Текст книги "Шерлок Холмс против марсиан"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3. Дети и персонажи

Из записок доктора Ватсона

(продолжение)

Мы успели отойти шагов на двадцать от Мут-Холла, когда Холмс деликатно придержал меня за локоть.

– Я вижу, вас что-то беспокоит, дорогой Ватсон, – сказал он. – И я уверен, что это имеет непосредственное отношение к нашему делу.

– Мне не по себе, – вынужден был признаться я. – Со мной еще никогда не случались помрачения рассудка.

– Расскажите подробнее. В чем эти помрачения заключаются? Сколько их было? При каких обстоятельствах? Поверьте, это очень важно!

У меня возникло скверное подозрение, что Холмс печется отнюдь не о моем здоровье. Видимо, его поистине удивительная логика связала мое душевное беспокойство с расследованием, которое он вел.

– Моя память временами раздваивается, – начал я. – Когда мы вернулись к столу, мне поначалу казалось, что правы вы, друг мой, и щупальце имело другой вид. Я даже ясно вспомнил присоски и жилы. Но почти сразу я уверился, что щупальце не изменилось – оно изначально было гладким, лоснящимся, без всяких присосок. Сейчас я склоняюсь именно к этому, но причуды ложной памяти еще не рассеялись окончательно.

– Это ведь не единственное помрачение?

– Да, нечто схожее со мной произошло в госпитальной палате, когда я слушал матроса с «Сына грома». Я не мог вспомнить этого парня. Я был уверен, что в палате раньше лежали двое обожженных артиллеристов, а вовсе не Джон Скроу! Но постепенно я вспомнил, как матроса принесли в госпиталь на следующий день после битвы в заливе, как он назвал свое имя. Холмс, я до сих пор помню тех двух артиллеристов! Они были в числе раненых, которых я отправил поездом в Челмсфорд. Кто же лежал в угловой палате все эти дни?

– Увы, Ватсон, у меня нет ответа на ваш вопрос. Но я очень надеюсь получить его в самом ближайшем будущем – и не без вашей помощи. Это все помрачения, которые вы за собой припоминаете?

Я замялся.

– Был еще один момент, но я не знаю, можно ли отнести его к помрачениям. Когда я беседовал с малюткой Дженни в саду викария, мне в какой-то момент показалось, что девочка…

– Смелее! – подбодрил меня Холмс.

– Что девочка, – я собрался с духом, – ненастоящая.

Я замолчал, понимая, что ряжусь в шуты гороховые. Мой друг не торопил меня, видя, что мне трудно сформулировать мысль.

– Мне вдруг почудилось, что передо мной не живой ребенок, а персонаж.

– Персонаж?

– Литературный персонаж из моих записок. Или даже не моих, а какого-то неизвестного мне автора. Проходной, третьестепенный персонаж. Вы ведь читали мои записки? Вы знаете, что для оживления сюжета я иногда вставляю в повествование людей, которых не было в реальной истории?

– Знаю, – мрачно кивнул Холмс. – Мне это никогда не нравилось. Если вы берете за основу подлинную историю, то уж будьте добры придерживаться фактов! Если, к примеру, на Землю напали марсиане и жгут людей тепловым лучом, а им противостоит армия, с артиллерией и боевыми кораблями – мистика и чертовщина в описании такой войны миров попросту неуместна! Но я, кажется, увлекся. Продолжайте, дорогой Ватсон, я весь внимание.

– Итак, Дженни увиделась мне персонажем. Ты придумываешь для нее внешность, сочиняешь реплики, жесты, манеру говорить… А потом видишь, что этот персонаж совершенно лишний, что он попросту не нужен – и вычеркиваешь посвященные ей три абзаца, чтобы начать с чистого листа. Вот, собственно, и все. Это ощущение длилось меньше минуты. Потом я попросил Дженни открыть рот пошире и сказать: «А-а-а!». Я хотел, воспользовавшись ложечкой миссис Пристли, осмотреть горло девочки. С горлом все было в порядке, а я понял, что передо мной ребенок – испуганный и растерянный.

– Вы очень живо все описали, Ватсон. Благодарю вас. Уверен, что все ваши так называемые «помрачения» имеют вполне реальную причину. И причина эта напрямую связана с тем, что творится в Молдоне.

– А разве в городе происходит что-нибудь существенное? – удивился я. – С тех пор, как здесь разбили марсиан, в округе спокойно…

– Вот вам и главная странность, – загадочно улыбнулся мой друг.

– Так вы уже нашли разгадку?

– Есть набор предположений, но в стройную картину они пока не складываются. Слишком много фактов. Чтобы сложить их воедино, мне нужно время. Прошу вас, не торопите меня! Когда картина в моем мозгу сложится, вы будете первым, кто об этом узнает, обещаю. А сейчас я чувствую, что мои мысли начинают идти по кругу. На некоторое время я должен перестать думать об этом деле. Жаль, что моя скрипка осталась в Суссексе. Сейчас бы она мне очень помогла…

– Экипаж! – перебил нас голос капитана Уоллеса.

Из-за Мут-Холла выехал изящный ландолет, влекомый парой гнедых. На козлах восседал знакомый капрал, с которым мы караулили призраков у дома Лиггинсов.

– Я вижу, – заметил Холмс, – капитан собрался лично проинспектировать, как продвигается изучение захваченных треножников. Надеюсь, он не будет возражать, если мы составим ему компанию? Давно хотел взглянуть на эти машины вблизи. Это отвлечет меня не хуже игры на скрипке. Вы со мной, друг мой?

– Куда я от вас денусь? – вздохнул я.

4. Американская шпионка

Из записок доктора Ватсона

(продолжение)

Довольно скоро наш ландолет выбрался из города и покатил по проселку, утонув в клубах пыли. Дорога шла вдоль окраины, а потом сворачивала в поля – туда, где на фоне безоблачной голубизны неба застыли боевые машины марсиан: зловещие изваяния. Как я помнил, эта местность называлась Лайм-Брук.

– Есть новости с фронта? – поинтересовался Холмс у капитана, расположившегося напротив нас. – Лондонские газеты не выходят по понятным причинам, а в местных пишут такую чушь, что делается стыдно за провинциальных журналистов. Но вы-то наверняка в курсе!

Капитан был рад скрасить путь разговором:

– После поражения под Молдоном марсиане отступили к Лондону. С тех пор серьезных вылазок они не предпринимали. Уверен, их ошеломил этот разгром. Теперь марсиане нас опасаются, но что-то готовят в ответ. Наблюдатели докладывают: по ночам над Лондоном небо светится на манер полярного сияния. В районе Риджент-парка и Примроз-Хилла издалека видны регулярные вспышки зеленого пламени и клубы дыма. В небе были замечены странные огни. Есть серьезные опасения, что марсиане построили летательную машину и испытывают ее.

– Господи! – не удержался я. – Если это так, нас спасет только чудо – вроде того, что произошло здесь!

– Вот потому молдонское дело и сочли до крайности важным, пригласив для расследования вас, мистер Холмс. Если мы найдем ключ к разгадке, если научимся управлять силой, остановившей марсиан под Молдоном – победа у нас в кармане!

– Неужели, – брюзгливо заметил Холмс, – армия и военная разведка надеются только на чудо? Почему бы не ударить по марсианам сейчас, пока они не оправились после поражения? Направить в Темзу боевые корабли, подтянуть дальнобойную артиллерию, послать саперов для устройства минных подкопов?

– Боевые действия ведутся в окрестностях Лондона, – сухо сообщил Уоллес.

Кажется, он обиделся за армию и военную разведку Англии.

– Позиционные бои? – уточнил Холмс.

– Совершенно верно. Марсиане крепко держат оборону. Наши войска понесли серьезные потери. Было решено прекратить дальнейшее продвижение и вести обстрел позиций марсиан с предельной дистанции. Но это строго между нами, джентльмены! Настоятельно прошу не распространяться о том, что я вам сейчас сообщил.

– Ну разумеется, капитан! Не сомневайтесь, дальше нас эти важные сведения никуда не пойдут!

Мой друг в своей обычной манере подтрунивал над собеседником – ибо, по большому счету, ничего действительно важного капитан нам не сообщил. Потери? Позиционные бои? Какая в этом может быть тайна? Но Уоллес, похоже, не заметил иронии Холмса, приняв все за чистую монету.

Трехногие металлические колоссы уже нависали над нами. Вблизи они потрясали воображение своей чуждостью: исполины-насекомые, гости с другой планеты, вознеслись над ползающими по земле людьми. Я задрал голову, рассматривая смертоносные машины, и не сразу заметил, что наш ландолет остановился.

Мы прибыли на место.

Участок поля, на котором застыли треножники марсиан, был обнесен заграждением из колючей проволоки. Там, где дорога упиралась в ограду, имелись корявые, сколоченные на скорую руку ворота – перед ними мы и встали. За воротами наблюдалось нездоровое оживление. Возле тарантаса, запряженного каурой кобылой, собралось с полдюжины солдат во главе с сержантом. Они с кем-то отчаянно препирались; с кем именно, из-за солдатских спин видно не было.

На наше прибытие солдаты, занятые словесной перепалкой, не обратили никакого внимания. Капитану Уоллесу пришлось напомнить им, кто здесь командир.

– Всем молчать! – рявкнул он, выпрыгнув из ландолета. – Смиррр-на! Открыть ворота!

Дисциплина вернулась в армию. Все умолкли, в мгновение ока выстроившись в одну шеренгу. Сержант подбежал к воротам и распахнул створки перед нами.

– Что здесь происходит? – Уоллес не спешил сменить гнев на милость.

– Разрешите доложить, сэр!

– Докладывайте, сержант.

– Задержана американская шпионка!

– Вы за это ответите! – не замедлил откликнуться женский голос, в котором кипело возмущение.

Из-за спин солдат объявилась мисс Пфайфер. Облаченная в оливковую амазонку для верховой езды, дочь человека-мутоскопа гордо прошествовала вдоль строя с видом проверяющего на смотру. Солдаты, которым никто не давал команды «вольно», лишь проводили ее откровенными взглядами. Остановившись перед Уоллесом, Адель смерила его яростным взглядом. На щеках ее играл румянец, глаза метали искры – мисс Пфайфер была просто диво как хороша! Амазонка очень шла ей, полностью оправдывая свое название.

– Хотите скандала, капитан? Так я устрою! Мало вам межпланетного, будет еще и международный!

Уоллес даже попятился под натиском бешеной мисс.

– Сэр! – вмешался сержант. – Она проникла на охраняемую территорию!

– Ворота были открыты! – не замедлила парировать Адель. – Меня никто не остановил!

– Это правда, сержант?

– Так точно, сэр!

– Тогда почему они были закрыты сейчас?

– Чтобы шпионка не сбежала, сэр! У нее неизвестное оружие!

– Оружие?

– Адская машинка, сэр!

– Это не оружие, идиот! Сколько раз вам повторять!

– Оружие! – упрямо стоял на своем сержант. – Вроде марсианского, только меньше!

– Это…

– Где ваша адская машинка? – прервал обоих капитан.

– В тарантасе!

– Р-р-разойдись! – рявкнул Уоллес.

Солдаты прыснули во все стороны, открыв нашим взорам лакированный тарантас цвета красного дерева. На заднем сиденье лежал камень преткновения – частью металлический, частью деревянный короб с ручками и торчащей из него короткой трубой. Внутри трубы что-то явственно отблескивало.

– Я же говорил, сэр! Сравните!

Сержант указал на короб, а затем вскинул руку, указывая на ближайший треножник. Действительно, бессильно обвисшие щупальцы накрепко обвились вокруг схожего аппарата, только куда большего размера: короб из металла, труба…

– Это не оружие, – отчетливо прозвучал в наступившей тишине голос Шерлока Холмса. – Это камера для съемки фильмов. Если не ошибаюсь, американской системы «Урбан», по патенту братьев Люмьер.

– Вторая модель! – с гордостью уточнила мисс Пфайфер. – Самая новая!

– Я ручаюсь за эту мисс! – поспешил я прийти на помощь девушке. – Она – старший техник нью-йоркской студии синематографа. Компания «Эмэрикен Мутоскоп энд Биограф».

– Сержант, вы слышали о синематографе? – через плечо поинтересовался Уоллес.

– Так точно, сэр!

– Но никогда не видели камер для съемки?

– Никак нет, сэр!

– Отныне этот пробел в вашем образовании исправлен. Того, что я вижу своими глазами, и рекомендации двух уважаемых джентльменов мне более чем достаточно. Мисс Пфайфер, приношу вам извинения за досадное недоразумение. Впредь подобное не повторится.

Он галантно поклонился Адели.

– Извинения приняты, капитан. Теперь я могу осмотреть треножники?

– Простите? Вы, наверное, хотите их заснять для фильма?

– Да. Вы против?

– Я не возражаю.

– Премного благодарна! – похоже, едва успокоившись, Адель была готова вновь вскипеть. – Разумеется, я воспользуюсь вашим любезным разрешением. Но я хочу не просто заснять – я хочу изучить эти машины! Понять, как они устроены!

– При всем уважении, мисс Пфайфер, машины, тем более инопланетные – это не женское дело. С треножниками уже неделю разбирается группа военных техников; им помогает консультант. Снимайте, сколько угодно, но с машинами мы разберемся сами.

Мисс Пфайфер возмущенно фыркнула:

– И каких же успехов вы добились, позвольте узнать?

– Кое-какие успехи есть, – к капитану вернулась его обычная невозмутимость: в этом он старался подражать Холмсу. – Вы даже сможете заснять некоторые из них. Теперь мои люди займутся своим делом, а вы – своим. Не будем друг другу мешать.

– Как скажете, – с подозрительным миролюбием согласилась Адель.

Она направилась к тарантасу за камерой. Когда девушка отошла шагов на десять, капитан с облегчением выдохнул, снял фуражку и быстро вытер платком вспотевший лоб.

– Ватсон, – поинтересовался Холмс, – вы не находите, что мы попали в рай?

И пояснил в ответ на мой недоуменный взгляд:

– Мы видим дивные машины – творение научного и инженерного гения другой планеты. Очаровательная девица снимает их на камеру – последнее слово земной техники. Военные изучают марсианские механизмы, и мы имеем возможность к ним присоединиться. Вот оно – торжество науки, логики, рационального мышления и чувства прекрасного! А главное, никакой чертовщины и сомнительных чудес в радиусе видимости. Разве это не великолепно?

– Вы абсолютно правы, друг мой! – с воодушевлением согласился я. – Здесь поистине отдыхаешь душой!

И мы с легким сердцем двинулись к треножнику.

Интермедия
По Сеньке каска

– Хорошенький какой, – сказала Тюня. – Ми-ми-ми. На Есенина похож. Нет, на Ди Каприо. Так бы и съела.

Принтер выдал прелесть неописуемую. На нас томно глядел красавец мужчина. Волна кудрей посередине разделялась надвое – и парой крыльев опадала вниз, закрывая виски и уши. Безупречный овал лица, брови вразлет. Рот, ясное дело, взывал о поцелуях. Левой рукой нарцисс подпер щеку, изящно устремив указательный палец к уголку глаза. На безымянном сверкало кольцо с крупным камнем. Шейный платок, пушистая оторочка рукавов и воротника пальто – легкая, эскизная графика превращала намек в искусство.

– Не ешь его, Тюня, – предупредил я. – Подавишься.

– А что?

– А то. Что нам пишут про добра молодца?

– Оскар. Не человек, а кинопремия. Оскар Уайльд.

Тюня задумалась. Кажется, вспомнила о сексуальных предпочтениях литератора Уайльда. Лицо ее мрачнело с каждой секундой.

– Не буду есть, – согласилась она. – Несъедобен.

– Что нам еще пишут из-за рубежа? Кроме Уайльда?

– Портрет. Портрет Дориана Грея.

– Еще?

– Ничего. Больше ничего, – с каждым звуком голос Тюни понижался и замедлялся. Казалось, старая виниловая пластинка останавливается при неснятой игле. – Снегирь, откуда портрет? Зачем портрет? Это же фактор, Снегирь! Фактор привлечения третьего рода…

Тюнины глаза округлились. Впору было поверить, что Оскар Уайльд на рисунке ожил, сменил ориентацию и сделал моей спутнице нескромное предложение. Еще и за задницу ущипнул, проказник.

– Боишься? – спросил я.

– Третьего же рода…

– Боишься?!

– Третьего же… Ну при чем тут портрет?!

– Садись! Ищи! – я силой пихнул Тюню за стол, к клавиатуре. – Хотела самостоятельности?

– Н-не хотела!..

– Врешь, хотела! Ищи связи! Выстраивай!

– А ты?

– А меня нет! Скис! Сдох! Улетел!

– …но обещал вернуться…

– Фигушки! Ищи связи, говорю!

Пальцы Тюни забегали по клавишам: адажио, аллегро, престо. Бег ускорялся с каждой секундой. На монитор я не глядел, расхаживая по комнате, словно тигр по клетке. Будь у меня хвост, я бы хлестал им по бокам: по своим бокам, по Тюниным, а главное, по бокам дурехи Нюрки, девочки в каске.

– Ну?

– Я ищу…

– Факторы привлечения бывают трех родов…

Я рассуждал вслух, зная, что мешаю Тюне сосредоточиться. Так было надо: далеко не всегда тебе дают сконцентрироваться на деле. Отвлекают, мешают, а ты знай ломись к плохо видимой цели. В последние годы я читал под музыку, нарочно выбирая странноватые сочетания слов и звуков. Учился быть Цезарем, делать пару дел одновременно.

– Система привлекает дополнительный материал, ориентируясь на внутренние связи. Фактор первого рода: совпадение времени и места действия. Возможность…

– Возможность личной встречи персонажей, – буркнула Тюня. – Аладдин и Али-баба, сезам и лампа. Возможность безболезненного совмещения сюжетных линий. Личное знакомство авторов…

– Мало! Знакомства – мало!

– Прямое вмешательство одного автора в творчество другого. Повлекшее за собой фиксируемые последствия.

Раздражена, отметил я. Это хорошо.

– Что еще?

– Зависимость интриги от привлекаемого материала… Есть! И «Война миров», и «Портрет Дориана Грея» сперва издавались в журналах, а потом, ровно через год в обоих случаях, отдельной книгой!

– Названия журналов?

– «Война миров» – «Pearson’s magazine». «Портрет Дориана Грея» – «Lippincott’s Monthly Magazine». Издательства давать?

– Не надо. Годы издания?

– «Война…» – тысяча восемьсот девяносто седьмой. «Портрет…» – тысяча восемьсот девяностый.

– Не годится! Это даже не третий род. Ищи!

– Вот! Когда Уайльда спросили об Уэллсе, он сказал: «Научный Жюль Верн»… Нет, не годится. Об этом пишет Борхес, мы не знаем, правда ли это. Выяснять?

– Сама как думаешь?

– Голяк. Так мы до капитана Немо дороем…

– Ищи! Факторы второго рода: факторы первого рода при существенном несовпадении жанров, направлений, стилистики. Имеются в виду противоречия с исходником. Далее: материал, чья общность с исходником строится через посредника…

В дверь сунулась баба Фима:

– Борщичка? Я согрела.

Я сломя голову вылетел из «детской» и прикрыл дверь.

– Спасибо! Вы просто чудо! Не возражаете, мы чуть позже…

– Остынет.

Еще немного, понял я, и доверие, заработанное в поте лица, сгинет. Отказаться от борща – да что там! просто дать ему остыть! – и мы вернемся к состоянию гражданской войны.

– Анализы берет! – тоном доктора Франкенштейна выдал я.

И указал на дверь.

– У Нюрки, что ли?

– Ага! Нельзя прерывать. Вот закончит, и сразу – борщ.

– Анализы – это правильно. Это на здоровье. И ты вышел, хвалю. Неча лыбиться, как девку анализируют. Я сейчас баночки принесу, с крышками…

– Не надо баночки!

– Молодой ты. Глупый. Анализы всегда в баночках. Не в руках же?

– Это особенные анализы. Виртуальные.

– Да ну?

– Точно говорю. Виртуальные – это когда…

– Ты меня, голубь, совсем за человека не держишь, – баба Фима ухмыльнулась, демонстрируя здоровые молодые зубы. Протезы были бы ровнее и не такие острые. – Вертухальные? Это когда ниц не робишь, очи гробишь?

– У вас в родне были поляки?

Все, на большее меня не хватило.

– Матушка моя. Со Станислува, коренная. Лады, я борщ в кастрюльку перелью. Освободитесь, покушаете. Я согрею…

Мое возвращение было ознаменовано воплем Тюни:

– Снегирь! Твою мать, Снегирь! Кто Холмса ввел?

Поскольку в крике явственно звучало ликование, я без колебаний признался в очевидном:

– Каюсь, детка. Грешен.

– Вот! «Джозеф Маршалл Стоддарт, американский редактор журнала «Lippincott’s Monthly Magazine», в августе 1889-го приехал в Лондон для организации британского издания своего журнала и изъявил желание увидеться с Конан Дойлем, автором понравившегося ему «Этюда в багровых тонах». Доктор Дойль получил приглашение на обед в отеле «Ленгем», который будет несколько раз упоминаться в историях о Холмсе…»

– Дальше!

– Кроме Конан Дойля, Стоддарт пригласил еще двоих: парламентария Джилла и Оскара Уайльда. Томный, изящный денди Уайльд и громадный Дойль, облаченный в свой лучший костюм, в котором он выглядел как морж в воскресных одеждах…

– Горячо!

– Стоддарт предложил обоим написать что-нибудь для журнала. Уайльд создал «Портрет Дориана Грея», а Конан Дойль – «Знак четырех»…

– Жарко! «Отбросьте все невозможное; то, что останется – и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался.» Это из «Знака четырех», Тюня!

– И наконец! Всем встать; маэстро, туш! Именно Оскар Уайльд дал Конан Дойлю совет превратить рассказ о Шерлоке Холмсе в полноценный сериал! Дориан Грей, крестный отец сыщика с Бейкер-стрит! Фактор первого рода!

– Занавес, – я сел прямо на пол. – Тюня, ты гений.

…и замечу, почтеннейшая публика, что привлечение факторов третьего рода – прямой путь к аварийному отключению. А так – ничего, живем. Ходим в каске и улыбаемся.

* * *

Борщ был – объедение.

Баба Фима натолкла туда уйму чеснока с салом, хлюпнула сметаны, а сверху посыпала укропом. Мои робкие возражения были отметены прочь – как выяснилось, мне не целоваться, потому что я на работе. Тюня уплетала за обе щеки, утомленная марьяжем денди-Уайльда и моржа-Дойля.

Пригорюнившись, хозяйка любовалась нами. Парадокс? В любом случае, я имел счастье наблюдать это удивительное сочетание настроений.

– У Сеньки брат из Америки прилетел, – без предисловий сообщила баба Фима. Видимо, предполагалось, что мы должны отлично знать и Сеньку, и его импортного брата. – На побывку. Сала не жрёт, зараза. Говорит, холестерин. Чеснока не жрёт, говорит, пахнет. Борща не жрёт. В борще, мол, сплошное гэмэо.

– А что жрёт? – деловито спросила Тюня.

– Хлопья с молоком. С обезжиренным. Вот уж точно гэмэо… Варька, соседка моя, когда своего барбоса выгуливает, такое гэмэо в пакет складывает. Лопаточкой. Потом на мусорку несет: выкидать. А Сенькин брат хрустит да нахваливает. Бледный, тощий, рот как у чахоточного… Эх, Америка, мать-мачеха, что ты с людьми делаешь?!

Я уже чуял, что это неспроста. Серафима Петровна к чему-то клонила, гнула разговор в коромысло, готовясь подцепить ведерко.

– Я ему намекаю: самогончику, а? Яблочного? Из деревни? Он рожу скорчил – нет, гляжу, пьет. Раз выпил, два, закусил холестерином. Третью под борщец, шестую влёт… Разговорились. Он все про Нюркину каску норовил. На жизнь, значит, жаловался.

– Про каску?

– Ага. Такую же хочет, а не может.

– Денег, что ли, нет? – хмыкнула Тюня. – Буржуй без штанов…

– Деньги есть. Мозгов нет. Так и сказал: мозги у него для ваших касок неприспособленные. Хоть в три розетки включай, толку не будет. Врал, а?

– Не врал, – я отвалился от пустой тарелки. – Есть такие люди, баба Фима. Надевают шлем, запускают программу, читают абзац, другой, страницу… И – ничего. Не получается у них войти в гиперкнигу. Буквы они читают, иногда – слова. Ко всему с линейкой лезут, холестерин меряют. Это вроде как надеть спас-жилет и пытаться нырнуть. Ты на глубину лезешь, а тебя выталкивает.

– Не по Сеньке, значит, каска, – задумчиво протянула баба Фима. – В смысле, не по Сенькиному брату. Ты вот скажи мне, птица-писатель… Сенькин брат, он кто – счастливый или несчастный?