно так отзываться об Учителе, – очень серьезно произнес нишадец. – Ты ведь учишься у Дроны?

– Ну и что?

– Имя наставника свято. По крайней мере, у нас, в горах Виндхья. Наставник Дрона преподал мне один урок: значит, теперь он мой Гуру, а я – его ученик.

– И как же ты собираешься постигать его замечательную науку?

– Поселюсь в лесу и буду усердно упражняться, размышляя над уроком. Путь известен, осталось идти по нему.

– Ну ты даешь, нишадец! Путь ему известен! Мало ли на свете учителей – найди себе другого, подостойнее Дроны! Ты ведь свободен!

– Да, я свободен. Но у меня уже есть Учитель.

– Который устроил из тебя потеху?! И на прощанье только что не пнул ногой в зад?!

– Ты сам сказал, что я свободен. Свобода – это возможность выбирать. Я сделал свой выбор.

– Та-а-ак… – Карна почесал в затылке. Раньше он никогда особо не сушил голову над подобными вещами. Для сутиного сына свобода всегда означала одно: полную независимость, возможность делать, что душе угодно. Ну, и выбирать – само собой. Но если твой свободный выбор сковывает тебя же по рукам и ногам, привязывая к учителю-насмешнику?

Свобода?

Рабство?!

– А ну-ка, давай присядем и разберемся! – решительно заявил он нишадцу. – Значит, ты утверждаешь, что свободен? И в то же время…

Так с тех пор и повелось. По вечерам Карна помогал Экалавье обустраиваться на новом месте, они вместе охотились – а затем подолгу сидели у костра и спорили. Вскоре сын возницы с удивлением выяснил, что это занятие может быть не менее увлекательным, чем, к примеру, стрельба из лука, колесничные ристания или бессонная ночь, проведенная в стогу с пухлой пастушкой-хохотушкой.

Особенно учитывая, что пастушка хихикала по поводу и без повода, зачастую – в самые интересные моменты; а горец неизменно был серьезен.

Ставя нового друга в тупик своим взглядом на жизнь.

Впрочем, что знал о жизни сам Карна? Бабы? Их у парня было с избытком, и будет еще немало – в последнем сутин сын не сомневался. Талант?! Да кому он нужен, его воинский талант?! Служить ему в лучшем случае возницей при дворе или сотником здешней варты… Друзья? Боец с Бешеным? Да, конечно. Но с царевичами не усядешься запросто у костра, не станешь взахлеб обсуждать вопросы, на которые многие мудрецы по сей день ищут ответ. Только Карна не знал этого, он был уверен, что ответ – вот он, рядом, стоит только протянуть руку…

Споря до хрипоты, юноши иногда замолкали, подолгу обдумывая мысль собеседника; и даже горячий Карна не торопил Экалавью в такие минуты.

* * *

– …Тебе б брахманом уродиться, – заметил Карна. – Уж больно складно все у тебя выходит. Где нахватался, приятель? Может, ты скрытый мудрец?

Экалавья улыбнулся ему через костер.

– Мой отец, Золотой Лучник, недаром стал вождем трех кланов…

– Заливай больше: недаром стал! Небось, от деда твоего трон унаследовал!

– Конечно, наш род знатен, по меркам горцев. Но жезл вождя в горах Виндхья не передается по наследству. Мы ведь дикари, забыл? Грязные нишадцы. Вождей выбирают на совете старейшин.

– Здорово! – искренне восхитился Карна. – А в этом дурацком Хастинапуре носятся с наследниками, как юродивый с драной торбой! Вот и садится на трон то слепой калека, то придурок, то сопляк малолетний. Одно их спасает – Грозный. Умный мужик, всем здесь заправляет. Хотя и скотина изрядная. Не люблю. Зато у других и такого нет. Потому, наверно, от них одни болваны и приезжают!

Экалавья лениво вертел в руках обглоданную кость. Вразумлять срамослова он не стал; давно привык к речам бойкого на язык приятеля.

– Правитель не обязан вызывать любовь. Правитель – символ державы, и его надо уважать. Моего отца у нас в горах уважают… а я его люблю. Было бы хуже, если б отца вокруг все любили, а уважал – один я.

– Эх, почему я не горец! Был бы умным, как брахман… Слушай, а ты точно не дваждырожденный?

– Точно. У нас вообще варнам не придают такого значения, как здесь.

– Вот я ж и говорю! – обрадовался Карна. – Свобода! И зачем ты сюда с гор спустился? Я б на твоем месте босой домой побежал! Знаешь, как иногда поперек горла встанет: этому так кланяйся, тому – этак, перед одним ниц падай, другой сам перед тобой спину гнуть должен… А ежели не согнул, и ты ему спустил или просто не заметил – ты лицо потерял! Коровье молоко пить дозволено, козье по нужным дням, к ослиному не вздумай и близко подойти! Чистое, нечистое, чистое, да не про твою душу… Брахману перечить ни-ни, даже если он чушь несет! Дхик! Надоело! В Чампе легче жилось. А у вас в горах, небось, вообще рай!

– Для кого как, – серьезно ответил Экалавья. – У нас, например, многие считают Город Слона земным раем. И завидуют его жителям, равно как и всем в землях Кауравов. Бредят Великой Бхаратой. Там, мол, порядок и процветание, утонченность и благочестие – а у нас: набеги, воровство, дома неправильные, брахманы бездельники, молодежь стариков не уважает, на чистоту варн всем наплевать… Дхик! – довольно похоже передразнил нишадец сутиного сына и лукаво подмигнул приятелю.

Карна искренне расхохотался.

– Уел, каюсь! Ясное дело, кому жрец, кому жрица, а кому и олений мосол! Если по мне, то главное – свобода. У вас с этим делом проще. Законы, опять же, хорошие – простые, правильные, без всяких выкрутасов… А тут ученые брахманы от безделья навыдумывают всякого – а мы выполняй! Вот ежели станет мне здесь совсем невмоготу – сбегу к вам, в горы!

– Свобода, говоришь? Законы простые и правильные? – рыжие языки пламени играли тенями на лице горца. – А у вас, значит, законы неправильные?

– Ну, не то чтоб совсем, – чуть смутился Карна. – Просто очень уж мудреные! Сам бхут ногу сломит!

– Так у вас и держава во-о-он какая! – протянул нишадец. – Поди, управься, удержи все в голове! Вот и придумали законы на все случаи жизни, чтоб точно знать, как и когда поступать. Может, где-то и перемудрили – не мне судить. А у нас горки да пригорки, все поселения наперечет, все друг друга знают, как облупленных – и законы у нас простые, потому как и жизнь такая… безыскусная. Что же касательно свободы…

Сын Золотого Лучника долго молчал, собираясь с мыслями.

– …что касательно свободы, так она не снаружи нас. Она здесь, – и Экалавья приложил ладонь к своей груди напротив сердца.

– Ну, это и дикобразу понятно! – мигом перебил его Карна. – Внутри мы все свободные! Зато снаружи…

– Не все. Многие внешне свободные люди на самом деле – рабы собственных страстей, вожделений, сиюминутной выгоды. Обстоятельства диктуют им свою волю, вынуждая плыть по течению, и зачастую люди тонут, попав в водоворот. Вместо того, чтобы подплыть к берегу, вздохнуть полной грудью, посмотреть на реку-жизнь со стороны и понять: что же им нужно на самом деле? Вот с этого момента и начинается подлинная свобода.

– Ом мани! – ехидно ухмыльнулся сутин сын. – Но ответь тогда мне, скудоумному: вот человек, который знает, что ему надо; как ты говоришь, со свободой в сердце. Вот этого человека запирают в темницу. Неважно, за дело или нет. Вот он сидит в темнице – и на кой ляд ему тогда хваленая внутренняя свобода, ежели на дверях замок?!

– Ты привел неудачный пример, Карна. По-настоящему свободный человек свободен и в темнице. У него все равно есть выбор: покориться своей участи, попытаться бежать, передать весточку на волю, чтобы друзья замолвили за него словцо; или свести счеты с жизнью – и так избегнуть заключения. Как видишь, выбор есть; а значит, есть и свобода! Помнишь, ты рассказывал мне историю ареста твоего отца и его отказа от побега? Так вот, твой отец был свободен! Только внутренне свободный человек может добровольно предпочесть заточение побегу! Он сам выбрал свою судьбу – и в итоге выиграл куда больше, чем если бы поспешил спастись бегством! В твоем отце есть та внутренняя суть, которую брахман, наверное, назвал бы частицей Великого Атмана, а я… я не могу найти ей названия! Человек, обладающий ею, свободен, независимо от внешних обстоятельств. Он поступает не согласно им, а согласно велению этой сути. И ничто в Трехмирье не в силах заставить его поступить наперекор ей. Думаешь, ты иной? Зря ты так думаешь, Карна.

– Ну спасибо, утешил! – Карна молитвенно сложил ладони передо лбом. – Внутренняя суть? Скорее уж внутренний сута, который гонит колесницу души, куда сочтет нужным. Только понимаешь ли… Вот в чем загвоздка, друг мой Экалавья: мало мне внутренней свободы! Мне внешнюю подавай!

– Это будет трудно, Карна. И не только в Хастинапуре. От себя не убежишь. Даже в наши горы.

– Верю, Экалавья. И все-таки я очень постараюсь… Гляди-ка, пообщался с тобой – и сам заговорил, будто жрец бобоголовый!

Юноши рассмеялись.

– Я думаю, мы еще вернемся к этому разговору, – заключил Карна, поднимаясь на ноги.

– И я так думаю, – согласно кивнул горец.

Оба они тогда еще не знали, как неожиданно и трагично завершится их спор через два года.

3

ПРОБУЖДЕНИЕ

– …Привет, дружище!

– Карна! Как я рад тебя видеть!

Некоторое время парни тискали друг друга в объятиях, издавая при этом полузадушенные восклицания.

Со стороны могло показаться, что медведь-губач решил полакомиться мясцом лесного якши-долговяза; но со стороны глядеть было некому.

– Ну ты прямо к ужину!

– Здорово! Я к ужину, и с добычей за пазухой…

– Ворованное?

– А то!

– Карна! Вымахал, что колесничное дышло, стреляешь, небось, как сам Наставник Дрона – а еду по-прежнему воруешь!

– Ясное дело! – Карна уселся у костра, с наслаждением вдыхая аромат жаркого. – Эх, приятно видеть нечто постоянное! Точь-в-точь, как два года назад, когда мы познакомились. И как год назад. Ты тоже не меняешь своих привычек – встречаешь меня этакой вкуснятиной!

– Благодари Наставника Дрону, – лукавство прямо-таки сочилось изо всех пор широкоскулого лица Экалавьи. – Вот кто неизменен в своей точности: ваши летние сборы начинаются из года в год в один и тот же день. Да и место остается постоянным. Так что я, в общем, ждал тебя и успел озаботиться ужином.

– Благодарю тебя, Наставник Дрона! – весело заорал Карна и отвесил шутливый поклон в сторону возвышавшегося на краю поляны деревянного идола. – Ты гляди, а действительно похож! Сейчас плетей дать велит. Да, кстати, недавно Дрона гонял нас с бердышами… короче, поедим – покажу.

И Карна мигом ухватил лакомый кус оленины.

В этот вечер друзьям так и не довелось почесать языки: стреляли до темноты, всласть намахались посохами, заменявшими бердыши и копья, вспоминали прошлогодние встречи и от души хохотали над незамысловатыми шутками.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, Карна засобирался обратно в лагерь.

– Оставайся! – предложил нишадец. – Стрельбу на звук покажу.

– Успеется. Сборы долгие… Только завтра я, наверное, не приду – одну знакомую проведать надо.

– Ну ты точно ничуть не изменился! Ладно, до послезавтра.

– До послезавтра.

* * *

В ту проклятую послезавтрашнюю ночь Экалавья уговорил-таки тебя остаться.

А под утро тебе приснился сон.

Предрассветный туман плыл прядями мокрой паутины, где-то далеко на востоке медленно поднималась из-за горизонта колесница Лучистого Сурьи, но бог-Солнце был слишком далеко, он не успевал, не успевал…

К чему он должен был успеть? Что за глупости?! Обычный новый день; туман как туман, взойдет огненный диск – и он рассеется, опав росой на травы. Куда торопиться?

Зачем?!

Сквозь пелену дремы, тенями надвигающейся беды, проступили две приближающиеся фигуры. Вскоре ты узнал обоих: Наставник Дрона и… твой извечный противник, беловолосый царевич Арджуна; по слухам – сын самого Громовержца.

Да хоть всей Свастики разом! – этого юнца ты терпеть не мог, а он отвечал тебе взаимностью.

Неудивительно: во многом вы были похожи – царственный полубог Арджуна и сутин сын Карна.

Гордецы из гордецов.

Рядом с тобой зашевелился Экалавья, сонно вздохнул полной грудью, и ты еще успел удивиться: ты ведь спишь? Или нет? В любом случае, ты лежишь внутри хижины нишадца – одновременно видя сон про Дрону, Арджуну и туман.

Впрочем, во сне бывает и не такое.

А вот ты уже не лежишь, а встаешь и делаешь шаг за порог, в зябкую рассветную сырость, насквозь пропитанную росой и туманом. До тебя не сразу доходит, что теперь ты видишь странный сон двумя парами глаз: своими и глазами нишадца – это он, Экалавья, вышел из хижины, а ты кажешься самому себе бесплотным духом тумана, Видехой-Бестелесным, незримым божеством…

Экалавья припадает к стопам Наставника Дроны. Сейчас перед взором горца только эти стопы, да еще несколько смятых травинок с бисеринками росы на стеблях – а ты-дух в то же время не можешь оторвать взгляда от лица Брахмана-из-Ларца. Хочется кричать, но горло надежно замкнуто на тысячу ключей: пред тобой лик деревянного болвана, маска идола, которому Экалавья каждое утро возносит положенные почести, прежде чем начать новый день.

– Учитель… – благоговейно шепчут губы горца.

И за спиной Дроны передергивается, как от пощечины, беловолосый Арджуна.

– Встань, – скрипит идол.

Пауза.

– Я слышал, ты достиг изрядных успехов в стрельбе из лука, – мертвый голос не спрашивает, а как бы утверждает очевидное.

– Не мне судить, Учитель…

– Принеси лук и стрелы.

Дверь хижины бросается тебе навстречу, поспешно распахивается, пропуская тебя внутрь; так не бывает, но миг – и ты уже снова снаружи.

Руки привычно сжимают знакомое оружие.

– Стреляй! – в воздух взлетает гнилой сучок, чтобы разлететься в мелкую труху.

– Вон тот лист на ветке капитхи, – палец идола безошибочно указывает цель. – Сбей. Пока будет падать – три стрелы.