Текст книги "Внук Персея. Сын хромого Алкея"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

7

– Потравили, эта…

– Кого?!

Басилей Поликсен вздрогнул. В Арене, подвластном ему городе, никого не травили, сколько он себя помнил. А помнил себя Поликсен, хвала богам, уже сорок шесть лет. И тут, вдруг… Только злодея-отравителя нам не хватало!

– Дык эта… буссос [51]51
  Буссос (от древнеевр. «буц») – особый сорт льна, а также разновидность тончайшего льняного полотна, белого или светло-золотистого.


[Закрыть].

– Что – буссос?

– Потравили.

Выдохнув с облегчением, басилей припал к кубку с пивом. Хлопья пены испятнали усы, повисли гроздьями пуха. Все хорошо. Все живы, хвала богам, и нет в городе подлого убийцы. А лен… драгоценный лен, на чьих тонких стеблях держится благосостояние Арены… Поликсен забулькал, поперхнувшись. Забрызгал сунувшегося на помощь советника Макартата. Чем престарелый советник собирался помочь своему господину, осталось загадкой, но совался Макартат всегда, и всегда невовремя.

Буссос – благословение и проклятие Арены. Увы, проклятий на здешней земле лежало два – в первую очередь, «ослиное» [52]52
  В Аренском краю кобылицы не могли забеременеть от ослов. Чтобы получить мулов, кобылиц приходилось везти за пределы области.


[Закрыть]; а благословение – одно. Ткани из буссоса ценятся отсюда до Черной Земли. На них, хвала богам, можно выменять зерно, скот, и даже дорогую бронзу. Но из-за невзрачного льна, чьи мелкие цветы по весне превращают окрестности в голубое покрывало, хищники-соседи точат зубы на тронос несчастного Поликсена. Добро б еще соседи были, как соседи – тихие, мирные. Таких прищучить – сам Зевс велел. А тут сплошь Пелопиды, медная кровь. Явятся с войском – и что делать? Больше сотни щитов в Арене не собрать… Правда, до сих пор обходилось. Договаривались миром. Услуга за услугу, рука руку моет. Но надолго ли?

Времена нынче смутные…

Порой басилею думалось, что лучше бы на его землях рос простак-ячмень. Беднее, зато спокойнее. Но раз уж так сложилось – лишь дурак не извлечет выгоды из дара судьбы. А Поликсен, хвала богам, был кто угодно, только не дурак.

И вот – потрава.

– Кто потравил? Сколько?

Земледелец поскреб грязным пальцем в затылке. Он стоял на солнцепеке, а шляпу снял из почтения к басилею. Солнце напекло бедняге макушку. Сейчас бы под навес, да пивка хлебнуть… Но кто он такой, чтоб его за басилейский стол звали? Куцые мысли путались от жары. Палец драл затылок, словно хотел проскрести дыру.

– Эта… коровы. Пенфил сказал. Он видел.

– Я не спрашиваю, кто тебе сказал. Я спрашиваю: много ли убытку?

– Ну, эта… – проситель неопределенно развел руками.

– Много, или нет?!

Терпение басилея иссякло, но он держался. Не следует открыто выказывать гнев. Правитель должен быть спокоен и мудр. Иначе соберется народишко и скажет: на что нам, хвала богам, такой басилей? Пикнуть не успеешь – лишишься троноса.

– Не то чтоб…

– Чьи коровы?

Отчаявшись выяснить размеры потравы, Поликсен решил зайти с другого конца.

– Пришлые.

– Какие еще пришлые? Откуда пришли?

– Те полсотни, что с востока пригнали. Пенфил сказал.

Полсотни с востока? Так это же стадо микенского ванакта! Для телебоев пригнали, будь они неладны… С кого теперь спрашивать? С болванов-пастухов? С крепковратных Микен? С пиратов Птерелая? Как ни крути, возмещать убытки придется ему – горемычному басилею Поликсену. Платить за раззяв-пастухов и чужих коров было жалко. А куда денешься? В наши гнилые времена тронос пляшет под тобой, как вакханка на оргии…

– Поди-ка сюда, любезный. Пива хочешь?

Земледелец не поверил своим ушам. Неужто басилей – провидец? Снизошел? Он робко сделал пару шагов к навесу. А к нему уже спешил раб с полной чашей.

– Ты, любезный, оставь сомнения. Потраву возмещу. Мешок зерна. Понял? Целый мешок! Я велю принести зерно прямо сейчас.

– Дык эта… Благодарствую! Оно, конечно…

– Вот и славно. Допивай пиво, забирай зерно и иди себе.

Разговаривать с просителями Поликсен умел. Наверняка потрава куда больше потянет. Но олух уйдет довольный, и до конца жизни станет хвастать, как сидел с басилеем за одним столом. Пиво из одной чаши хлебал. Пусть врет, хвала богам. Все элейцы знают: Поликсен добр и справедлив!

За воротами, нарастая, возник шум.

– Ты куда?

– Куда прешь, говорю?!

– Тут очередь…

Снаружи, под стеной, окружавшей дом – Поликсен гордо именовал его «дворцом» – стояли каменные скамьи. На них с утра ждали просители. Судя по гвалту, кто-то горячий решил попасть к басилею раньше других. Такое случалось, и тяжелые на руку элейцы обычно сами утихомиривали торопыгу. Стража развлекалась, делая ставки: сколько затрещин понадобится для вразумления.

– А я сказал – за мной…

– Ай!

Сочный звук оплеухи. И снова:

– Ай!

– Ты чего? Больно же!

– Дерутся, – забеспокоился советник.

– Слышу.

Двое караульщиков, подпиравших ворота изнутри, преисполнились рвения. Нахлобучили шлемы, сунулись за стену – и вернулись во двор спинами вперед. Крылья у них выросли, что ли? Летели орлами, грохнулись тряпьём. Караульщики с ужасом таращились на человека, что вошел вслед за ними.

Воин в запыленном доспехе стащил с головы шлем.

– Радуйся, басилей.

Не голос – лязг. Мечом по щиту. И лицо… Глядя в это лицо, можно было испытать что угодно, только не радость. Поликсену хотелось зажмуриться. Это морок, дурной сон! Голову напекло…

– Я Амфитрион, сын Алкея Персеида. Прибыл из Микен.

Нет, не морок. Амфитрион, сын Алкея. Племянник микенского ванакта. Это из-за коров, содрогнулся Поликсен. Чуял же – от рогатых тварей скверно пахнет! Но как откажешь ванакту? Вот, аукнулось. Сегодняшняя потрава… Какая, в Тартар, потрава?! Тут иное… В чем он, Поликсен, провинился? Хвала богам, все сделал, как велели. Принял стадо, пустил на свои пастбища; никому не сказал, чье оно. Готов был отдать коров телебоям по первому требованию…

– …четыре телеги. Мед, воск. Масло.

– А? Что?

– Нужны четыре телеги. Мед, воск. Масло.

– Да, я понял. Сколько надо меда, воска и масла?

– Много. Чтоб наполнить тринадцать пифосов.

– Тринадцать пифосов?

Поликсен не понимал, зачем все это ужасному гостю. Он молил Олимп, чтобы гроза прошла мимо. Если племянник ванакта получит требуемое, он оставит басилея Арены в покое. Плевать на убытки! Откупиться и забыть, как ночной кошмар!

– Пифосы нужны большие, широкогорлые. Такие, чтобы в каждый поместилось человеческое тело.

Поликсен тупо кивнул.

– Тело…

Перед ним стояла Смерть. Не Амфитрион из Микен, но Танат Железносердый. Убийца явился по его душу! А за воротами ждет микенское войско. Они убьют басилея Поликсена, и всю его семью! Вот зачем им пифосы, куда помещается человеческое тело. Тринадцать пифосов. Сколько человек в семье? Он сам, жена, двое сыновей, дочь… Сыновья женаты. Сколько у него, хвала богам, внуков? Поликсен лихорадочно считал, сбивался, начинал заново. Такого с ним доселе не случалось: басилей и спросонок не сбился бы со счета.

– Еще нужны веревки.

– З-зачем?

– Пифосы к телегам привязать. Иначе опрокинутся. Еще людей дашь.

– Зачем тебе все это нужно?

Амфитрион моргнул. Он смотрел на басилея так, будто впервые увидел.

– Зачем…

Казалось, сын Алкея задает этот вопрос себе, и не знает ответа.

– Беда, басилей. На твоих землях сыновья Электриона Микенца и Птерелая Тафийца убили друг друга. Мы же не можем оставить их тела чайкам?

– Не можем, – кивнул Поликсен.

– Мы же должны отвезти их тела отцам?

– Должны, – кивнул Поликсен. – Мы?

– А кто еще?

– Ну да… Зачем?

– Для достойного погребения. А теперь, – во взгляде гостя полыхнула молния, – вели доставить все, что я сказал! И поторопись!

– Я мигом! Я уже!

Поликсену едва удалось скрыть радость. Это не за ним! Хвала богам! Он махнул советнику: действуй! Советник икнул – и засуетился, закричал на слуг. Двор превратился в растревоженный муравейник. Просителей выперли в шею: не до вас! Вместе с ними сгинула и радость Поликсена. Ничего не кончилось, понял он. Это всего лишь отсрочка. Проклятые коровы! Микенский ванакт нарочно перегнал стадо на аренские земли. Устроил засаду, хитрец! Сыновья Птерелая приплыли за коровами – и сыновья Электриона их убили. Ну, и сами погибли… Ему, Поликсену, от этого не легче! Кто пошел навстречу Микенам? Басилей Поликсен. В чьем краю случилось побоище? В краю басилея Поликсена. Явится гневный Птерелай за сыновей мстить – кто крайний? Басилей Поликсен! И коровы – живое тому доказательство.

«Микены далеко. В Микенах войско. Ох, натешится Птерелай – меня убьет, семью вырежет, город сожжет и разграбит… Нет, сначала разграбит, а потом сожжет. Боги, о чем я думаю?»

– Телеги, – сказал Поликсен, подходя к гостю вплотную. Лицо басилея горело вдохновением. – Еще ладья. До Тафоса. Тринадцать пифосов. Мед, воск, масло. Веревки. И коровы.

– Какие коровы?!

– Все дам. В лепешку расшибусь! Но коров ты заберешь. Иначе…

И с отчаянием титана, идущего на штурм Олимпа:

– Иначе не дам ничего.

8

Костры чадили.

Амфитрион встал в тени одинокой смоковницы. Ему чудилось, что от огня несет горелой плотью. Он ошибался. На кострах топили воск в широких, закопченных чанах из меди. Затем воск смешивали с медом и благовониями. Басилей расщедрился на драгоценные ароматы, способные осчастливить привереду-красавицу. Изрубленные тела обмыли и завернули в тонкие льняные покрывала. «Буссос, – вспомнил Амфитрион. – Сокровище здешних мест.» Слой ткани – слой медвяно-воскового расплава – слой ткани. Раз за разом. Пифосы, до половины заполненные оливковым маслом, ждали своей очереди. Когда закончат пеленать, тела погрузят в пифосы, зальют маслом доверху, закроют крышками и засмолят. Это до Тафоса можно за день добраться, если с ветром повезет. До Микен на телегах – не меньше трех дней пути.

Привезешь гнилье…

Тарихевты [53]53
  Тарихевтами называли бальзамировщиков трупов.


[Закрыть]расположились у Пещеры Белых Нимф, на полпути от места битвы к Арене. Место выбрали не случайно – молитва, обращенная к здешним наядам [54]54
  Наяды – нимфы рек и ручьев.


[Закрыть], и купание в зловонной Минии избавляли страждущих от лишая. Принесенная нимфам жертва должна была благотворно сказаться и на мертвецах. В город убитых везти не стали – только время терять, да горожан пугать. Слухи и так уже ползли по округе, грозя добраться до Микен раньше телег со страшным грузом. Басилей Поликсен отправился в гавань – нанимать ладью. На скудных пастбищах близ пещеры мычали коровы. Амфитрион не знал, отчего трусоватому Поликсену не терпелось от них избавиться. До коров ли сейчас? Но раз басилею припекло – пускай.

– Наши!

Рядом образовался счастливый Тритон. На фоне трупов и бальзамировщиков сияющая физиономия тирренца смотрелась дико. Что возьмешь с дурака? В конце концов, почему он обязан печалиться? Его родня погибла давным-давно. Отгоревал свое Тритон.

– Ты о чем?

– Коровы!

– Не наши, а ванактовы, – как ребенку, объяснил Амфитрион.

Втайне он был даже рад, что Тритон пристал к нему с разговором. Хозяйственные хлопоты, ответы на глупые вопросы – что угодно, лишь бы отвлечься. Сын Алкея отыскал взглядом двоих уцелевших: Ликимния и Эвера. Все в порядке, мальчишки на месте. Сидят в пяти шагах друг от друга; угрюмо смотрят в противоположные стороны.

– Наши! – не унимался Тритон. – Вернулись!

Раньше подобной жадности за Тритоном не водилось.

– Иди! Смотри! Наши!

Сил пререкаться не было. Кивнув, Амфитрион поплелся за мучителем к стаду. Тритон встал у ближайшей коровы – та косилась на тирренца с подозрением – и победно указал на бок животного.

– Вот! Наши!

Клеймо. Его собственное клеймо: щит, перечеркнутый копьем. Выжженное рядом с орейским: башня в круге. Коров клеймили заново, выделяя Амфитрионову долю в добыче. Выходит, прав Тритон? А ведь как зудел в Микенах: наши, наши…

Кто здесь дурак?!

Возвращать дяде коров, которых дядя украл у племянника, чтобы перегнать к басилею Поликсену, который спать не может, так хочет избавиться от стада… В нелепости происходящего виделась злая шутка богов.

– Есть ладья! Я договорился!

Рядом остановилась колесница. Наземь спрыгнул Поликсен: собранный, деловитый. Он будто скинул с плеч десяток лет. Бегающие глазки басилея обладали удивительной избирательностью: они видели все, кроме трупов и коров.

– Эти дети Эфона [55]55
  Эфон – орел Зевса. Ежедневно клевал печень Прометею.


[Закрыть]проели мне всю печень! Спрашиваю: на Тафос? Нет, ни в какую… Но, хвала богам, басилей Поликсен умеет договариваться! Я их уломал. Вот храбрец, который взялся доставить тела Птерелаю…

Храбрец слез с колесницы. Мялся, вздыхал; чесал нос. Земля под ногами его не радовала. Плаванье на Тафос его не радовало. Храбрец был мрачней тучи. От храбреца несло дешевым вином.

– Дядька Локр! И ты здесь?

Надо же… Знакомец Тритона. Амфитрион попытался собраться с мыслями. Надо что-то передать на словах Птерелаю…

– Это дядька Локр! Кормчий! Как мой папаша…

От воплей тирренца болела голова.

– А это Амфитрион! Помнишь, Локр? Я рассказывал!

Тритон был вне себя от радости. Наконец-то ему удалось познакомить двух хороших людей. Двух живых людей. Мертвецы Тритона не беспокоили. Ну, мертвые. Что ж теперь, и не радоваться, да? Так ничего и не надумав, сын Алкея безнадежно махнул рукой басилею: давай, мол, ты. А сам, тяжко ступая, словно к ногам привязали по таланту свинца, направился к Ликимнию с Эвером.

Ему предстоял трудный разговор.

9

Эвер скалится, как волчонок:

– Это вы прислали нам вызов!

– Нет, вы! – Ликимний с ненавистью глядит на юного телебоя.

– Вызов и перстень!

– Перстень и вызов! Вы первые…

– Вы! Наглецы…

– Кто придумал встречаться в Элиде? – спрашивает Амфитрион, кутаясь в усталость, словно в колючий плащ. – Нельзя было найти другого места? На южном побережье Ахайи полно укромных бухт. И с Тафоса ближе, и из Микен…

И мне ближе, думает он. Я бы успел. Я бы перехватил их за Сикионом… Какой хитроумный даймон подсказал дуракам ехать к устью Минии? Сын Алкея тянется за мехом. Надо хлебнуть вина. Отвлечься. Третий день пути. Третий вечер подряд мальчишки упрекают друг друга. А кажется – вечность.

– Это вы!

– Нет, это вы предложили!

– Ты врешь!

Трещат ветки в костре. Искры летят в темноту. Там, в мягкой, вздыхающей тьме – коровы, пастухи, охрана. Басилей Поликсен расщедрился. Он бы сам расстелился от Арены до Микен, лишь бы опасный гость убрался побыстрее. Амфитрион смотрит во мрак. Свет костра разбивается о подобие крепостной стены. Штурмует, откатывается. Это телеги с пифосами-могилами. Воск, мед, масло; трупы. А тени – вот они, на границе света и тьмы. Восемь немых, злопамятных теней. Горгофон, Амфимах, Филоном… Имена стираются, как древняя чеканка. Теряют смысл. Двоюродные братья по отцу. Племянники по матери. Что, сын хромого Алкея? Легко ли хоронить родню отрядами?

Твое второе имя – Харон-перевозчик.

«Гордись сыном, Алкей! – кричит дядя из прошлого. – Один он у тебя, зато мужчина…» Эхо разносит его слова над холмами. «Случись что, Алкей, – намекает дядя из вчерашнего дня, – без наследников останешься. У меня же – восьмерка законных, да еще приблудыш от рабыни…» Эхо пляшет на склонах. Ах, веселая нимфа Эхо! Каким богам ты донесла на ванакта микенского? Кто из богов расхохотался в ответ? Вот и сравнялись: у Алкея Персеида – один сын, у Электриона Персеида – один, и тот внебрачный.

Умри ванакт от яда или ножа – кто займет тронос?

– Вызов и перстень!

– Перстень и вызов!

– Какой перстень? – вздыхает Амфитрион.

– С ладьей!

– Со львами…

Перстень с ладьей Амфитриону незнаком. Таких побрякушек на островах – флотилия. Перстень со львами… Наутро после поминок по дедушке Пелопсу приходил Горгофон – или Амфимах? вечно он их путает… – искал перстень. Со львами. Жаловался: обронил спьяну. Весь дом перерыл. Не нашел, спросил простокваши. Голову лечил простоквашей, болела голова. Горевал: отец убьет. Перстень – отцовский подарок. Львы Микен, стражи города…

«Я возвел Львиные ворота, – рычит дядя из глубин памяти. – Я…»

Ворота знаменитые, что и говорить. Четыре глыбы известняка. Дубовые, окованные медью, створки. Одна притолока весит семьсот пятьдесят талантов [56]56
  Около двадцати тонн.


[Закрыть]. На фронтоне – львы попирают алтари. Головы зверей обагрены кровью. Горит вишневый жировик [57]57
  Стеатит – мыльный, или восковый камень. Темно-красный стеатит встречается редко.


[Закрыть]на солнце. Кто послал львов на далекий Тафос? Кто велел хищникам бросить вызов? Может статься, что и сам Горгофон. А искать приходил для туману. Кинется ванакт: где подарок? – гулял у родича, обронил.

И не спросишь у мертвеца: так? нет?

Сопят коровы в ночи. Храпят волы, выпряженные из телег. Храпят пастухи с охранниками. Взлаивают спросонья пастушьи собаки. Безгласные, стоят тени на краю. Чудится Амфитриону: за ними, темнее мрака, гуще дурной крови, встает иная тень – великая. «Что? – спрашивает Пелопс Проклятый. – Не рад мне, внук? Зря – я тебе лучший друг. Женись на Алкмене, скорей женись! Зять бездетного ванакта к троносу ближе всех…» Уйди, просит Амфитрион. Раньше он думал, что у него один грозный дед – Персей. Ошибся – оба деда грозны по-своему. Страх перед Персеем-Истребителем, как резкий запах, не сразу рассеялся над Пелопоннесом. Но страх перед элидским собирателем земель висел над Островом Пелопса, как молот над наковальней. Интриган и предатель, Пелопс жил в своих замыслах. Проникнуть в их сердцевину было трудней, чем взять крепость.

– Это вы!

– Нет, вы!

Это я, думает Амфитрион. Я – тоже тень. Я черной тучей висел над Электрионидами, толкая на безумство. Кому вы хотели утереть нос, глупцы? Сыну хромого Алкея?! Я никогда не хотел превзойти дедушку Персея. Соперничать с бурей? Отца же я не считал за соперника. Иначе, подобно сыновьям Птерелая, ринулся бы на вызов, как бык на красное – лишь бы сравняться с победоносным отцом. Или хотя бы заслужить его одобрение…

«Я виноват. На мне нет вины, и все же я виноват…»

– Ты обещал! – кричит Эвер.

– Что?

Не сразу Амфитрион понимает, что обращаются к нему.

– Ты обещал! Ты клялся, что из Микен отправишь меня домой…

На мальчишке лица нет. Лицо осталось там, в пене прибоя. Вся правая сторона – сплошной кровоподтек. Опухоль сходит медленно, как паводок с низин. По лбу прошлись когтистой лапой. Хорошо, глаз цел. Жуткая маска дергается, требует:

– Ты! Обещал!

– А ты обещал вести себя смирно, – напоминает Амфитрион. – Не пытаться сбежать.

– Сбежать? – слова Эвер не произносит, а выплевывает. – Ну конечно! Ты только и мечтаешь, чтобы я сбежал! Один, без оружия, в сердце ваших земель… Я стану рабом быстрее, чем доберусь до ближайшей гавани! Да и в гавани… Кто возьмет меня на ладью? Кто поверит, что я – сын Птерелая?! Такими сыновьями торгуют на невольничьих рынках…

– Так тебе и надо! – вмешивается Ликимний. – Кто просил вас слать нам вызов?

– Нас?!

И все начинается заново.

– Вставай, – будит Тритон. – Сбежали.

– Кто? Эвер?!

– Пастухи. Охрана. Собак забрали, да…

Унылые коровы жевали траву. Дремали волы. Сдвинутые, ждали телеги с пифосами. У погасшего костра спали мальчишки. Спинами друг к другу, сжав кулаки. Остальные исчезли – ни человека. Элейцы ушли ночью, по-воровски. Кому охота идти рядом с дурным вестником? По-своему люди Поликсена были честны: до Микен оставалось полдня пути.

– Коровы, – бормочет довольный Тритон. – Наши…

Стасим

Шторм шел на убыль.

Всю ночь он ярился, смешав небо и море. Молния Зевса скрещивалась с трезубцем Посейдона – брат восстал на брата. Изъязвленные перуном, волны-каракатицы текли сине-черным. Пронзенные зубчатыми остриями, тучи-гроздья сочились черно-синим. Кони морские и небесные топтали простор. Под их копытами мир бродил виноградным суслом, бурля от хмеля, рождающегося в муках. Горе кораблю, застигнутому бурей в открытых водах! Быть ему щепками, обломками, гнилой требухой! Быть его команде пищей для лупоглазых рыб… Нереиды, и те ушли на глубину, боясь превратиться в клочья пены. А братья-Олимпийцы все тешились молодецкой забавой, пока не прискучила им потеха.

Хватит, сказали бессмертные.

Время пить нектар.

Всю ночь юный Эвер стоял на утесе, глядя на буйство стихий. Он вымок до нитки. Зубы стучали, тело сотрясала мелкая дрожь. Под утесом, пленницей под насильником, лежала бухта – одна из многих на восточном побережье Тафоса. Тараны волн крушили окрестные скалы, грозя вломиться в сердце каменной цитадели. Молнии обещали превратить Эвера в пепел, да видно, брезговали жалкой добычей. Закусив губу, вглядываясь до рези под веками, мальчик убеждал себя, что видит – ну конечно же! видит… – в воде косматую голову отца.

С вечера Птерелай вошел в море по грудь. Так он и остался до рассвета, не двигаясь с места. Кого иного волны уволокли бы прочь от берега, на растерзание бури, но внук Посейдона был недвижим. Глыба среди глыб; вода в воде. Золотой, хищный блеск вспыхивал над Птерелаем – и гас, не желая соперничать с блеском молний. Днем, вспомнил Эвер, причалила ладья со страшным грузом. Пифосы с телами погибших доставили во дворец. Отец с мертвым лицом выслушал рассказ кормчего-элейца, махнул рукой – омойте вестнику ноги! Дайте ему вина… – и подошел к пифосам. Лбом он утыкался в бок глиняных гробниц, молчал, словно вслушивался в скорбный шепот – и прощался с детьми, называя каждого по имени. Хромий, Тиранн, Антиох… Когда он удалился, и слуги начали сбивать засмоленные крышки – люди ужаснулись. Крыло Народа ни разу не ошибся. Словно видел сквозь глину и масло, мед и воск, и пелены из буссоса – да, это буйный Хромий, а это храбрый Тиранн…

– Отец! – отважился Эвер. – Отец, постой!

Утром мальчик вернулся из горного поселка. Два-три раза в год Эвера трепала лихорадка. Чуя приближение болезни, он, не дожидаясь отцовского приказа, сам поднимался на отроги Айноса – там общиной жили тафийские лекари. Вчера ему полегчало, и он решил, что пора домой. «Надо было обождать, – комаром звенела подленькая мыслишка. – День-два, отец смирился бы с потерей…» Наверное, Эвер и на утес поднялся для того, чтобы прихлопнуть гаденыша-комара. Во дворце готовились к похоронам, над морем кипел шторм – мальчик мог бы лечь спать, сказавшись больным, или помогать взрослым, и никто б не сказал ему худого слова. Отец тоже ничего не сказал последнему из сыновей. Молчание Птерелая гранитной плитой навалилось на плечи Эвера. Он втащил этот гранит на вершину, сбросив лишь тогда, когда увидел отца в воде.

Не дожидаясь, пока шторм стихнет окончательно, мальчик сбежал вниз. Тропинка юлила, камни выворачивались из-под ног. Мокрый плащ цеплялся за кусты. В конце пути Эвер обронил сандалию, но возвращаться не стал. Напротив, сбросил и вторую, отшвырнул плащ – и, в кипени брызг, ворвался в пену прибоя. Идти было невозможно. Упав лицом вперед, он поплыл, борясь с волнами. Одна из волн ухватила его за запястье, приковав к месту. Вырываясь, мальчик не сразу понял, что это рука отца. Без усилий Птерелай вскинул сына на плечо – двенадцатилетнего, как годовалого.

Брызги секли Эверу лоб и щеки.

– Я не знал, что Комето ушла с братьями, – задыхаясь, крикнул он.

Отец молчал. Казалось, он врос в дно, пустил корни.

– Мне не сказали. Она переоделась мною, взяла мое имя…

Эвер осекся, понимая, как глупо это звучит.

– Я не виню тебя.

– Если бы я знал…

– Перестань. Что ты мог сделать? Будь ты здоров, ты скрыл бы все от меня и отправился в Элиду вместе с братьями.

– Я?!

– Ты. И вернулся бы в пифосе, – безжалостно закончил Птерелай.

Огромный, могучий, он отвернулся от неба и моря, вновь распавшихся надвое – и пошел на берег. Словно кто-то другой провел ночь наедине с бурей, крича: «Дед! Дед мой! Дай мне силы…» Эвер спрыгнул на гальку, чувствуя себя счастливым – и проклиная свое глупое сердце за кощунственное, предательское счастье.

– Сын Алкея, – внезапно сказал отец. – Он был с микенцами. Он и его слуга-громила. Аренский басилей сообщил мне о них. Уверен, вызов – его идея. Поймать сопляков на крючок гордыни… Для такого надо быть старше, опытней – или подонком с колыбели. Не смешно ли? Я пощадил его отца. Он убил моих сыновей. Я хотел отдать Комето за него. Он взял ее сам, силой. Ты что, веришь, что он вернет ее домой?

– Верю, – потупился Эвер.

Он ждал пощечины. Хотя бы укора. Вместо этого отец встал лицом к морю. Золото сверкнуло в спутанных кудрях Птерелая. Боевое, суровое золото. И отразилось во взгляде Крыла Народа.

– А-а-а-лке-ей!

Море притихло, вслушиваясь.

– Готовь тризну, хромой Алкей! Я приду за твоим сыном!