Текст книги "Таштагольская история"

Автор книги: Геннадий Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Пришлось машинисту остановить лебедку и действовать кувалдой. Брызнули во все стороны мелкие крошки руды, кувалда, будто спружинив, подпрыгнула на глыбе – а той хоть бы что, даже трещинка не зазмеилась.

Удар! Еще удар!

Так молотобойцы усмиряют в кузнях железо. Только там они имеют дело уже с чистым металлом, податливым, размягченным в горне, а тут – что твой железобетон, спекшийся в недрах земли.

– На такую вот непроизводительную работу, – сказал Громадский, кивнув на кувалду в руках скрепериста, – уходит в среднем до двадцати процентов рабочего времени.

Дубынин наблюдал за гостями: как они восприняли сообщение директора рудника? И вообще ему хотелось бы знать, какое впечатление произвела на них вся эта обстановка: давящий потолок, пыль, грязь, теснота?

Он наблюдал за гостями и улавливал в их отношении ко всему, что они видели, одну реакцию: вежливое внимание. Так мало?!.

Из ниши скрепериста Громадский повел всех в другую, подобную же нишу – на площадку вторичного дробления. Главным «экспонатом» здесь, конечно же, была решетка-грохот, составленная из четырехметровых рельсовых кусков. Горняк, вооруженный чем-то вроде обыкновенной кочерги – она именуется шуровкой, – перепрыгивал с рельса на рельс и «шуровал» руду, помогая ей протолкнуться между рельсами. Делал он это сноровисто, экономя, по мере возможности, силу. Брал, что называется, умением. Вроде бы играючи.

Однако красивое поигрывание мускулами продолжалось недолго: вслед за мелкими кусками руды на решетку вывалилась глыба весом с полтонны. Тут уже стало не до игры, тут пришлось заменить кочергу кувалдой – точно такой, какую они видели у скрепериста. И раздалось знакомое:

– Хря-ась!..

Дубынин, наблюдая за грохотчиком, возвращаясь мысленно к недавней подобной же сцене в нише скрепериста, невольно вспомнил строку из отчета шахты: «Объем добычи руды —2 652 600 тонн». К трем миллионам дело подвигается – и это «Хрясь!»

На площадке, где была смонтирована решетка, угнетали те же, что и у скрепериста, пыль и грязь. И еще большая теснота. На почерневшем лице грохотчика струйки пота оставляли светлые промоины. Чтобы как-то обострить интерес гостей, Дубынин спросил у него:

– Как вы относитесь к своей профессии?

Горняк, не оставляя кувалды, искоса поглядел на профессора, на всю группу, рассмеялся:

– Любому из вас без печали и шуровку и кувалду уступлю!

И уже серьезно добавил:

– Тяжелее работу трудно найти!

Дубынин полностью разделял это мнение: профессии скрепериста и грохотчика – самые тяжелые под землей. И опасные. Особенно много опасностей таит работа на грохотах, которые, подобно забоям, достаточно регулярно пополняют графу – «Процент травматизма».

– Тяжелее работу трудно найти!

А реакция гостей и теперь не вышла за рамки все того же вежливого внимания, если не считать вполне естественного в данной ситуации дополнения: обычного человеческого сочувствия. И тут Дубынина осенило: да ведь все это для них привычная картина, скреперная технология – одна из основных на рудниках. В Криворожском бассейне, например, в бассейне, на который десятилетиями равнялось большинство горнорудных коллективов, скреперные лебедки тащат на своих канатах 99,5 процента плана. Так чего ждет он от этих людей, помимо вежливого внимания и сочувствия!

С площадки вторичного дробления руда самотеком или, точнее, самокатом поступает в такой же, как под скреперной лебедкой, бункер с люком – отсюда ее можно уже грузить в вагоны. Нет сомнения, что и эта операция выпуска руды через люк также во всех деталях знакома гостям, ничего нового они тут для себя не откроют. Вряд ли стоит показывать все это.

– Ну что, Вениамин Иванович, – сказал Дубынин директору рудника, когда группа возвратилась в откаточный штрек, – на буровой горизонт теперь?

– А есть ли необходимость? – пожал тот плечами. – Для экспериментального блока все скважины мы пробурили еще в феврале, а в марте произвели массовый взрыв. Так что сейчас товарищи там ничего не увидят. Ну, а ознакомиться с работой буровых станков можно будет потом на другом блоке.

– Правильно, – поддержал Богодяш. – Проходка скважин и отбойка руды – важный, конечно, этап технологии, однако там и без осмотра все понятно, а вы вот главное звено своей системы кажите: как теперь выдача руды идет? Чем вы старушку-лебедку заменили, что у вас вместо грохота, вместо бункера с люками?

Дубынин покивал, соглашаясь, но сказал Громадскому:

– Тогда хотя бы надо прежде охарактеризовать экспериментальный блок, чтоб товарищи имели о нем представление. Поняли бы, откуда мы будем черпать руду, закрыв остальные девятнадцать блоков.

– Да, хорошо бы знать основные параметры этого вашего блока, – присоединился к Дубынину кто-то из гостей. – Так сказать, для ориентировки.

Громадский стал по памяти называть цифры. Блок № 15, избранный для эксперимента, находится в центральной части разрабатываемого рудного тела, ширина блока тридцать два метра, длина – сорок восемь. Глубина проходки по вертикали семьдесят метров. В период подготовки к отбойке в блоке было пробурено двадцать шесть пучков вертикальных скважин, общая длина проходки достигла шестнадцати километров. Во все эти скважины заложили аммонит и взорвали, одним махом разрыхлив около полумиллиона тонн руды.

– Вот ее-то теперь и будем выбирать по новому методу, с применением нового оборудования.

Заключив этими словами свой рассказ, Громадский сделал приглашающий жест и повел группу на тот участок откаточного штрека, где было смонтировано это новое оборудование.

Шагая вместе с гостями под бетонными сводами просторного туннеля, который казался особенно просторным после ниши скрепериста, Дубынин думал о том, что, пожалуй, одна из заслуг новой технологии не столько в резком повышении производительности труда, хотя и это очень важно, сколько в победе над грохотами и люками, в избавлении людей от тяжелого физического труда, в избавлении их от постоянной и, казалось, непременной спутницы подземного производства – опасности. Естественно, какой-то элемент опасности все равно останется – шахта есть шахта! – однако уже не будет, если можно так выразиться, наиболее вероятных источников опасных ситуаций.

Шагавший впереди Громадский вскинул предупреждающе руку: по рельсам катился навстречу подземный поезд. Вернее сказать, он даже и не катился: электровоз лишь успел плавно тронуть вагоны с места и почти сразу, пройдя какие-то метры, затормозил. И как только затормозил, из глубины туннеля донесся грохот, будто бригада молотобойцев с маху лупила кувалдами по железному листу.

Это продолжалось с полминуты, не больше, потом наступила тишина, и электровоз вновь подтянул вагоны вперед. И опять, как и давеча, едва состав замер на месте, за дело принялись «молотобойцы».

– Составчик-то под подгрузкой? – высказал догадку кто-то из гостей. – А где погрузочный агрегат?

– Сейчас увидите, – пообещал Громадский и, обойдя электровоз, зашагал вдоль состава по бетонному тротуару.

Все двинулись следом.

Вскоре в бетонной стене штрека на противоположной стороне, метрах в двух над полом, открылся прямоугольник ниши. Из него выступила на длину вытянутой руки металлическая наклонная платформа, огражденная с боков невысокими бортами, склепанными из мощных двутавровых балок. Точнее, балки были не склепаны между собой, а свинчены болтами, как и все остальные части установки. Это позволяло после выработки блока размонтировать установку и перенести на новое место.

Платформа уходила в глубину ниши, но где заканчивалась, рассмотреть было невозможно: все скрывалось под слоем готовой к погрузке руды. Да это и не представляло особого интереса: главный узел всего агрегата находился не там, а под передним срезом платформы, на самом виду, ничем не заслоненный от обзора. Это был карданный вал с нанизанными на него несколькими дисками. Стоило включить электродвигатель, кардан с дисками начинал вращаться и заставлял вибрировать платформу. Именно вибрация и несла в себе зерно, идею установки, именно вибрация и являлась той силой, что заставляла сползать, стекать руду с платформы, создавая рудопад, чей грохот они слышали на подходе сюда.

Дубынин заставил себя посмотреть на установку как бы со стороны, как бы чужими глазами: хотелось представить, какое впечатление она может произвести на гостей. И невольно рассмеялся, вспомнив прозвища, какими сопровождалось появление в шахте самой первой из них: сначала горняки нарекли ее лаптем, потом трясучкой, а теперь закрепилось уважительное и ласковое – «Сибирячка».

Лапоть… Действительно, какие-то ассоциации с лаптем возникают, ничего не возразишь. Но больше, конечно, это все напоминает гигантскую совковую лопату. Да и по характеру выполняемой работы к лопате ближе.

Слева от «лопаты» в стене ниши имелось углубление для машиниста установки и пульта дистанционного управления. Дождавшись, когда загруженный перед этим вагон отъедет вперед, а его место займет порожний, машинист нажал на кнопку, и тотчас платформа пришла в движение, с грохотом обрушив в металлическое чрево вагона куски руды. Среди них были и такие, которые следовало назвать уже не кусками, а глыбами. Во всяком случае ни скреперист, ни грохотчик не пропустили бы столь крупных фракций – не имели права пропустить, ибо те заклинили бы поток руды при погрузке через люк. Здесь же платформа могла спихнуть любую глыбу, лишь бы уместилась в вагоне.

– Вот это и есть наша «Сибирячка», – сказал Громадский, дождавшись перерыва в погрузке. – Официальное название – ВДПУ: вибродоставочная погрузочная установка.

Тотчас посыпались вопросы: какова производительность? Сколько человек в обслуге? Как долго испытывалось? Все ли узлы надежны?

Громадский не успел ответить ни на один: машинист установки, поплевав на большой палец, лихо давнул на кнопку – низринул поток руды в остановившийся под «лаптем» вагон.

Лихой жест машиниста заставил Дубынина улыбнуться. Он обежал ревнивым взглядом лица гостей: как они восприняли эпизод? Ему хотелось сказать им: «Установка дает десятикратное повышение производительности труда, однако не это главное, не это, дорогие мои! Оглянитесь на скрепериста, на грохотчика – сравните условия их работы и эти. Кнопка! В ней зерно, в ней!»

Конечно, он отдавал себе отчет, что людей, далеких от техники, кнопка может ввести в заблуждение: много ли, дескать, надо ума, чтобы нажимать на нее! Но ведь среди гостей не было туристов, они, без сомнения, прекрасно понимали, что монтировать «Сибирячку» и управлять ею может лишь человек со специальными знаниями, человек, до винтика изучивший сам агрегат, до тонкостей разбирающийся в особенностях рудничного производства.

Когда закончилась погрузка состава и электровоз потащил его на рудный двор, Дубынин сделал знак машинисту установки, чтобы спустился к гостям. Невысокий горняк, кажущийся немного мешковатым из-за брезентовой робы, с привычной сноровистостью скользнул вниз, поздоровался со всеми и заговорил так, будто продолжил длительную, на какие-то секунды прерванную беседу:

– …Голая же арифметика: на блоке каждую смену одновременно работают две «Сибирячки». Это значит: два машиниста, плюс к ним два взрывника, плюс один электрослесарь. Общий итог: пятеро – в смену, пятнадцать в сутки. А раньше на выдачу руды в сутки выходило сто двадцать шесть человек. Арифметика?..

– Сергей Михайлович, – перебил его Дубынин, – эта арифметика от наших гостей не уйдет, расскажите лучше о себе.

– О себе – что: Крылов Сергей Михайлович, на данный момент машинист «Сибирячки», а дальше опять арифметика: под землей двадцать пять лет, прошел через шесть профессий, эта – седьмая. Начинал бурильщиком, потом был грохотчиком, люковым-сопровождающим, сумконосом, взрывником, скреперистом… Сейчас даже смешно вспомнить о прежних шахтерских профессиях. Тот же сумконос: моя обязанность была подносить взрывнику сумку с аммонитом… Или вот люковой-сопровождающий: он должен был открывать и закрывать во время погрузки руды люк, а после сопровождать нагруженный состав до ствола шахты. А сопровождать – это означало бежать впереди электровоза и переводить стрелки, которые тогда не были автоматизированы…

– И от резвости ног таких сопровождающих зависела производительность труда на откатке руды, – вступил в разговор Богодяш. – Мы тоже у себя прошли через эту стадию…

Беседу прервали сигналы электровоза: под погрузку шел очередной состав. Крылов поспешил на свое рабочее место, а вся группа во главе с Громадским двинулась по направлению к центральной диспетчерской.

Под землей свои понятия о размерах помещений; после забоев, после ниш, подобных той, где помещался скреперист, диспетчерская представлялась прямо-таки залом, хотя на самом деле была узкой, тесноватой, не очень удобной комнатой. Большую часть ее занимал длинный стол с множеством кнопок и рычажков – он приткнулся вплотную к стене; перед ним стояло кресло диспетчера, а между спинкой кресла и противоположной стеной оставался, по существу, лишь тесный проход. Над столом, во всю длину его, поднимался щит со светящейся схемой железнодорожных путей, стрелочных переводов, ремонтных мастерских, депо, вентиляционного и насосного отделений – всего сложного подземного хозяйства шахты.

По идее, сегодня у диспетчера должно поубавиться хлопот: Дубынин знал, что большая часть щита отключена, жизнь девятнадцати блоков замерла, остановилась. Приглядевшись, убедился: диспетчеру действительно стало повольготнее. Да тот и сам пояснил, что за счет сокращения пробега подземных поездов – не в двадцать же концов бегать, а в один! – удалось на целую треть уменьшить количество вагонов и электровозов, потребных для вывоза руды, а значит, облегчилась регулировка движения и груженых и порожних маршрутов. Так что и в этом отношении новая технология сыграла положительную роль.

Диспетчер не удержался – похвастался гостям новинкой, которую только что начали испытывать: электровоз без машиниста. Явно по недоразумению профессия электровозника считается в шахте одной из легких. Между тем, пусть ее и не поставишь в один ряд с профессиями скрепериста или того же грохотчика, она связана с большим нервным напряжением, а вынужденно неудобная поза быстро утомляет физически. Вот и родилась мысль: нельзя ли в управлении электровозом отказаться от участия человека?

– Это у нас называется автоматической электровозной откаткой руды, – рассказывал диспетчер. – Система на стадии проверки, пока что оборудовано два состава.

Он приподнялся с кресла, показал свернутой в трубку газетой один из железнодорожных путей на схеме: там пульсировали световые импульсы.

– Понаблюдайте за одним таким составом: видите, как идет?

Некоторое время гости с интересом следили на щите за движением поезда, управляемого автоматикой, – следили до той минуты, пока не пробудился вполне здоровый, вполне извинительный скептицизм: а вдруг?..

– А вдруг неожиданное препятствие на пути – скажем, прошел поезд перед этим составом и обронил на рельсы кусок руды?

– На электровозе имеется телеглаз, – парировал диспетчер, – от него сразу пойдут два сигнала: один – в управляющее устройство, чтоб сработали тормоза, а второй по радио – сюда, в диспетчерскую, на пульт. И у меня полная ясность: где произошла остановка, куда послать путейскую бригаду…

Их было немало, этих «А вдруг?», но диспетчер, словно заранее приготовившись к такому экзамену, с веселой находчивостью гасил все искры сомнений. Под конец на него насел Богодяш:

– Ладно, автоматика – дело перспективное, она себе дорогу пробьет. Но вы-то лично чему радуетесь, вам же, как диспетчеру, работы с этими электровозами без машинистов только прибавится?

Но и тут у диспетчера был готов ответ:

– За шахту радуюсь…

Это чувство радости за шахту, за победное проникновение техники во все звенья физически тяжелого производства было хорошо знакомо Дубынину. Только в обычное время оно чаще всего приглушается текущими заботами, неудовлетворенностью из-за нерешенных еще задач, а сегодня, отключившись от повседневных забот, он готов был разрешить себе радоваться и гордиться, да мешала тревога за судьбу эксперимента. Пусть сейчас все идет нормально, и этот первый день вроде никого не разочарует – тьфу, тьфу, не сглазить бы! – все равно горький привкус тревоги будет сопровождать его в течение всего апреля.

Из диспетчерской вся группа пошла на рудный двор.

Расположенный возле грузового шахтного ствола, рудный двор, в буквальном смысле слова, вбирает в себя плоды труда всей горняцкой смены. Именно здесь «подбивают бабки», именно отсюда уходит вверх, на-гора, заполненный до краев скиповый подъемник, – уходит, разгружается и вновь идет сюда, и, до тех пор не приостановится ритмичное движение скипа, не перестанут вращаться колеса там, на верхней площадке копра, не собьется ровное дыхание шахты, пока не иссякнет запас руды.

Составы прибывали один за другим. Встречала их тут молодая женщина с улыбчивым взглядом из-за овального козырька горняцкой каски. Вооруженная чем-то вроде миноискателя, она стояла возле невысокой «тумбочки» с десятком кнопок на покатой столешнице – операторского пульта. Каждый очередной состав в обязательном порядке притормаживал, и «миноискатель», проходя над вагонами, определял процентное содержание железа в руде.

Миновав контроль, вагоны осторожно въезжали на узкий мост, перекинутый над огромной чашей приемного бункера. На стальной спине моста могли встать одновременно три двадцатитонных вагона. Как только они там оказывались, женщина нажимала па пульте кнопки и металлические перила моста приходили в движение – стискивали, подобно мощным клещам, бока вагонов.

Еще одна кнопка заставляла пробудиться сам мост: он начинал крениться, крениться и наконец переворачивался вместе с вагонами вокруг своей продольной оси, опрокидывая вагоны кверху дном. Шестьдесят тонн руды с грохотом низвергались в бункер.

У самой стены штрека над бункером перекинулся еще один мост – точнее, мосточек, предназначенный для подземных пешеходов. Все гости столпились на нем, с интересом наблюдая за работой могучего опрокидывателя. И опять, как час назад возле «Сибирячки», Дубынину захотелось сказать им: да не туда, не туда вы смотрите, главное – не бездушная махина, а вон та женщина у операторского пульта, которая с помощью кнопок делает осмысленными движения махины. До такой вот «кнопочной» стадии Дубынин и его единомышленники мечтают довести все звенья подземного конвейера, в этом видят конечную цель своих поисков.

Впрочем, почему конечную? Разве они не поставили перед собой еще одну важнейшую задачу – научиться брать руду в чистом виде, «не разбавленную» пустой породой, или, как говорят горняки, без «разубоживания»? С точки зрения экономической эффективности, это будет в горнорудном производстве своего рода революция, ибо тогда отпадет необходимость в такой дорогостоящей операции, как обогащение руды.

Дубынина отвлек от этих мыслей радостный возглас Громадского:

– Идем с превышением!

Оказалось, он успел подвести предварительные итоги работы смены: поступление руды в бункер уже превысило норму почти на триста тонн. Если вторая и третья смены выдержат взятый темп, шахта выдаст на-гора около тысячи тонн руды сверх суточного плана.

Капля дегтя

Результаты эксперимента превзошли все ожидания: при условии, что в работе был всего один блок, шахта не только выполнила месячный план, но и выдала на-гора 17 тысяч тонн руды сверх плана.

Правда, этот блестящий итог не произвел в тот раз надлежащего впечатления на «экзаменационную комиссию» – нет, не на всех, конечно, ее членов, а на отдельных представителей. Подумалось им почему-то, что решающее значение тут имел особый экзаменационный настрой: поднатужились, дескать, выложились таштагольцы до предела, на полную катушку, отдали тому апрелю все наличное золото и в смысле кадров, и в смысле техники, а принесет ли новая технология такие же плоды в будни, в обыденном трудовом процессе, еще неизвестно.

Короче говоря, эксперимент прошел в апреле, а в июле сюда нагрянули горняки из Кривого Рога, с Урала, из Средней Азии, нагрянули без предупреждения и сразу, тут же – в шахту. Смотреть. Щупать. Сравнивать с тем, что демонстрировалось во время эксперимента.

Что же, таштагольцы выдержали и этот неожиданный и, можно сказать, негласный экзамен.

А еще через четыре месяца Таштагол принимал гостей «со всех волостей»: Министерство черной металлургии СССР решило провести здесь «Всесоюзный семинар по изучению новой технологии добычи руды». Съехались шестьдесят человек – главные инженеры рудоуправлений, директора и главные инженеры шахт, работники научно-исследовательских институтов.

Итогом семинара явилось предписание министерства: внедрить разработанную в Таштаголе технологию на всех рудниках страны! Предписание недвусмысленное, однако внедрение, увы, пока осуществляется по древней системе: скоро сказка сказывается…

В чем же причина?

Первая руда в Таштаголе, как уже говорилось, была добыта в трудную годину начала Великой Отечественной войны. В ту пору способ проходки горных выработок, методы буровзрывных работ, процесс выемки обрушенной руды и ее откатки – короче, каждый шаг выверялся по технологии, по методам горняков Криворожья – старейшего железорудного бассейна страны. И, само собой, таштагольцы не замахивались тогда, чтобы обойти в соревновании старших братьев.

Теперь настало время, когда сибиряки смогли выйти вперед по всем параметрам. В том числе и по одному из таких важнейших, как выработка на одного горняка. Результат не заставил себя ждать: через два года после начала работы по новой технологии на шахте высвободилось (при одновременном росте добычи руды) сто восемьдесят восемь человек.

Здесь не выставляли людей за ворота, ни один из ста восьмидесяти восьми человек не унес в трудовой книжке запись: «По сокращению штатов». Это самое сокращение шло за счет естественной убыли – за счет горняков, которым пришел срок выйти на пенсию, за счет непоседливой молодежи, не успевшей погасить в себе «охоту к перемене мест».

Казалось бы, налицо важное достижение, крупный успех, однако сокращение штатов ударило по шахте с неожиданного конца: оно автоматически переключило шахту в низшую категорию «с числом работающих до…», где и премиальный фонд намного ниже, и некоторые должности, очень нужные коллективу, «не положены», и ряд других льгот ушли.

В Таштаголе мне продемонстрировали документ – постановление коллегии Министерства черной металлургии СССР и Президиума центрального комитета профсоюза рабочих металлургической промышленности № 34/16 от 1 марта 1973 года. Здесь приводится шкала премий, шкала, в которой единственным мерилом размеров премиального фонда выступает количество штатных единиц. И ни намека на зависимость этого поощрительного стимула от производительности труда.

– Не подготовлены мы к прогрессивным переменам в сфере производства, – сказал в беседе главный инженер рудника Григорий Васильевич Захарюта. – Коллектив наш за последнее время увеличил добычу руды на триста тысяч тонн в год, вышел в соревновании на первое место, а тут вместо того, чтобы как-то поощрить его, три тысячи рублей премии срезают!

– Толковал я об этом с председателем ЦК профсоюза Костюковым, – вступил в разговор директор рудника Громадский, – так Иван Иванович мне так заявил: «Это вопрос сложный, сразу его не решить».

– Или вот заработки, – вновь взял слово Захарюта. – Смотрите, что происходит…

Он извлек из кармана большой блокнот, где среди не очень разборчивых записей я увидел строгий лик таблицы. Показатели ее говорили сами за себя: среднемесячная выработка на одного рабочего в Таштаголе намного превышала выработку на остальных рудниках Горной Шории, тогда как разница в заработке колебалась в пределах двух рублей.

Чувство недоумения и неловкости испытал я тогда, неловкости перед своими собеседниками, словно и моя доля вины была в этой несуразице. И подумал о приказе министерства по поводу таштагольского опыта, о приказе, который пока что выполняется по формуле: скоро сказка сказывается… Наверное, неплохо бы работникам министерства вспомнить об одном из рычагов экономической реформы, – а именно о материальном стимулировании!

И все же новая технология начала свое шествие по стране. Пусть не во всем пока своем объеме, пусть в виде отдельных элементов, на отдельных, специально выделенных участках, – но начала.

Раньше всего, конечно, на рудниках Горной Шории, особенно на Шерегешском руднике, где директором один из наиболее активных соавторов Дубынина Виктор Демидович Шапошников.

Громадский показал мне письмо, которое пришло недавно из Кривого Рога – от главного инженера треста «Ленинруда». В письме рассказывается, какую работу проделала в Криворожье группа таштагольских горняков, приезжавшая для передачи своего опыта. И в заключение такие строчки:

«Полученный опыт будет способствовать дальнейшему техническому прогрессу на шахтах нашего треста. Спасибо вам, сибиряки, от украинских горняков!»

Таштагольский опыт подтвердил, помимо всего остального, то важнейшее обстоятельство, что отныне подземный способ становится дешевле наземного, а это влечет за собой весьма важные последствия. Существует в горнорудном производстве такой термин – забалансовые руды. Что это означает? В ту пору, когда началось широкое распространение карьерного способа, Всесоюзная комиссия по запасам полезных ископаемых при Совете Министров СССР «спустила» геологам установку: считать выгодными для промышленного использования те месторождения, которые расположены в земной толще до глубины 500 метров, они могут разрабатываться открытым способом, их следует включать в баланс. Все, что ниже этой отметки, уже требует шахт, а шахты – это очень дорого, на данном этапе развития горнорудного производства невыгодно, следовательно, такие руды нужно относить за баланс.

В графу забалансовых полезных ископаемых попало слишком много богатств, которые очень нужны стране сегодня, сейчас, и дубынинская технология позволит взять их под землей с меньшими затратами, чем берут экскаваторы из полукилометровых каньонов.

Впрочем, восставшие не призывают к полной ликвидации карьеров – там, где руда или уголь лежат у поверхности, их, конечно, выгодно брать с земли. Но отныне предел глубины таких карьеров экономически целесообразно (не говоря уже о сохранении природы) ограничить 200 метрами.

Словом, пришло время, когда можно практически исключить из употребления, считать устаревшим сам термин – забалансовые руды.

…Был уже поздний вечер, когда мы покинули рудоуправление. Хозяева пошли проводить меня до гостиницы. Улица петляла по берегу Кондомы. С нашей стороны берег был хотя и гористым, но топорщился не так уж сильно, зато по ту сторону вздымался к небу крутобокой сопкой. Сопка гирляндилась множеством огней – они расположились как бы в три этажа: в самом низу, несколькими уступами – оконные блики жилых кварталов, в самом верху, на гребне сопки – светящийся треножник телевизионной вышки, а в широком разрыве между низом и верхом – фонари шахтного копра.

Там, на верхней его площадке, в желтом свете фонарей, я увидел мелькающие спицы громадных колес, ночь была не в силах их усыпить. Захарюта тоже посмотрел на площадку копра, сказал с улыбкой:

– А все-таки они вертятся!..

* * *

Я изловил Дубынина в коридоре института – он спешил к выходу, размахивая портфелем в такт семимильным своим шагам. Профессор посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Считайте, что меня в Новосибирске уже нет, – помахал перед моим лицом голубой индульгенцией авиабилета. – Я уже в Якутии, в Мирном.

– В Мирном? Но там же алмазы, а вы…

– Для меня не существует алмазов, топазов или еще там чего, я знаю, что там добываются полезные ископаемые,а это как раз моя специальность. До сих пор их добывали открытым способом, но… но вы представляете, какая там зима?..

В Мирном созывалось совещание специалистов, совещание, на повестку дня которого выносился единственный вопрос: возможности перехода с открытой разработки алмазоносных трубок на подземную. И в качестве основного докладчика на этом совещании предстояло выступить Дубынину.

Он показал мне начало своего доклада – первый абзац:

«В наше время принято считать, что открытый способ добычи полезных ископаемых наиболее рентабельный, наиболее прогрессивный. Позволю себе не согласиться с этой общепринятой точкой зрения…»