Текст книги "Герой должен быть один"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Я попробую. – Ификл закрыл глаза, потом отчего-то скривился, смешно морща нос, как если бы ожидал удара, а тот, кто собирался его нанести, все медлил; и Гермий вдруг понял, каких нечеловеческих усилий стоит мальчишке вот так, добровольно, пытаться заглянуть за грань безумия, вместо того чтобы закричать и броситься прочь от чудовищ помраченного рассудка.

– А-хой, вижу горы, Киферонские вершины… ох, все кругом идет! А-хой, рвите глотку…

Пел Ификл – белея лицом, катая на скулах упрямые мужские желваки, пел тем же сиплым надтреснутым голосом, которым еще недавно пел пьяный Алкид, пел, сжимая кулаки все плотнее, словно желая превратить их в костяные копыта; мышцы его плотно сбитого тела корежила судорога, делая из подростка маленького Атланта, впервые взвалившего на плечи небо – только это небо тринадцатилетний Ификл Амфитриад взваливал на себя далеко не впервые, небо с богами безумия, одно на двоих, небо, за щитом которого (возможно!) прятался нездешний и непонятный Единый, скалясь целым мирозданием.

Последняя мысль принадлежала Гермию.

Алкид внезапно обмяк, схватившись за живот, его стошнило прямо на траву, под ноги брату, и Лукавый вдруг понял, глядя, как Алкида рвет черной желчью, что сейчас братья похожи как никогда – немыслимо, невероятно похожи… один – окаменев в почти божественном усилии, другой – корчась в почти чудовищной муке; Ификл и Алкид, Олимп и Тартар, две жертвы одного алтаря, две раны одного тела, несчастные мальчишки, зачатые на перекрестке слишком многих помыслов, надежд и великих целей.

«Жизнь и смерть, – еще успел подумать Гермий, – что это значит для нас, если мы зовем себя богами и утверждаем, что властны над первой и неуязвимы для последней; и что это значит для них?! Может быть, смертных правильней называть Живущими; может быть, мы лжем друг другу: одни – своим бессмертием, другие – своей смертью?!»

– А-хой, вижу горы, – Ификл вдруг осекся. – Вижу!.. горы вижу! Это где-то недалеко, это, наверное, Киферон… люди, люди вокруг!.. и воняет шкурами. Только мне видно плохо, и песня эта дурацкая!.. а-хой, рвите жилы, пусть кровь бьет струею… нет, не буду петь! Хирон, Гермий, это не мы с Алкидом поем, это тот, который смотрит, а вокруг люди в шкурах… да, в шкурах, и еще один в накидке, старой, залатанной, а в руке у него нож… а-хой, вижу горы…

– Гермий, это жертвоприношение! – выдохнул Хирон, и на шее кентавра вздулись лиловые вены, словно там, внутри, умирал неродившийся крик. – Где-то неподалеку приносят человеческую жертву! Не Алкиду, нет! – но Дионис опьянил его рассудок, а душой он с рождения в заложниках у Тартара!.. Алкид – жертва! И ощущает себя жертвой – тем человеком, которого сейчас убьют! Знать бы, кто он, этот человек…

– Разбойник, – коротко бросил Гермий.

– Почему разбойник?

– Это разбойничья песня, Хирон… они поют ее в бою или перед казнью. Не забывай – я все-таки бог воров.

– Гермий, обряд надо остановить! Я не знаю, что будет с Алкидом, когда жертву убьют… ах, были б мы на Пелионе!

– Мы не на Пелионе, – Лукавый обеими руками вцепился в свой кадуцей, – а разбойник – не вор… не совсем вор… но я попробую! Я уже ищу, Хирон, только слышно плохо, почти ничего… Ификл, родной, там дороги рядом нет?! Хоть какой-нибудь!

– А-хой, рвите глотку, пусть кровь… Есть! Есть дорога, Пустышка! Через луг, правее… там герма! Вижу герму! Ой!.. этот, в хламиде, ногами пинается… больно!.. А от дороги бежит кто-то… все, не могу больше!

– Радуйся, Хирон! – во все горло завопил Гермий, взлетая в воздух. – Радуйся! Нашел! Это на южных склонах! Только герма очень далеко, лучше лесом – там опушка под боком… Пан, сынок, чудо мое лесное, скачи сюда, я тебе объясню! Это нам надо…

– Не надо, – перебил Лукавого неслышно подошедший Пан, взволнованно подергивая хвостом. – Я и так чую… кажется, это они мне жертву приносят. Во, точно – взывать начали! Мор у них там овечий, что ли? Овчары вонючие! Потом еще удивляются, что я не слышу!.. Нет чтоб ягод каких принести, или ягненка…

– Или вина бурдюк, – встрял Дионис, но кентавр только покосился на него, и веселый бог – правда, растерявший изрядную долю своего веселья – умолк.

– С этой поляны туда прямого Дромоса нет, – Пан хозяйски озирался по сторонам, – значит, это нам сперва нужно вниз по ручью, а потом налево к старой яблоне… да, ближе никак не выйдет. За мной!

Выбежавший через минуту на поляну услужливый сатир, тащивший бурдюк с водой, едва не был смят и растоптан несущейся толпой, но успел отскочить в сторону и отделался легкими синяками и пуком-другим выдранной шерсти.

– Вот и помогай им после этого! – обиженно бросил он, перехватил бурдюк поудобнее и заспешил вслед за собратьями.

9

– …а-хой, вижу горы, Киферонские…

Песня сипла, глохла, захлебывалась ухающим бульканьем и вновь, зло и упрямо, прорывалась наружу:

– …Киферонские вершины, а-хой, режьте глотку…

И сразу же – издалека, резко, как удар бича:

– Папа, останови колесницу!

Но колесница уже остановилась сама, всего три-четыре оргии[35]35
  Оргия – мера длины, около двух метров.


[Закрыть] не доехав до ближайшей гермы.

– В чем дело, доча? – дочерна загорелый мужчина средних лет вертел не по возрасту лысой головой, пытаясь понять, откуда только что донеслась старинная разбойничья песня, и заодно придерживал храпящих лошадей.

За колесницей, в облаке медленно оседающей пыли, топтались двое немолодых солдат, явно сопровождавших отца с дочерью. Мрачный и усталый вид охраны говорил о том, что за плечами у них лежал неблизкий путь, и еще о том, что ездить на колеснице гораздо лучше, чем ходить пешком.

– Там кого-то убивают, папа! – топнул голенастой ножкой черноволосый подросток в короткой эксомиде, открывающей левое плечо и часть груди – едва наметившейся, незрелой, почти мальчишеской.

Даже плетеный поясок был повязан по-мужски, на талии.

По правую сторону от дороги, за буйно цветущим лугом, виднелась довольно-таки внушительная толпа, состоящая из одетых в лоснящиеся шкуры (несмотря на жару) оборванцев; вне всякого сомнения – местных жителей.

Еще дальше начиналась опушка леса.

Толпа угрюмо сгрудилась вокруг… было очень плохо видно, вокруг чего именно, но в просветы между телами можно было заметить бока грубо обтесанного камня и весьма грязные руки-ноги какого-то существа, опрокинутого на камень.

Песня – если издаваемые звуки были достойны называться песней – принадлежала как раз существу на камне.

– Разбойничек, – усмехнулся лысый колесничий. – Овцекрад… сейчас замолчит. Уже в Аиде допоет!

– Его убивают, папа?! Да?!

– Не убивают, а приносят в жертву, – начал было рассудительный родитель, но девочка (или девушка?), похоже, не заметила особой разницы и, несмотря на окрик отца, уже спрыгнула на землю.

– Прикажи им прекратить, папа!

Переглянувшиеся солдаты усмехнулись – они давно знали, что мегарский терет[36]36
  Терет – знатный человек, приближенный к правителю.


[Закрыть] Алкатой, или Алкатой-Плешивый, слушается в этом мире всего двух человек: басилея Мегар, своего тестя, носящего в честь города имя Мегарей, и свою тринадцатилетнюю дочь Автомедузу.

– Почему это я должен вмешиваться?.. – Алкатой не договорил.

Взбалмошная дочь, оказывается, уже неслась через луг к собравшимся у камня людям.

– Стой! Ты куда?! Автомедуза, стой! Я кому сказал?!

Где там – все призывы Алкатоя были абсолютно тщетны.

– За мной! – коротко бросил мужчина, отчаявшись вернуть девчонку словами, соскочил с колесницы и, сопровождаемый охраной, побежал через луг вслед за длинноногой Автомедузой.

Та между тем успела ворваться в толпу селян, морщась от их запаха, и оказаться у самого жертвенника, возле которого стоял местный жрец с гнутым ножом в руках.

Нет, пожалуй, это был не жрец (несмотря на драную накидку, гордость многих поколений), а скорее старейшина; или даже не так – старейшина должен быть величав, белобород, преисполнен достоинства, а у этого жертвоприносителя борода была какая-то мутная, величавость отсутствовала напрочь, ну а что касалось достоинства…

Староста.

Деревенский староста – и то в лучшем случае.

– А-хой, режьте глотку, а-хой, рвите жилы!..

Староста уже занес лезвие ножа над песней и жертвой, когда в его руку впились чьи-то цепкие пальцы с крайне острыми ногтями, а в самое ухо ударил пронзительный крик:

– Не сметь! Не сметь его убивать!

Насмерть перепуганный староста выронил нож, резко обернулся, полагая обнаружить рядом некое божество, явившееся помешать неугодному ему обряду, – но вместо этого увидел перед собой незнакомого подростка.

Ничем божественным, кроме наглости, подросток явно не страдал.

Обуянный праведным гневом, староста молча влепил поганцу полновесную затрещину, от которой щенок с визгом покатился по траве, призывая кого-то на помощь.

И помощь не замедлила явиться. Чья-то крепкая рука ухватила старосту за шиворот, а чье-то еще более крепкое колено пнуло его пониже спины, в результате чего грузный староста полетел головой вперед ничуть не хуже, чем перед этим – нахал-подросток.

– Не сметь! – слова были знакомые, а голос другой, суровый, привыкший командовать. – Не сметь поднимать руку на мою дочь!

К чести служителя культа надо сказать, что мысль о божественном происхождении кричавшего и пинавшего даже не пришла ему в голову.

– Какую еще дочь? – заорал староста, с трудом вставая на ноги. – И вообще, ты кто такой?! И почему ты и твой наглый… дочь прерываете обряд приношения жертвы Великому Пану?!

Толпа сомкнулась вокруг Алкатоя и двух его солдат, недобро гудя.

– Я – терет Алкатой из Мегар, – лысый мужчина нашарил рукоять меча, висевшего на поясе. – А ты…

– А ты убирайся вон, в свои Мегары! – не дал ему договорить староста, закипавший злобой и чувствовавший поддержку односельчан. – И проси Пана, чтоб он позволил тебе благополучно вернуться! Богохульник!

Опешивший Алкатой собрался было дать зарвавшемуся старосте достойную отповедь, но тут случилось непредвиденное. Всеми забытая жертва ухитрилась за это время, воспользовавшись оброненным ножом, избавиться от пут – и разбойник с диким уханьем припустил во все лопатки к опушке леса.

Сельчане ограничились громкими криками – гнаться за освободившимся овцекрадом, спасавшим свою жизнь, не рискнул никто; тем более, что скрутили они разбойника спящим после грандиозной попойки.

Лицо старосты, и без того не отличавшееся красотой, стало похоже на козью морду Химеры.

Алкатой еще успел заметить, что староста подает какие-то знаки, рванул меч из ножен – но потные тела в вонючих шкурах навалились на терета, кто-то вскрикнул, получив локтем под ребра, еще один захлюпал разбитым носом, меч взлетел над толпой… и удар тяжелой дубины по лысой голове опрокинул Алкатоя во мрак беспамятства.

Увидев лежащего Алкатоя, охрана не особо сопротивлялась, и даже с некоторым облегчением потеряла сознание. После чего пленных мужчин надежно связали и уложили в сторонке под присмотром местных парней, двое из которых гордо сжимали отобранные у солдат копья.

Автомедузу же, предварительно стреножив и сунув в рот кляп, торжественно возложили на жертвенник; толпа вернулась в исходное состояние, и теперь цветущий староста снова взывал к доброму богу Пану, дабы тот защитил их стада и остановил мор.

– Тебе, о Пан, сын Гермеса, Великий и Милостивый, приносим мы жертву сию, – возвысил голос староста, поднимая над головой забытый удирающим разбойником нож, – и молим о…

Нет, сегодня ему положительно не везло.

Странная птица коротко просвистела в воздухе – и староста, второй раз за сегодня роняя злополучный нож, вскрикнул и схватился за окровавленную правую руку, насквозь пробитую длинной стрелой с узким бронзовым клювом.

Толпа развернулась всем многотелым существом, готовая рвать, топтать, уничтожать, – и застыла на месте, округлив глаза и разинув рты; некоторые даже начали падать на колени.

Последние были самыми сообразительными, ибо что еще положено делать при Явлении?

Явлении богов.

…Первым к бедным сельчанам несся, не касаясь земли, разгневанный Гермес – билась на ветру накидка с каймой по краю, радужные полукружья трепетали на задниках знаменитых сандалий, а жезл-кадуцей был устремлен в сторону старосты и простертой на алтаре девчонки.

Сразу за Килленцем, оглушительно грохоча копытами, мчался огромный гнедой кентавр, неся на могучих руках какого-то юного – но, вероятно, очень важного бога, а другой юный бог (или тот же?.. С ума сойти!) восседал на спине кентавра, размахивая увесистой сучковатой дубиной.

Цепляясь за хвост кентавра, спешил на заплетающихся ногах курчавый Дионис с тирсом в руке; от Диониса не отставал Великий и Милостивый Пан (правда, в данный момент и впрямь Великий, но уж никак не милостивый), топоча копытами не хуже кентавра.

А следом за ними валила целая орава сатиров и вакханок, над которыми возвышалась гигантская фигура солнцеликого Аполлона, уже накладывавшего на тетиву очередную стрелу.

Боги все прибывали и прибывали, объявляясь посреди луга прямо из трясущегося от страха воздуха; и селяне поняли, что больше не в силах благоговеть и ужасаться.

Оказалось, в силах – когда один из юных богов вихрем слетел со спины конечеловека и принялся колотить своей дубиной кого ни попадя и по чему ни попадя!

Гнев божества был столь велик, а ноги селян столь сообразительны, что очень скоро у жертвенника из первоначальных участников событий остались лишь раненый староста, явно неспособный двигаться (от страха, не от раны!), Алкатой с воинами (пребывавшие по-прежнему без сознания) и Автомедуза на камне, во все глаза глядевшая на это невиданное нашествие.

Юный бог швырнул в стонущего старосту свою дубину, подошел к жертвеннику, поднял нож, оглядел его с кислой миной, взмахнул рукой (Автомедуза в ужасе зажмурилась) и быстро перерезал веревки, стягивавшие ноги жертвы.

– Ладно, вставай, чего разлегся? – буркнул юный бог, как и все до него, принявший Автомедузу за мальчишку. – И кляп выплюнь, хватит мусолить-то…

– Спасибо, – невпопад ответила девушка, сперва все-таки открыв глаза и освободив рот от кляпа. – Ты бог?

– Не-а, – равнодушно мотнул головой спаситель. – Вон бог, – и указал через плечо на Гермия, зависшего неподалеку в воздухе. – И вон бог. Ну, который с рогами…

Это относилось к Пану.

– А я – этот… герой я. Вот.

– Да уж, мы герои! – непослушным языком проговорил позади него другой юнец, несомый кентавром, и Автомедуза с ужасом поняла, что говоривший в доску пьян.

– А как тебя зовут, герой?

– Ификл, – буркнул Ификл, на этот раз забывший, кем ему в подобных случаях следует называться.

– А меня – Алк… ик!.. Алкид! – возвестил второй, также начисто забывший об уговоре. – Я его брат! Или нет, это он – мой брат! Вот, теперь правильно…

Автомедуза не удостоила Алкида своим вниманием, намереваясь засыпать Ификла вопросами, но тут вмешался Гермий.

– Шла бы ты, девочка, отсюда, – без лишних церемоний посоветовал он, безошибочно угадав пол неудавшейся жертвы. – Вон твои спутники валяются – лучше погляди, что с ними! Давай, давай!

Только тут вспомнив об отце, Автомедуза ойкнула, зажала рот ладошкой и припустила ко все еще не пришедшим в себя Алкатою и двум солдатам.

– Так это девчонка? – удивился Ификл.

– Придется тебя к бассаридам в обучение отдавать, – вздохнул Лукавый. – Уж они научат, чем мальчик от девочки отличается…

Ифит-лучник тем временем соскочил с плеч несших его сатиров (боясь опоздать, он стрелял прямо с этого движущегося постамента), проворчал: «Весь зад рогами искололи!» – и с удивлением заметил, что уже вполне освоился в этой шумной околобожественной компании.

Мрачный Пан подошел к старосте, отломал наконечник стрелы и одним рывком выдернул застрявшее в руке древко.

Староста раскрыл рот, но закричать побоялся.

– До смерти заживет, – неприветливо сообщил Пан, мельком осмотрев рану.

Потом лесовик отошел к Гермию, и Лукавый принялся что-то ему втолковывать, а Пан слушал, изредка согласно кивая тяжелой рогатой головой.

Закончив разговор, Гермий вежливо, но настойчиво потащил всех прочь. Действительно, задерживаться дольше не имело смысла, и заново открывшийся Дромос радушно принял толпу, пропуская ее обратно на Киферон.

Всех, кроме Пана.

Тупо моргающий староста и Автомедуза, на время оторвавшаяся от бесчувственного отца, следили, как боги исчезают в мерцающей воронке; оба видели, как сидящий на спине кентавра герой по имени Ификл в последний момент обернулся, скользнув взглядом… Автомедуза надеялась, что по ней, по ее угловатой фигурке, а староста всерьез опасался, что герой хочет получше запомнить его, незадачливого жреца.

Но, как бы то ни было, Дромос принял в себя героя вместе с его пьяницей-братом и гнедым кентавром; и луг опустел.

– О Великий Пан! – заголосил староста, опомнившись и преданно вылупившись на козлоногое и козлорогое божество. – Мор у нас!.. Жертву тебе хотели…

– Мор у вас! – угрюмо передразнило божество. – Морды у вас – никакого мора не нужно! Ладно уж, ради овец… овцы-то в чем виноваты?

– И свиньи, – поспешно вставил староста.

– Точно, что свиньи, – непонятно отозвался Пан. – Значит, так: мор уберу, жертву приносите, только не человеческую! Такая жертва мне не угодна. Понял?

– Понял! – радостно закивал староста. – Овцы угодны, свиньи угодны («Плоды угодны», – добавил Пан), а люди не угодны! Как не понять?! Любимую свинью – на алтарь Великому Пану!..

– Молодец… а про то, что видел сегодня, – забудь. Ничего не было. И своим объясни. Знамение было, и все. А станет кто языком болтать – одним мором не отделаетесь! Еще и этого натравлю, который дубиной вас гонял…

– Не надо, милостивый! – запричитал староста, и обильные старческие слезы потекли по его щекам. – Молчать будем, молиться будем, только не надо этого… с дубиной!

– То-то же… так своим и передай. А мор завтра прекратится.

Пан хмыкнул и побрел прочь.

10

– …Папа, папа! Хвала… ой, хвала кому-нибудь – ты очнулся, папа! Ой, папочка, тут такое было! Боги, герои, кентавры, сатиры, нимфы еще какие-то… сам Аполлон был, и Гермес, и Дионис, и Пан, и… и даже Громовержец с ними!

Громовержца Автомедуза решила помянуть на всякий случай, для солидности.

– Доча… с тобой все в порядке? – пробормотал Алкатой, с недоверием глядя на возбужденную дочь и пытаясь сесть. – Они тебя тоже… по голове?

Сесть получалось плохо.

– Ой, да ты же ничегошеньки не видел! Боги, прямо с Олимпа – и давай меня спасать! А с ними герой, Ификлом зовут! Он тут меня дубиной освобождал – все прямо разбежались!..

При напоминании о дубине Алкатой невольно тронул плешь и скривился. Потом глянул на сияющую дочь – нет, увы, не Андромеда, чтоб ее всем Олимпом спасать! – на пустой жертвенник, на луг, перепаханный вдоль и поперек…

– Ладно, пусть, – протянул он, – мало ли… а как, говоришь, героя звали?

– Ификлом, папа! Он такой герой, такой герой!..

– Ификл? – Алкатой решил оставить богов в покое и зацепиться за более земную тему, тем более, что после полученного удара голова терета соображала не лучшим образом. – Ификл, значит… нет, не слыхал о таком!

– Как это не слыхал?! – Автомедуза чуть не расплакалась от обиды за себя и за своего спасителя. – Почему не слыхал?! Ну, Ификл, герой… у него еще брат есть, Алкид!

– Алкид? – изумился Алкатой. – Алкид из Фив?! Сын Зевса и Алкмены, будущий Истребитель Чудовищ?!

– Да ну его! – девушка презрительно дернула острым плечиком. – Истребитель вина, вот он кто, твой Алкид! Ерунду еще всякую порол, пьяница!.. А Ификл – тот действительно…

И глаза девушки мечтательно затуманились.

– А ты не путаешь? – с надеждой осведомился Алкатой, оглядываясь на начавших приходить в себя воинов. – Спас тебя Алкид, будущий герой – уже герой! – а брат его был пьян и порол ерунду. Вспомни!

Взрыв негодования был ему ответом.

– И ничего я не путаю! Ну какой же ты глупый, папа! Ификл меня спас, Ификл, Ификл, а вовсе не Алкид этот противный! Ты вот валялся и ничего не видел, а я…

– И она ничего не видела, – раздался рядом чей-то подозрительно знакомый голос.

Отец и дочь разом обернулись – и обнаружили незаметно подошедшего старосту, правая рука которого была перевязана в меру грязной тряпицей.

– Ах ты, паскуда немытая! – Алкатой аж задохнулся от негодования и зашарил сперва по своему поясу, а потом по траве вокруг.

– Вот он, господин мой, – староста смиренно, с поклоном, протянул терету его меч. – А вот и копья твоих воинов.

Двое смущенных деревенских парней неловко приблизились и положили копья рядом с воинами, после чего поспешили отойти назад.

Алкатой растерянно вертел в руках оружие. Рубить старосту при сложившихся обстоятельствах было как-то неловко.

– Знамение нам было, господин мой, – многозначительно произнес староста. – Что неугодны богам человеческие жертвы. Так что прощения просим – вразумили нас боги!

– Еще как вразумили, – ехидно хихикнула Автомедуза. – То-то у тебя рука перевязана… а у твоих парней все рожи разбиты!

Алкатою не надо было долго вглядываться, чтобы увидеть правоту дочери.

– Ну и кто ж это вас? – уже более миролюбиво спросил он у старосты и жавшихся за его спиной друг к другу парней.

– Знамение, однако! – туманно сообщил староста.

– А луг кто копытами напрочь перепахал?

– Знамение, – тяжело вздохнул старик. – Все оно, проклятое… в смысле, благословенное!

Запивая жесткую и подгоревшую баранину тепловатым вином, Алкатой решил не касаться больше знамений и богов, тем более, что инцидент был исчерпан. Закупить скот – а именно за этим он и ехал из Мегар, где прожорливая армия каменщиков возводила новые стены – после мора не удалось. Зато у словоохотливого старосты удалось выяснить, что до северных пастбищ мор не дошел, так что…

– Зря ты со мной увязалась, – бросил он дочери. – Ох, зря… вернусь в Мегары – спущу три шкуры с гадателя Эмпедокла! Врал, подлец, что дорога удачной будет, – а она вон какая… Хай, мохноногие, трогай!

Неудачная дорога уносила колесницу мегарского терета все дальше от Мегар и все ближе к северным склонам Киферона, где обосновались изгнанные из Фив беспокойные братья Амфитриады.