Текст книги "Клинки Ойкумены"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Коллантарии воевали, кто во что горазд. У гематра плащ имелся, и мар Фриш с бешенством, несвойственным его расе, отмахивался им, швырнув бесполезный цеп поперек седла. Брамайни превратилась в огромную лиловую бабочку. Шелк, служивший ей одеждой, вихрем крутился вокруг пляшущей женщины. В просветах мелькало нагое тело: до стыда ли, когда заедают насмерть! Помпилианца с грехом пополам спасали доспех и щит. Щитом живчик орудовал, словно тучная сеньора – веером в летний зной. Откуда и силы взялись?

Остальным приходилось туго.

…Карни!

Диего обернулся. Рука с рапирой замерла на полувзмахе. Донья Энкарна сидела в седле без движения, все ее тело толстым слоем покрывал гнус. Бурая масса, очертаниями копирующая человека, верней, глиняного истукана, отвратительно шевелилась. Кобылица девушки также превратилась в статую: шок сковал и человека, и лошадь. А может, здесь, в адских пределах, где дьявол измышляет самые остроумные свои шутки, животные были частью всадников, воплощенным полетом сквозь дичь и бред.

– Карни!!!

Гнус набился в рот, Диего закашлялся. Не обращая внимания на бесчисленные укусы, он бросил коня вперед. «Карни жива! Я успею!» – твердил он, как припадочный, но видел другое, ненавидя себя за это. Воображение предало хозяина, живописуя трагедию. Вот маэстро сгребает с девушки покров гнуса, пачкая ладони в крови – и донья Энкарна, легче перышка, валится наземь: мертвей мертвой, высосанная насухо ордой подлых кровопийц…

– Нет!!!

Гнедой едва двигался. Так в грезах, навеянных болотной лихорадкой, бежишь от преследователя на ватных ногах. Воздух становится водой, овсяной кашей, смолой, густеющей с каждым шагом. Быстрее! Ну быстрее же! Быстрее не получалось. Время и пространство восстали против Диего Пераля. Маэстро плохо понимал, что язвит его, побуждая рваться к Карни. Любовь? Жала комарья? Шпоры, которые он вонзает не в бока гнедого, а в собственную проклятую душу? Мутилось сознание, реальность двоилась, плыла. За степью, близким лесом, беснующимися коллантариями, из-за дочери маркиза де Кастельбро, погребенной под омерзительным курганом, проступало иное. В пустоте Космоса, что не была пустотой, в пространстве, имевшем больше измерений, чем привыкли считать люди, судорожно пульсируя, висело яйцо, сотканное из света. В яйце колыхался десяток зародышей – десять сияющих узлов, десять перекрестий силовых жил, которые сетью оплели поверхность яйца и углубились в сердцевину.

Коллант.

А вокруг яйца, бесчисленными оболочками из звездного перламутра, дрожа и волнуясь, колыхалось нечто. Флуктуация: живая? мертвая? Ни то, ни другое?! Нечто тянуло к яйцу бесплотные руки: щупальца волнового спрута, квантовые хоботы. Один хобот уже присосался к трепещущему зародышу – от узла в ненасытную утробу летели стайки исчезающе малых искорок, по дороге меняя цвет. Аквамарин, изумруд, охра, киноварь. Нечто глотало, довольно отрыгивая: киноварь, охра…

Побег на рывок. Псы настигают беглецов. Валят, рвут.

Это они, псы?

– Нет! Карни!..

Маэстро вздернул гнедого на дыбы, едва не вылетев из седла. Жеребец заржал, протестуя. К протесту животного присоединилось время – оно вновь понеслось вскачь, и Диего едва не стоптал конем яйцеголового дикаря. Чудом вывернувшись из-под копыт, парень выразительно постучал себя костяшками пальцев по лбу: «Куда прешь, придурок?!» Воздух заметно посветлел. С изумлением Пераль обнаружил, что может дышать – гораздо свободней, чем миг назад. Туча насекомых по-прежнему накрывала коллант, взвихривая гудящие смерчи, но возле дикаря комарья почти не было. Те крылатые смельчаки, что подлетали к татуированному коллантарию, сгорали в воздухе – россыпями золотого песка вспыхивали огоньки, словно инопланетника окружало силовое поле.

Над странно вытянутой головой мало-помалу разгоралось бледно-желтое сияние. Оно кольцом охватывало изуродованный затылок, делалось ярче, зримей. «Святой?!» – задохнулся Диего от восторга, граничившего с кощунством. Говорят, святой Юсебио, сжигавший бесов одним мановением руки, тоже был блаженным…

Более не обращая внимания на маэстро, осененный нимбом дикарь нечеловечески длинным прыжком добрался до Карни. «Он спешил к ней! – запоздало сообразил Диего. – А я, болван, едва не прикончил его!» Яйцеголовый коснулся всадницы, облепленной гнусом; нимб засиял крохотным солнцем, слепя взор. Диего успел увидеть, как рой под ладонью удивительного парня вспыхивает и сгорает. Везучие мошки, кого не тронуло очистительное пламя, торопливо взлетали, вились дымным столбом над девушкой – и уносились прочь, вливаясь в общую тучу.

Из глаз потекли слезы, под веками началась резь. Диего зажмурился, а когда вновь открыл глаза, Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро вертелась в седле целая и невредимая, и лишь растерянно хлопала ресницами, озираясь по сторонам. Кожа девушки была чистой и свежей. Ни крови, ни следов от укусов! Туча взмыла ввысь, на миг зависла над коллантариями, запрокинувшими лица – и, словно гонимая ветром, быстро потянулась в сторону леса, вскоре исчезнув за деревьями.

– Что это было? – спросила Карни.

Ей никто не ответил.

* * *

– С прибытием. Мы на Хиззаце.

Высадка на планету прошла буднично и незаметно. Вот только что они рысью скакали по каменистой тропе, лавируя меж хаотических нагромождений базальтовых валунов и щебня – и вот уже коней нет, а под ногами лежит очень похожая тропа, только пейзаж изменился, сгладился. Низкие выветренные горы в зарослях маквиса. Ветер доносит аромат цветов, похожий на запах горячего вина с пряностями. И радужный полог над головой исчез. Вместо него – глубокая, невозможная синь, от которой захватывает дух. Такого чуда не бывает в окрестностях Эскалоны. Там небо – светлая бирюза, опаленная солнцем.

Диего пожалел о лошадях. Сейчас бы пригодились. Коллантарии, конспираторы чертовы, высадили пассажиров в безлюдной глуши. И куда теперь прикажете идти?

– Эта тропа ведет к поселку, – успокоил мар Фриш. Лицо маэстро по-прежнему оставалось для гематра открытой книгой. – Вам понадобится пройти два километра шестьсот семьдесят метров. В поселке можно поймать попутку до города. Извините, нам с коллегами надо переговорить.

Отойдя в сторонку, коллантарии зашушукались. Диего отвернулся, всем своим видом показывая, что и слышать не желает, о чем они там шепчутся.

– Карни, ты как?

– Это было похоже на сон…

– Кошмар?

– Нет, приятный сон! Я видела…

– Сеньор Пераль, сеньорита Кастельбро – гематр вернулся, не позволив Диего узнать, что же видела донья Энкарна в приятном сне, навеянном тьмой гнуса. – В компенсацию за случившийся форс-мажор и психологическую травму мы готовы вернуть вам тридцать процентов от выплаченного гонорара. Откройте универсальный счет в любом банке и перешлите реквизиты мне на коммуникатор. Сумма будет перечислена в течение суток.

Диего не нашелся, что сказать. Даже бойкая на язык Карни растеряла весь порыв. Зато у мар Фриша, как выяснилось, имелась в запасе пара слов.

– Прежде чем мы расстанемся, сеньор Пераль, я бы хотел задать вам последний вопрос. Откуда у вас рапира? Насколько я помню, вы оставили ее на Террафиме.

– Рапира? – фыркнул маэстро. – Это я у вас хотел спросить!

И привычным движением положил ладонь на эфес.

V

– Господи Боже мой! Из костра пылающего взываю к Тебе, из сердцевины пламенной…

Псалом шестнадцатый: «Единой надеждой живу». Любимый псалом отца. Диего помнил его наизусть с детства. Даже пел в церковном хоре, когда был мальчиком и не знал, что сперва у Диего Пераля сломается голос, а потом – судьба. Падре Игнасио говаривал: «У тебя, Перальчик, в глотке ангельская свирель!» Спустя годы, услыхав, как хмурый мастер-сержант затягивает шестнадцатую «Надежду», падре зажмет руками уши: «Цыц, Перальчик! Умолкни! Ну точно волк на луну…»

– Ибо надеюсь не на силу рук и крепость власти…

Диего стоял на пороге пустой комнаты. Да, стул. Он только подчеркивал отсутствие мебели и декора – простой стул со спинкой, выгнутой по-кошачьи. Час пребывания в сей комнате, одной из дюжины помещений Доступного Унихрама, стоил больше, чем Диего мог себе позволить. Это Карни, видя, как мучится «ястреб», превращаясь в мокрую курицу, уговорила маэстро оплатить хотя бы полчаса. По понедельникам с семи до десяти утра в Унихраме были приличные скидки – это сыграло решающую роль.

Возврат части гонорара, выплаченного за услуги транспортного колланта, не слишком поправил финансовую ситуацию. Мар Фриш честно исполнил обещание, но Диего потребовал от Карни, открывшей в местном банке текущий счет, перечислить эти деньги Васко д’Авилькару. Честь маэстро схватилась в жарком бою с практичностью доньи Энкарны, и честь победила, хотя с большими потерями – вся сумма ушла дону Васко. Ушла и вернулась: получатель отказался от перечисления, не комментируя свой поступок. Честь слала бы деньги обратно раз за разом, понимая тщетность таких действий и не в силах поступить иначе, но практичность собралась с силами, перешла в контрнаступление по всем фронтам – и маэстро сдался. Единственное, он добился согласия Карни на то, что возврат будет лежать на счету в качестве неприкосновенного запаса, на черный день.

– …а только на Создателя мира…

Он искал на Хиззаце действующий приход Церкви Господа Горящего: собор, храм, молельню – часовенку, наконец! – и не нашел. Местные пагоды и ступы с завитушками, противными строгому вкусу Диего, навевали уныние. Зайти туда даже просто так, ради возможности побыть в тишине, казалось маэстро предательством. Сдуру Диего сунулся в общину отшельников-тихаритов, рассчитывая найти если не святого, то хотя бы мудрого старца, с кем имело смысл поделиться сомнениями; выяснил, что тихариты дают вечный обет молчания – и убрался не солоно хлебавши.

Про Унихрам разузнала Карни – вычитала в вирте. В самом деле, зачем расходовать средства, строить сотни церквей, содержать уйму священников разного толка, если деловая сметка подсказывает, что здание веры можно возвести на двух столпах: прогрессе и унификации? Основному населению Хиззаца хватает пагод, а приезжих, озабоченных вопросами религии, не так уж много, чтобы их не удовлетворила комфортная сеть Унихрамов.

– Костер пылает, плоть слаба, но дух вопиет к небесам…

Он подошел к стене. Сработали фотоэлементы, обнаружив клиента: перед Диего высветился интерактивный каталог. Искать следовало на букву «Г» – оба слова «Господь Горящий» начинались с этой буквы, что облегчало поиски. Ага, вот. «Монотеистическая локальная религия, практикуемая на Террафиме. Основывается на проповедях Марьена Высокого, собранных в «Толкования». Приверженцы церкви Господа Горящего полагают Марьена единственным настоящим пророком…»

Диего не сдержался, выругался сквозь зубы. Текст раздражал его неимоверно: казенностью, затхлым привкусом справочника. Напомнив себе про деньги, выплаченные за жалкие тридцать минут – время! деньги… – он ткнул пальцем в абзац, повествующий о его вере, как раз между строкой про «локальную религию» и строкой про Марьена Высокого. От пальца во все стороны побежали круги, словно от камня, упавшего в воду. Границы кругов светились зеленым, внутри них дрожала мелкая рябь, искажая буквы унилингвы.

Маэстро отдернул руку, но было поздно.

– Все костры погаснут, расточатся, обратятся в прах. Лишь Твой костер, Господи Боже мой, пребудет вечно…

Комната раздалась вширь, вдоль, ввысь. Ощущение пространства упало без предупреждения, нахлынуло, рождая тошноту. Умом Диего понимал, что вряд ли площадь комнаты увеличилась хотя бы на ноготь. Но мог ли жалкий разум спорить с бурей чувств, утверждающих обратное? Он видел, слышал, обонял. Ряды дубовых скамеек для прихожан. Алтарь в ограде, украшенной венками и знаменами. Запах ладана и корицы. Низкий рокот орга́на. Шестнадцатый псалом, удивительное совпадение. Резные статуи святых на постаментах. Витражи в стрельчатых окнах. Серебряные реликварии. Деревянные хоры в центральном нефе. Тени в углах, тени в чаше свода.

Эскалонский собор Святого Выбора.

Говоря откровенно, Диего предпочел бы иной храм. Святой Выбор предлагал верующему такие варианты, что надежда там и не ночевала. Смирение пред высшей силой – да, баланс выгод и потерь – да, земная тщета – трижды да, но надежда – нет. Ситуация походила на дурной каламбур: интерьер собора Святого Выбора лишал выбора Диего Пераля.

Молись или уходи.

Пред алтарем, вне ограды, было обведено красной светящейся чертой место для молитв. Еще одно красное пятно, похожее на лужицу свежей крови, размещалось на скамейке: третьей от алтаря, ближе к краю. Заранее, еще до явления в Унихрам, Диего прочел в инструкции, что разметка показывает клиенту, где можно преклонить колени или присесть, не опасаясь разбить себе лоб о стену или плюхнуться задом на пол. Голографический интерьер создавал иллюзию правдоподобия, но доверять голографии полностью – выставлять себя на посмешище.

Диего опустился на лже-скамейку:

– Из костра пылающего взываю к Тебе…

Псалом звучал насмешкой. Маэстро шел в Унихрам, желая найти успокоение для души – души, как он опасался, пропащей, совращенной, безвозвратно погибшей в дьявольском путешествии. Все зря: фокусы скрытой аппаратуры, обман расстояний, ложь интерьера. Найди он здесь покой, и покой окажется пустышкой, тонким издевательством над мятущимся рассудком. Если верить рекламному проспекту, каждая из церквей, воссоздаваемых в Унихраме, была лицензирована соответствующими патриархами. При желании клиент имел возможность заказа службы по каталогу богослужений – если, конечно, длительность службы не превышала время, оплаченное клиентом. В перечне услуг присутствовала также исповедь: автоматическая информателла начинала и завершала таинство покаяния согласно канону, а если клиент надолго умолкал, информателла поощряла его к дальнейшему рассказу о своих грехах. Да что там! – Унихрам позволял исповедоваться настоящему, живому священнику. Но это мог себе позволить разве что миллионер: исповедь шла через гипер, связывая Хиззац с Террафимой.

– Не оставь, Господи, углем в золе…

У него было целых полчаса. Проклятье! Тридцать минут, как тридцать ножей. Высидеть их – мука мученическая. Уйти раньше? Вернет ли касса деньги за неиспользованное время? Вряд ли… Здесь Хиззац, здесь пляшут. Сиди, дружок, чеши яйца. Мерзкие слова, которые в истинном соборе Святого Выбора прозвучали бы святотатством, в голографическом раю Унихрама теряли грязь, бледнели, превращались в обыденную, даже не слишком едкую брань.

Заработаю денег, думал Диего. Накоплю на гипер.

Контрапункт

Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы»

Живоглот:

 
Я бил его, как град бьет урожай!
Мне это по душе и по плечу –
Таких бабьё хоть сотню нарожай,
А я их всех один поколочу!
Я бил его, как дождь молотит двор,
Как полночь бьют часы…
 

Мордокрут:

 
Ты плут и вор!
Ты, значит, бил? А я стоял в сторонке?!
Да ваш поэт, сеньор, слабей ребенка,
Но как хвастлив! И горд, как сто чертей!
Он мне сказал: «А ну попробуй, тронь-ка!»
И я уж тронул! Тронул без затей!
Уродовал, как Бог гиппопотама,
Трепал, как пес добычу у реки,
Лупил и драл, поверьте, непрестанно,
Драл и лупил, и…
 

Ухорез:

 
Оба дураки!
Сеньор наш – Божий ангел во плоти,
Он в курсе, кто поэта колотил!
Я первый в драке, это всем известно,
А уж поэтов страсть как не люблю,
Едва увижу, так кричу: «Убью!»
И палкой ставлю гадину на место.
Знакомо вам усердие моё,
Знаком и норов мой…
 

Маркиз:

 
Молчать, хамьё!
Вас выслушать – башка слетает с плеч,
Да проще самому под палки лечь!
Вот гонорар…
 

Живоглот:

 
Прибавка будет?
 

Маркиз:

Нет!

Явление третье.

 
Те же и капитан Рамирес.
 

Капитан Рамирес:

 
Так, говорите, вами бит поэт?
 

Ухорез:

 
Не просто бит, а как яйцо облуплен,
И всяк кровоподтек сеньором куплен!
 

Капитан Рамирес:

 
Отлично! Что ж, избранники удачи,
Явился я дать с гонорара сдачи,
И если у поэта мало сил,
Так я себя в защиту пригласил!
 

Глава шестая
Мокрая трава

I

Парк, разбитый вокруг корпусов университета Бунг Лайнари, призывал к пешим прогулкам, уединению, пикникам, поцелуям в зарослях – к чему угодно, кроме учебы. Бредя вдоль платановой аллеи, Диего размышлял о том, что доведись ему быть студентом здешней обители науки – и он бы нашел парку тысячу чудесных применений. Под пальмами, воздевшими к облакам пучки жестких листьев, хорошо вздремнуть в жаркий полдень. В бамбуковой роще отлично позавтракать хлебом, сыром и вином под лепет ручья. Тень от кипарисов намекает, что после завтрака вредно много ходить пешком, и немного – вредно…

Улыбка не сходила с лица маэстро. Кривая, не слишком веселая, но все-таки улыбка. Сегодня к ним в бунгало приперся ручной геккон. А Карни приготовила острый суп. Нет, по порядку: аренда бунгало стоит дешевле съемной квартиры, до сезона дождей, как уверяют местные, далеко, и крыша протекает чуть-чуть, можно подставить таз, а геккон явился от соседей, семьи Тай Гхе – ныряльщиков за жемчугом, шустрых и смуглых человечков, сдавших жилище Пералю. Веранду бунгало хозяева и не подумали застеклить, геккон ночью влез на перила, пробежался по столбу и забрался в открытую форточку кухни, бесшумный как диверсант. С рассветом Карни застала ящерицу на месте преступления – геккон заканчивал жрать выводок новорожденных мышат, притащив их невесть откуда на разделочный стол. Визгу было! Диего влетел на кухню с кинжалом наголо, в полной уверенности, что дом захватили наемники маркиза – и вот-вот начнется резня. На веранде уже голосила мамаша Тай Гхе, та еще кликуша, чудом догадавшись, кто виновник переполоха. Вокруг мамаши приплясывала банда детей, умоляя пощадить Убийцу – с заметным опозданием Диего сообразил, что это кличка геккона – и заверяя, что Убийца больше не будет. Вдалеке, на плоской крыше своего бунгало, стоял глава шумного семейства и что-то показывал Диего руками; судя по жестам, что-то ужасное. Позже, за кувшином пальмового вина, выяснится, что патриарх умолял маэстро оторвать сучьему геккону башку, суля за этот подвиг все блага земные. Патриарх мечтал настоять на Убийце бутыль самогона, но боялся жены, вернее, жениной мести за любимца. Короче, скандал завершился уверениями в вечной дружбе, и мамаша Тай Гхе сломя голову ринулась открывать Карни секреты кулинарии: в курином бульоне проварить корень галангала и лимонную траву, влить рыбный соус с перечной пастой, добавить креветки, древесные грибы и листья кориандра…

Суп вышел на славу – жидкий пожар.

А ведь дома, в Эскалоне, размышлял Диего, ей и в страшном сне не приснилась бы кухня. Электроплита на четыре конфорки – для меня, привыкшего к котелку над костром, это чудо цивилизации. Для нее же – кромешный ужас, древняя руина. Дочь маркиза де Кастельбро варит куриный бульон из жилистого, умершего от старости петуха. Дочь гранда Эскалоны идет на рынок за лимонной травой и кориандром. Я злюсь. Карни смеется. Говорит, что все замечательно. По утрам у нее красные глаза. Это от недосыпа. Или от слез? Она смеется, я притворяюсь, что смеюсь в ответ, и все больше презираю себя. Душу просрал, совесть просрал, любимую женщину выгнал из дворца в трущобы. Сижу на ее шее, драгоценности проедаю. Эй, маэстро, сукин ты сын! С завтрашнего дня – ночные дежурства на верфях. Через две ночи на третью. Это называется «на полставки». Подставляй карман, золото градом посыплется. Теперь я понимаю, почему Карни решила лететь на Хиззац. В здешнем бардаке растворяешься, как жемчужина в уксусе, теряешься щепкой в траве – хоть с визами, хоть без, и чеши яйца. Вот ведь прицепилось, зараза! Тут, по-моему, все их чешут днем и ночью. Улыбайся, солдатик. Тебе надо улыбаться почаще, чтобы не ездить Карни по мозгам своей кислой рожей…

Такая улыбка: кривая, но улыбка.

– Вы в приемную комиссию?

– Что? Нет, я…

– Принимают в главном корпусе?

– Не знаю. Я здесь…

– Извините, я спешу!

Диего проводил взглядом умчавшуюся абитуриентку. Шортики в ползадницы, топик, едва прикрывающий соски; люминисцентные пятки – сочный писк моды. Самое то для побиения камнями. «Блудница!» – и добрые эскалонцы взялись бы за булыжники. Господи, сам видишь: на чертов Хиззац никаких камней не хватит, а ведь впереди еще вся Ойкумена… На днях маэстро выдержал целую баталию с Карни и проиграл вчистую: Энкарна Олдонза Мария де Кастельбро, ссылаясь на жару и провинциальность своего ястреба, одевалась так, что абитуриентка рядом с ней могла служить образцом пристойности.

– Вы в приемную комиссию?

– Нет, я…

Умчалась. Или умчался? Откровенно говоря, Диего не понял, с кем говорил. Терзаясь сомнениями, он сам не заметил, как свернул в боковую аллейку. Слух отследил звон клинков раньше, чем рассудок догадался, что близок к цели поисков. Минута, другая, и глазам Диего открылся прямоугольный, обнесенный красным бордюром газон, на котором, маневрируя вокруг громадной араукарии, фехтовали двое юношей.

Черт побери! – две девушки.

Маэстро ввели в заблуждение наголо бритые головы фехтовальщиц – и узкобедрые, поджарые, скорее мальчишеские фигуры.

– Вы в приемную комиссию?

– Да.

– Принимают в главном корпусе?

– Да. Торопитесь, скоро перерыв.

– Спасибо!

Ложь во спасение, подумал Диего. Убрав таким образом с дороги целую стайку юнцов, ринувшихся наперегонки к главному корпусу, он переступил через бордюр, стараясь держаться на расстоянии от сражающихся девиц. То, что клинки шпаг и кинжалов заточены по-боевому, маэстро отметил еще на подходе. И наконечников нет, острия торчат самым опасным образом. Учителя, занимающегося с молодыми фехтовальщицами – кстати, где он?! – следовало бы лишить диплома. Боевые клинки, и никакой защиты. Хотя бы нагрудники из воловьей шкуры! Маски, перчатки… Вместо этого – матерчатые тапочки, штаны в обтяжку до колена, яркие размахайки. Девицы дрались без лишнего азарта, демонстрируя определенные навыки, и все равно маэстро полагал риск чрезмерным. Он не разделял мнения, что шрамы украшают мужчин, и уж точно был уверен, что шрамы уродуют женщин.

Встав у кустов, чьи ветки усыпали гроздья мелких бледно-синих цветов, он принялся наблюдать. И вскоре ахнул от изумления, мысленно обозвав себя идиотом. Та из девиц, что была повыше, прижала шпагу соперницы к стволу араукарии, прыжком тигрицы сократила дистанцию – и, опередив низкорослую на полтемпа, без колебаний вонзила кинжал ей в глотку. Хлынула кровь, несчастная захрипела, колени ее подломились…

Господи, да свершится воля Твоя!

Кровь, хрип, сгибающиеся колени – все это произошло лишь в воображении маэстро. На деле же острие кинжала отлетело от нежной плоти, словно наткнулось на броню.

– Туше́! – крикнула высокая.

Низкорослая попыталась шагнуть от дерева в сторону, высвобождая шпагу. Маневр не удался: казалось, на шею бедняжке привесили ожерелье из мельничных жерновов. Теперь-то колени ее подогнулись на самом деле. Под гнетом невидимой тяжести девица упала сперва на злосчастные коленки, ободрав их о жесткий газон, а там и ничком, ткнувшись лицом в траву. Рука ее нащупала ремешок, поддерживающий штаны, что-то там сделала – и ожерелье сгинуло.

– Туше́, – согласилась низкорослая, поднимаясь без труда.

– Я рассчитала удар за три темпа до финта, – высокая рассуждала так, словно стояла на кафедре перед аудиторией. Она почти не запыхалась. – В этой комбинации укола в горло не избежать. Вероятность девяносто шесть процентов ровно. Повторим?

Низкорослая кивнула, становясь в позицию.

– Я жду, – напомнила она, видя, что высокая медлит с началом.

Вместо атаки высокая, не двигаясь, смотрела на Диего. По-птичьи склонив голову к плечу, фехтовальщица изучала маэстро с головы до ног. Под ее взглядом Пераль чувствовал себя сосчитанным, взвешенным и измеренным до тысячной доли процента. Гематры, понял он. Верней, гематрийки. Его смущало, что девушка улыбалась. Это не было улыбкой заученной и отработанной, как у тех гематров, кого он знал. Девушка улыбалась с вызовом, демонстрируя живую, естественную мимику. Естественную для меня, исправился маэстро. Если она гематрийка, для нее это – чудо. Или она – гениальная актриса? От отца он слышал, что прославленная Каэтана Родригес, любимица партера и галерки, могла по выбору режиссера зарыдать, расплакаться или пустить по щеке одинокую слезинку из того глаза, который был обращен к публике – не прекращая размышлять над выбором платья к званому ужину.

– Вам не нравится моя прическа? – спросила высокая.

Она говорила с откровенной агрессией. Возможно, ее разозлил слишком пристальный взгляд Диего, а может быть, она вообще не любила мужчин – в особенности, мужчин определенного типа, какой берут в эскорт-услуги.

Маэстро пожал плечами:

– Ваша прическа, сеньорита? Это ваше дело.

– Вам не нравится мой стиль одежды?

Черт возьми, подумал Диего. Она ведь не отстанет! Впервые в жизни он столкнулся с агрессивностью гематров. С чувственным, активно проявляемым напором. Раньше он полагал, что это невозможно. Впрочем, знания маэстро о гематрах стояли на шатком, ограниченном опыте: мар Яффе, мар Фриш, двое-трое случайных знакомых, сплетни, слухи. Слишком много невозможного случилось в последнее время, чтобы придавать значение таким пустякам, как поведение высокой фехтовальщицы.

– Ваша одежда, сеньорита? Это тем более не мое дело.

– Сеньорита? Ну да, и акцент…

– Я говорю на унилингве с акцентом?

– Еще с каким! Вы с Террафимы?

– Да.

– Эскалона? Бьюсь об заклад, что вы – эскалонец.

Бьюсь об заклад, оценил Диего. Гематрийка сказала бы: вероятность шестьдесят два и три десятых процента. Неужели я ошибся?

– Да, я эскалонец.

– Тогда последний вопрос…

– Не много ли вопросов, сеньорита?

– …вам не по душе мой стиль фехтования?

– Моя душа, сеньорита, – Диего начал закипать. Он уже забыл, зачем явился в университетский парк, зачем шел, как пес по следу, на звон клинков. Раздражение и желание найти работу сошлись в поединке, и раздражение брало верх, – тридцать три раза не ваше дело. Разве мы на исповеди? А ваш стиль фехтования пусть оценивает ваш маэстро.

Высокая шагнула вперед:

– Эскалонец – значит, головорез. Сегодня мне везет. Вы в состоянии повторить комбинацию? Спорю, что проткну вам горло пять раз из пяти.

– Извините, сеньорита, – Диего повернулся, чтобы уйти. Когда он был подмастерьем у дона Леона, старый маэстро категорически запрещал ввязываться в учебные схватки, если там за каждым ударом маячила гордыня. Запрет въелся намертво, на всю жизнь. – В другой раз.

Он замер, когда сзади прозвучало:

– Я вас прошу.

– Просите?

– Я вас очень прошу.

Вместо ответа Диего подошел к низкорослой и жестом попросил отдать ему оружие. Бесстрастная, как настоящая дочь расы гематров, девушка повиновалась. Шпага легковата, оценил Пераль. В смысле, легковата для меня, слишком тяжелая для них. Это специально. На месте учителя гематриек я поступил бы так же. Кинжалы средней длины, с рапирными чашками. Значит, пять раз из пяти?

– Как вы догадались, что я умею фехтовать? – спросил он.

Высокая подмигнула:

– Зеваки смотрят иначе.

– Как работает ваша защита?

– Вот нейтрализатор, – высокая забрала у подруги плоскую коробочку с клипсой для крепления на одежду. – Наденьте на ремень. Поле остановит любой удар, можете не волноваться.

– Даже в глаз?

– Даже в глаз. Вы никогда не тренировались с нейтрализатором?

– Нет.

– Как же вы тогда…

– Маски. Нагрудники. Отчего упала ваша партнерша?

– Если удар достиг цели, нейтрализатор подвешивает к месту попадания «гирьку». Вес зависит от потенциальной тяжести ранения. Это абсолютно безопасно.

– Он не свалится? Не отключится?

– Нейтрализатор? Вероятность случайного сбоя – ноль целых три сотых процента. Так устраивает?

– Вполне. Начните с финта.

У нее чувствовалась школа. Не говоря больше ни слова, высокая пошла в атаку. Финт, перевод клинков, подготовка к сокращению дистанции. Диего полностью копировал действия низкорослой: вскоре клинок его шпаги оказался прижат к стволу. Высокая гематрийка, или кем там она была, прыгнула к противнику, выигрывая половину темпа; кинжал в ее руке метнулся вперед и вверх, подобно жалящей гадюке…

Безукоризненно, отметил Диего, падая. На шею, казалось, надели хомут, отлитый из свинца. Он треснулся щекой о землю и не почувствовал боли. Судя по всему, нейтрализатор отличал падение от попадания, защищая носителя от случайных травм.

– Туше́! – услышал Пераль. – Повторим?

Нет, высокая была хороша. Вторая схватка – точная копия первой – закончилась идентично: удар кинжала в горло, свинцовый хомут, падение. Чувствовалось, что девушка способна повторять комбинацию раз за разом, не допуская и мельчайших отклонений от схемы.

– Два из двух!

Диего встал в позицию.

Финт. Перевод клинков. Подготовка к сокращению дистанции. Шпага прижата к стволу. Прыжок. В последний момент, когда нога высокой неуклюже поехала по скользкой траве, Диего успел встать боком, избегая тычка кинжалом, бросил свой собственный кинжал – и освободившейся левой рукой ухватил девушку за отложной воротник ее размахайки. Иначе высокая упала бы, крепко приложившись лицом о дерево. Да, нейтрализатор. Умница-нейтрализатор. Красоте высокой ничего не грозило.

– Газон, – сказал маэстро. – Его утром поливали.

– Ну и что?

– Трава влажная. У вашей обуви кожаная подошва.

– Это синтетика!

Со стороны они, наверное, выглядели смешно.

– Хорошо, синтетика. После финта я нарушил схему – увеличил расстояние между нами. Вы в ответ удлинили прыжок. Простая задача, простое решение. Это самоубийство – в вашей обуви на мокром газоне. Я еще в начале понял, что вы – паркетница.

– Кто?!

– Вы ведь привыкли заниматься в зале? На твердом покрытии?

Уже потом, когда все случилось, Диего корил себя за «паркетницу». Ну конечно, девушка обиделась. От обиды многие совершают взбалмошные поступки, а в юности – считай, каждый второй. Так и высокая – не меняя позы, она ударила маэстро кинжалом в горло, завершая прерванную комбинацию. Месть за шутку с газоном? Желание кровь из носу взять три из трех?! В любом случае, навыки сработали раньше, чем тюфяк-рассудок обточил их до приемлемой гладкости – навыки скорее солдата, чем учителя фехтования. Пальцы маэстро клещами сомкнулись на запястье гематрийки, тонком и сильном, останавливая подлый удар. Следом Диего выпустил шпагу: клинок до сих пор оставался прижатым к стволу, и девушка машинально усилила давление, удерживая шпагу маэстро на прежнем месте. Миг промедления был использован наилучшим образом: тыльной стороной ладони Пераль наотмашь хлестнул высокую, целясь под край нижней челюсти, ближе к уху. Ладонь словно врезалась в стену, в кирпичную громаду, лишь притворяющуюся юным телом – вернее, защитным силовым полем. Нейтрализатор сработал отменно, подвесив девушке внушительную «гирьку»: маэстро не знал, как хитрое устройство оценивает различные туше́, но полагал, что яремная жила на этом рынке стоит дороже всяких пустяков.