Текст книги "Человек Чубайса"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

Соавторы: Александр Богдан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Нисколько, – оглянулся я, отыскивая глазами телефон.

– Не торопись… – нежно шепнула Нюрка. – Сделай это днем на трезвую голову… А сейчас… – шепнула она еще нежнее. – Сейчас, бандос, покажи, на что ты еще способен…

Отступление первое
Искитимские дрозды

1

Когда подали коньяк, Трубников несколько успокоился.

Голос Калашникова, грянувший под Шереметьево-2, теперь смолк, исчез, растворился в небытии, хотя нельзя сказать – навсегда. Самолет шел ровно, слегка подрагивая от работы двигателей. Думая о том, что скоро он пересечет границу России, Трубников вспомнил советские времена.

Его родной дядя, известный энтомолог профессор МГУ Иван Сергеевич Трубников, не выездной, понятно, летел однажды из Горького в Ленинград. Рейс по каким-то причинам затянулся, потом объявили о непредусмотренной промежуточной посадке. Пассажиров из самолета не выводили. Профессор Трубников смотрел за окно, на серую травку, на скучное низкое небо, сочащееся мелким скучным дождем. Потом самолет поднялся и только через несколько лет от одного знакомого чекиста не выездной профессор Трубников узнал, что побывал в Швеции. Угонщик оказался интеллигентный, а пилоты – не герои, все было сделано по уму. «А если бы ты и узнал обо всем сразу, – сказал профессору Трубникову знакомый чекист, – писать в анкетах и хвастаться перед приятелями, что ты побывал в Швеции, тебе все равно бы не разрешили».

После первой рюмки коньяка Трубников привычно запыхтел.

Он видел как бесцеремонный англичанин в желтом жилете, похожий одновременно и на Дарвина и на его доисторического рыжеватого предка, раздраженно смял газету и бросил на пол. На длинной руке англичанина тикали громадные, похожие на бомбу, часы, глаза казались большими и выпуклыми. Совсем другие глаза оказались у соседа слева – озабоченного пухлого толстяка лет сорока, одетого дорого, но безвкусно: костюм в полоску, сиреневый галстук, очки с какими-то старомодными посеребренными дужками. Глаза под очками бегали. Типичный русак, следующий непривычным маршрутом.

– Федор Трубников, свободный коммерсант, – представился Трубников. – Белая водка «Трубникофф», цветные ликеры, качественные прохладительные напитки. Как откликаетесь?

– Герман Иванофф, – подумав, откликнулся сосед, неуверенно разглядывая золотую голду, обнимающую совсем не хилую шею Трубникова. – Налоговый инспектор. Хлеб, вода, жесткие нары, место у параши, и все такое прочее.

– Шутить изволите?

– Изволю, господин Трубников.

– Откуда вы знаете мое имя? – нервы Трубникова напряглись.

– Так вы же сами только что мне представились. – Герман Иванофф был растерян. – Я вас не принуждал.

– Ах да, ну, да, – смятенно запыхтел Трубников. – Вы правы, я все сделал сам. Конечно, конечно! Какой город честь имеете представлять?

– Москву, – почему-то вздохнул налоговик.

И Трубников вздохнул.

Он не любил налоговиков и не любил налоговую систему, постоянно покушающуюся на его карман. Он прекрасно понимал, что стопроцентные налоги это и есть коммунизм, самая человечная идея, но еще лучше он понимал, что если с рубля у него берут семьдесят семь копеек налогов, оставляя ему только двадцать три, в то время как он постоянно нуждается, по крайней мере, в пятидесяти, с такой системой он никогда не согласится. Ну, хорошо бы этим обеспечивалась стабильность, так нет! Чтобы отдать те же семьдесят семь копеек с рубля он должен унизительно долго возиться со всякими дурацкими отчетностями, в которых сам черт сломит ногу, и постоянно бывать в кабинетах, казенный антураж которых вызывает в нем тошноту.

А главное, никакой стабильности.

Нет, чтобы встать утром и увидеть: тротуар перед домом помыт с мылом, как в Голландии, соседний бомж причесан и препровожден в участок, соседская собака-сволочь пристрелена из винтовки с глушителем (может, вместе с хозяином), а в лавке на углу можно купить травку.

Так нет!

Совсем нет.

Похоже, страну окончательно загадили, а семьдесят семь копеек с рубля уходят в непонятный общак, держатели которого еще в него же, в Трубникова, от души и шмаляют из «калаша», тоже ведь, кстати, купленного на его деньги. Когда в Шереметьево перед отлетом Трубников отчетливо расслышал автоматные очереди, он так и подумал: наверное, это опять до него пытаются добраться. Он устал от покушений, ему надоела стрельба. Просто повезло, что он уже проходил паспортный контроль.

Скосив глаза, засопев, Трубников взглянул на шутника.

До шутника, наверное, не доходит, что жестокая российская налоговая система оставила постоянно и неутомимо работающему человеку только два выхода: первый, влачить, как все, обывательское существование, оставляя себе на расходы унылые официальные двадцать три копейки с каждого заработанного рубля; и второй, плюнув на все, дерзко вырваться туда, где настоящая воля, где Будулай гуляет с цыганками, где пугающе трещат «калаши», зато весь заработанный рубль ты оставляешь себе.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Уже успокоено Трубников скосил глаза на соседа.

Ну, налоговик, ну, летит в Швейцарию. Может, просто на немке женился. Не обязательно на немецкой. В советское время в Европу ездили на танках, потом на еврейках, теперь пошла совсем другая жизнь – можно ездить за бугор на немках, особенно на тех, которых раньше выселяли в Сибирь!

Трубников довольно засопел: немки у него тоже были.

Всю жизнь, сколько Трубников себя помнил, интересовали его деньги и женщины. Поэму «Полтава» он не читал, но с проститутками из Полтавы путался. Если быть точным, женщины начали интересовать Трубникова, пожалуй, даже раньше, чем деньги. Откуда могла взяться страсть к деньгам в семье молодых ученых, энтузиастов-шестидесятников? – а вот молодых женщин вокруг Трубникова было много с детства. Одни приходили к отцу, сотруднику университета – сдавать экзамены, другие приходили на консультации к матери – врачу-гинекологу. Рыжие, белые, черные, русые. Длинноволосые, стриженые, с космами и с лохмами. Уже в юном Трубникове было что-то такое, что заставляло женщин ласково и откровенно улыбаться. Ну, а дальше все развивалось в зависимости от того, чего, собственно, хотел Трубников. Кстати, именно Трубников был тем неизвестным футбольным героем, который первым выкрикнул на смертельном матче «Спартак» – «Динамо», проходившем в Киеве, знаменитую фразу: «Ваши бабы на Тверской!», подхваченную московскими болельщиками.

«Спартак» тогда чуть не выиграл.

А Трубников получил по роже.

Но это ерунда. Настоящим фаном он никогда не был. Просто любил и знал женщин. Никаких дон-жуанских списков он не вел, конечно, да и не собирался вести, потому что сам не знал, сколько девушек и женщин принял в свои объятия, только иногда, повинуясь прихотям памяти, из глубин его подсознания поднимались какие-то смутно знакомые, но почти неузнаваемые лики; только в такие моменты Трубников начинал осознавать, что знал многих.

А остановиться не мог.

Даже в далеком девяностом году, первым начав ввозить в Энск спирт «Ройял» из тихой Голландии, Трубников уделял девушкам и женщинам постоянное внимание. Несмотря на чудовищную занятость (надо было стопроцентно использовать условия смутного времени, столь удобного для бизнеса), приметив заинтересовавшую его девушку или женщину, Трубников начинал пыхтеть, потеть, пускать слюни, как Павловская собака. Не действовали слова, действовали деньги. Трубников рано понял их силу. В конце концов для чего-то деньги нужны, считал он. И впервые стреляли в Трубникова, кстати, как раз в девяностом году – из-за любви. Женщина, давшая ему так не вовремя, оказалась женой страшно ревнивого типа.

Не то слово.

Не ревнивец, убийца!

Очередь из Калашникова, в первый раз прошившая «семерку» Трубникова, прошла в непосредственной близости от его голубых глаз. Понадобились срочные усилия авторитетных людей, чтобы замять историю, не дать ей официального хода, восстановить душевное равновесие. Но все вроде сгладилось. Ревнивый тип даже некоторое время ходил в партнерах Трубникова и во второй раз стрелял в него уже как обманутый партнер, что привело Трубникова к двум простым мыслям: во-первых, партнеров надо выбирать серьезнее, во-вторых, партнеров вообще следует выбирать серьезно.

К девяносто третьему году Трубников владел просторным особняком в тихом уголке Энска и несколькими загородными дачами. Окна дач были с такими частыми переплетами, что их можно было принять за решетки. На каждой даче хранились коллекции картин, которые для Трубникова подбирала специальная команда, понимающая в этом деле. Особенно требовательным Трубников оказался в подборе предков – так он называл серию старинных русских портретов, обошедшихся ему не в один миллион. Некоторое время помогала Трубникову Нюрка Стасова, но Нюркин интеллект не удовлетворил Трубникова. Однажды вместо малайского Диксона она купила ему билеты на остров Диксон, лежащий в устье Енисея. Трубников усмотрел в этом некий намек и незамедлительно выгнал помощницу. Благополучие Трубникова и без того требовало волнений. Ликерно-водочные заводы были разбросаны у него по всей Сибири, умеющей и любящей пить. При заводах работали цеха, выдававшие кока-колу, по вкусу превосходящую импортную, – так говорилось в рекламе, которой Трубников уверенно насыщал рынок. Ввоз дешевого зарубежного спирта, правда, со временем затруднился, но главная сложность заключалась все же не в этом.

Главная сложность, как всегда, заключалась в партнерах и в конкурентах.

Понятно, проблему транспортировки или реализации готового продукта можно обсуждать и с собственным котом у камина, но это удел сугубых романтиков. При таком подходе к делу рано или поздно вы ошибетесь. Или кот ошибется. Работая в одиночку легко спороть глупость на ровном месте, правда, и с партнерами не легче. Каждому бизнесмену известно противоречие: берешь человека в партнеры, а растишь конкурента, берешь человека на зарплату, а выращиваешь вора. Судя по тому, что автоматные очереди с поразительной регулярностью прошивали то один, то другой автомобиль Трубникова, проблема партнеров и конкурентов стояла перед ним в полный рост.

Совет, полученный в корейском кафе от удачливого бандоса Андрюхи Семина, хорошо лег на подсознанку Трубникова.

Можно, конечно, верить в чудеса, а можно не верить, но, владея по-настоящему большими деньгами, глупо подставлять себя под выстрелы. Лучше не поскупиться на волшебный амулет, защищающий от пуль, чем ползать по грязному снегу. Говорят, нынче даже депутаты Государственной думы не отказываются от услуг дипломированных шаманов, колдунов, экстрасенсов. К тому же, удачная деловая операция только что принесла Трубникову весьма немалые деньги, сильно рассердив конкурентов. Вот почему Трубников появился на паспортном контроле в Шереметьево взмыленный и без багажа. Только документы были при нем. Зачем тащить что-то с собой, когда имеешь в Швейцарии приличный банковский счет? Когда на контроле Трубникова спросили: «Куда следуете?» – он честно ответил: «В Индию». – «Почему через Швейцарию? Вам так удобнее? У вас транзитная виза? Сколько вы собираетесь пробыть в Швейцарии?» – «Да недолго, совсем недолго, – все так же честно объяснил Трубников. – Индусы такой народ, что перед ними все остальные нации идиоты». – «Валюта имеется?» – «Конечно». – «Сколько?» – «А вот…» – показал Трубников купюры, перехваченные синей резинкой. «Сколько?» – «Откуда ж мне знать? Взял на дорогу. Пачка». – «Вы так и в декларации указали?» – «Разумеется».

– В аэропорту вас встретят?

Это спросил уже сосед по самолету.

Самолет снижался, выл, подрагивал, глаза у налоговика отливали яростным нетерпеливым огнем. Наверное, взял крупно, теперь бежит от правосудия, догадался Трубников. Костюм в полоску, чего от такого ждать? Теперь от души оттопырится в первом баре. И, пожалев беглеца, спросил:

– А вас встретят?

– О, да! Меня встретят. В аэропорту меня встретит русскоговорящий гид, – налоговик с гордостью покачал головой и это подтвердило догадки Трубникова. Страшные намеки на нары и на парашу, конечно, чепуха. Неудобные нары и близость к параше несомненно, грозили самому налоговику, потому и занимали его воображение.

– А как вы договорились?

– Насчет чего? – насторожился налоговик.

– А насчет русскоговорящего гида?

– Я позвонил в известное турбюро, – налоговик охотно показал Трубникову увесистый желтый томик с текстами на трех языках. – Здесь масса полезных сведений, вплоть до конкретных телефонов.

– Где можно купить такую книгу?

– Она вас заинтересовала?

– Даже очень.

– Тогда возьмите ее, дарю, – гордо улыбнулся налоговик. Так произносят: «Оставьте на канцелярские расходы». – Мне теперь она не понадобится. У меня теперь есть русскоговорящий гид.

И по гордой улыбке Трубников понял, что пухлый налоговик действительно выбрал не причитающиеся ему двадцать три копейки, а весь рубль, то есть, чистую волю с Будулаем и его цыганками.

2

Побывав в банке, Трубников перебрался в городок Тонон.

Отель «Шато де Кудрэ» располагался на берегу озера, которое по непонятным для Трубникова причинам местные жители называли просто Озером, хотя на всех картах оно называлось Женевским. Неустанное движение прозрачных негромких волн и нежный голос русскоговорящего гида Наташи, заказанного (по примеру налоговика) в известном швейцарском турбюро, сильно вдохновляли Трубникова. Пробуя очень неплохое французское вино, название которого не имело смысла запоминать, поскольку рядом находилась Наташа, Трубников жарко сопел, пыхтел, пускал слюни и развивал теорию, поразившую его самого. Смысл его теории заключался в том, что в ближайшее время в России наверняка останутся только два новых русских: ну, понятно, он сам, а еще Брынцалов.

– Мой Трубников, почему?

– Чем ярче малиновые пиджаки, чем тяжелее золотые цепи на шеях, тем с большей скоростью нас отстреливают.

– Как отстреливают? – мило пугалась Наташа.

– Если вас интересует технология, – пыхтел, пуская слюни, Трубников, – то это не ко мне. Одно могу сказать, эти мерзавцы предпочитают автоматическое оружие.

– Мой Трубников! – нежно восклицала Наташа. – Как можно стрелять в такого обаятельного мужчину?

Трубников пыхтел еще громче.

Он умел и любил радоваться. Он ценил радость. А еще он не мог жить без женских похвал. Если в течение суток Трубников не получал похвал, он плохо себя чувствовал, даже начинал болеть. Он мог даже умереть от того, что не слышит таких похвал.

– Просто замечательное вино, – сказал он Наташе и пустил слюну от восторга. – Но вернувшись в номер, мы закажем белую водку «Трубникофф». Это очень тонкая водка. Немало бобов нужно нарубить, чтобы выбросить на рынок такой качественный продукт.

Наташа округлила красивые губы:

– Мой Трубников, я давно не была в России. Наверное, я перестала понимать некоторые русские слова. Эта водка, которую назвали вашим именем, она делается из русских бобов?

– Не совсем, – запыхтел Трубников. Общение с женщиной делало его сильным и уверенным. – Нарубить бобов это термин. Другими словами – получить прибыль, встать на ноги.

– А нанайский бизнес? – не унималась Наташа. Все в ней работало на похвалу, она сразу раскусила Трубникова. – В нашем разговоре вы упомянули про нанайский бизнес. Мой Трубников, вы торгуете с нанайцами? Это такой сибирский народ? Они работают на вас?

– О, нет, – конкретно объяснил Трубников, ободренный ласковым восхищением Наташи. – Нанайский бизнес это дело, которым занята сейчас основная часть русских людей. Купил за рубль, продал за девяносто копеек, вот вам нанайский бизнес.

– И вы так торгуете?

– О, нет! Я не так торгую, – Трубников, сопя, положил вздрагивающую руку на круглое колено Наташи и она слегка покраснела. Так не каждая умеет, сопя, подумал Трубников. Он чувствовал себя очень сильным.

Совсем недалеко от них на той же террасе негромко разговаривали за столиком три человека в неброских серых костюмах. Узкие усики, серые шляпы. Возможно, не очень зажиточные швейцарцы, решил Трубников. Или французы, тоже не очень зажиточные. Или представители конфессии, предполагавшей в будний день именно такие не бросающиеся в глаза, как у них, костюмы.

– В последнее время русская речь, – объяснил Трубников, сопя и пуская слюни от вожделения, – сильно изменилась. Ну, типа, так и должно быть. Ты въезжай, въезжай, – перешел он на ты, поскольку Наташа не сбросила его руку со своего круглого колена. – Каждый знает, живая речь подстраивается под лидеров. Горби начал произносить глагол начать с ударением на первом слоге, переводчики тут же стали произносить глагол бегин так же. Русский глубок, – продолжил объяснения Трубников и рука его гораздо увереннее двинулась вверх по длинной ноге русскоговорящего гида. – Мы говорим – мутный клиент, хотя перед нами сидит элегантный господин с ясным взглядом. Тем не менее, он клиент мутный, то есть необязательный. Ты въезжай, въезжай, такой клиент тебя непременно обманет. Он Иуда. Он тебя так искидает, падла, что тебе и петля не поможет! – объяснил Трубников изумленной Наташе, уже не обращающей внимания на его руку. – То есть, я хочу сказать, что такого партнера не следует к себе подпускать. Пусть он пьет и общается с животными.

– С животными? – удивилась Наташа.

– Ну, эти… Я их имею в виду… Ну, ты знаешь… Ты слышала… – Ободренный вниманием Наташи Трубников, наконец, нашел нужное слово: – Ну, эти ночные бабочки…

– Мой Трубников!

Русскоговорящий гид Наташа все больше и больше нравилась Трубникову.

У Наташи были длинные ноги, настоящие длинные ноги, которые не надо прятать под длинными платьями. И вся она была круглая, длинная, ладная. И улыбка у нее была невероятная, европейская, только в кино бывают такие улыбки. Она должна принадлежать мне, подумал Трубников, пуская слюну. Потом по рассеянности он произнес это вслух и русскоговорящий гид нежно рассмеялась. Как серебристый колокольчик, что сразу выдало ее русское происхождение.

– Если у тебя есть муж, – сопя, добавил к сказанному Трубников, – оставь его. Мы с ним договоримся. Въезжай, въезжай, что говорю. Сколько стоит, чтобы ты работала со мной много?

– Много… – как эхо откликнулась Наташа.

– А сколько языков ты знаешь? – ободрено спросил Трубников.

– Три, – ответила Наташа. – Английский, французский и немецкий. Это мои любимые языки. Но я могу объясниться на испанском, на итальянском. Уверена, что меня поймут португальцы.

– А ты бывала в Индии?

– Мой Трубников! Никогда!

– Но, наверное, понимаешь хинди?

– Мой Трубников, зачем? Мне это не надо. В Европе индусы объясняются на английском.

– Ну? – удивился Трубников. И отвлекся от беседы: – Видишь, этих скромных усачей в серых шляпах? Они, наверное, католики?

Наташа округлила глаза:

– Мой Трубников!

Трубников прислушался и ужаснулся.

– …Ну, типа, два киллера в ресторане, – услышал он гнусный русский голосок. – А у третьего день рождения. Ну, в натуре, крутой подарок, маузер «Эрма» с оптическим. Ну, братан, говорят, это еще не все. Выводят на балкон ресторана, а в доме напротив в окне раздвигается занавеска. А там, значит, клиент в кресле – привязан, рот скотчем залеплен. И это, братан, смеются киллеры, еще не все. Один, значит, подает условленный сигнал и кто-то там в окне напротив резко срывает с клиента скотч. Клиент улыбается, поднимает голову и громко поет: Happy birthday to You!.. Happy birthday to You!..

– Идем отсюда, – прошипел Трубников.

3

В «Шато де Кудрэ» Трубников снял номер-люкс.

Это чрезвычайно понравилось русскоговорящему гиду Наташе.

В тот же день Трубников отправил служащего отеля за билетами в Бенарес. Индийский город Бенарес давно уже называется Варанаси, но, разговаривая со служащим, Трубников для большей значительности употребил древнее название. В конце концов, в авиакомпаниях сидят не дураки, разберутся. С почтением глянув на малиновый пиджак Трубникова, на золотую цепь, на дорогой кожаный пояс, на котором висело все, что может понадобиться деловому человеку в дороге, служащий отбыл в кассы. А из ванной в очень коротеньком халатике появилась Наташа.

– Мой Трубников, – спросила она. – Почему ты закрыл окна? Здесь совсем не шумный район.

– Ну… – сказал Трубников, оглядываясь. – Привычка… Тишина и покой… В окна не будут заглядывать…

– Но здесь третий этаж, – засмеялась Наташа.

И осторожно, чтобы ее вопрос не был истолкован превратно, спросила:

– Мой Трубников, в какой спальне мне можно располагаться?

В голосе Наташи звучало обещание. Трубников обрадовался: выбирай любую. В итоге Наташа выбрала спальню рядом с кабинетом. Трубников так долго не слышал женских похвал, что, утомленный, уснул в Наташиной спальне.

Это его спасло.

Ночью, вдруг пробудившись, он не нашел Наташу в постели.

Постель была грандиозной, но все равно Наташи он в ней не нашел.

Сунув ноги в мягкие меховые тапочки, он отправился в туалет и, проходя мимо кабинета, услышал голос Наташи. Русскоговорящий гид держала в руке телефонную трубку. Ее мягкий и нежный голос выговаривал жестокие слова, навсегда ранившие сердце Трубникова.

– Да куда он денется? Он на крючке, не сорвется. Билеты принесли, полетим вместе. Мало ему не покажется, в Варанаси я все сделаю. Нет, именно в Варанаси. Кто заметит в Индии исчезновение какого-то потного русского говнюка? От похоти у него слюна с губ капает. Не стоит потрошить этого говнюка во Франции, вони много. Да и законы во Франции отрабатывались не один век. Чем быть повешенным в швейцарском кантоне, – пошутила Наташа, – лучше стать миллионерами в Бенаресе.

В чуть приоткрытую дверь Трубников видел ее красивое лицо – в профиль.

Это был нежный профиль и чистые нежные кудряшки ложились на нежное обнаженное плечо Наташи. Стараясь не пыхтеть, но уже пуская густые слюни, Трубников явственно разглядел коротенькую рубашонку и совсем обнаженное плечо. Распаленная фантазия легко позволила представить Трубникову все остальное. Отлично понимая, что в ближайшие три-четыре часа поблизости вряд ли раздастся голос Калашникова, он вошел в кабинет и обвил вздрогнувшую Наташу руками. «Никак тебя не найду… – врал он, задыхаясь. – Проснулся, а тебя нет…» – «Вот звонила домой… – врала, задыхаясь, Наташа. – Дома волнуются…»

Она была уверена, что Трубников ничего не слышал, но на всякий случай распаляла его.

Все случилось на рабочем столе.

«Конечно, дома должны знать, где ты находишься…», – разворачивая Наташу, жадно сопел Трубников. «Дома всегда волнуются… – дышала Наташа, уже сама помогая Трубникову. – Они боятся за меня…» – «Конечно, – сопел Трубников, сдирая с нее рубашку. – У тебя много такого, за что стоит бояться… Вот это например… – Она застонала. – Или это, например… Но ты в надежных руках…» – «О! О! О! – красиво стонала Наташа. – У тебя не только руки надежные…»

А через час, когда Наташа забылась в блаженном, полном сладких видений сне обманутого платного киллера, Трубников из Женевы улетел в Стамбул. Конечно, ему надо было в Бенарес (Варанаси), но купленные билеты он оставил в кабинете и не хотел рисковать: доверился направлению, определенному первым случайным рейсом.

Как можно? – горько повторял про себя Трубников, глотая пиво на борту стамбульского рейса. Как можно? Он не знал, на кого работает Наташа, нежный голос Наташи не отпускал его: мой Трубников.

Клонированная овца!

В Стамбуле Трубников взял такси и отправился в центр города.

Он как-то плохо запомнил Стамбул.

Например, обедал он неподалеку от какого-то огромного храма. Возможно, это была Айя-София, он о чем-то таком слышал. Вроде как на одной из древних каменных плит храма изображен настоящий атомный взрыв. Изображен еще в те времена, когда люди представить не могли ничего такого. Вот спрашивается, зачем показывать бессмысленные картинки?

В храм Трубников не пошел.

Кроме картинок атомного взрыва, он слышал, храм принадлежит мусульманам.

Никаких этнических или религиозных предрассудков Трубников не разделял, все равно древний восточный город показался ему чуждым и слишком большим. Устав, он решил снять номер в отеле и плотно задернуть шторы, чтобы ничего не видеть и не слышать в этом развращенном мире. Поднимаясь к центру Стамбула (где еще находиться лучшим отелям?), на какой-то узкой и шумной улочке он увидел тощего турка в полосатом пиджаке с короткими рукавами. Зато брюки у турка были такие длинные, что он их закатывал над остроносыми башмаками. Такого я к себе близко не подпущу, подумал Трубников. У него однажды было: в Энске лет пять назад утонул рабочий в чане со спиртом. Совсем как этот: усатый, черный, как головешка, со злым лицом. Пошел попить спирту к чану и утонул. Со спиртом потом были неприятности. Чуть не заставили слить в канализацию. Тоже идея, лягушек спиртом травить!

И вообще, облегченно вздохнул Трубников, Россия, Франция и Швейцария – это все теперь за спиной, следы надежно запутаны, в Стамбуле я в полной безопасности. Чем дольше рядом со мной никого не будет, тем дольше я пробуду в безопасности. А Наташа (мой Трубников), одна пусть летит в Индию, овца клонированная. А он отсидится в Стамбуле, отдохнет от покушений и нечестных людей и выберет правильное время для поездки за волшебным амулетом от АКМ. Ему вдруг страшно понравилась мысль, что никто, ни одна душа на свете, не знает сейчас, где он находится. Возьму, решил он, номер в хорошем, не вызывающем подозрений отеле, и закажу хороший, не вызывающий подозрений ужин.

Разве я не достоин этого? – спрашивал себя Трубников, безуспешно пытаясь найти выход из крутой, шумной, прихотливо извивающейся улочки, все время впадающей в какие-то тупики. Устав, он резко остановился и прямо на него налетел все тот же усатый турок со злым лицом. Упорно ходил, наверное, за белым человеком, надеялся на бакшиш.

– Эй! Как я пройти к хороший отель? – воспользовался случаем Трубников. Слова он старался выговаривать так, чтобы было понятно для турка. Для большей ясности он даже помахал рукой. И остолбенел, когда турок по-турецки ответил:

– Tuda tebe zachem, pidaras?

Выбравшись на центральную магистраль, ошеломленный Трубников остановил такси. Плевать он хотел на отель. Стамбул не тот город, где можно чувствовать себя в безопасности. Он знаками показал водителю – в аэропорт. Водила не сразу понял, тоже ведь турок, тогда Трубников, сопя, изобразил руками крылья и загудел. На этот раз турок понял, но по-своему:

– Na-ta-sha?

– К черту этих Наташ! – испугался Трубников, поняв, что ему предлагают проститутку. И хотя чисто рефлекторно пустил слюни, снова изобразил крылья и легкое гудение.

– Angel? – догадался турок.

– Samolet, черт возьми! Хочу лететь! Далеко! Я есть лететь самолет, давай ехать в аэропорт.

Такая трудная фраза Трубникова доконала, но хитрый турок каким-то образом постиг истину, и уже к вечеру этого изнурительно тяжелого и нервного дня Трубников оказался в маленькой арабской стране.

Маленькая страна лежала на берегу прозрачного теплого моря, щетинилась пальмами и сладко пахло водорослями, кокосами, песками и нефтедолларами.

Переночевав в прекрасном отеле, полном уюта, прохлады и невидимой, радующей сердце и никому не мешающей музыки, Трубников неторопливо спустился на просторную, почти пустую террасу, где на завтрак ему подали ломтики золотистого хорошо прожаренного мясо и вообще всячески выказали приязнь и уважение.

Трубникову это понравилось.

Наверное, нога русского человека тут еще не ступала, подумал он. Наверное, тут еще не слышали о гениальном изобретении Калашникова. Это, наверное, тихая страна, принимающая только воспитанных европейцев.

Когда Трубников вошел в бесшумный лифт, чтобы спуститься к морю, за ним шагнул в лифт жирный немец в совершенно нелепой одежде – то есть в черных спортивных брюках и в черной майке без надписей. Даже трусы на немце были, наверное, черные. В правой руке непонятный немец держал черную шляпу, причем странно держал – прижав к животу. Под такой большой шляпой можно спрятать все, что угодно, нервно подумал Трубников. Даже автомат Калашникова. Правую руку при этом странный немец прятал в кармане. Улыбнувшись немцу, Трубников доброжелательно спросил:

– Down?

– Сам ты, блин, даун! – ответил немец по-русски.

В тот же день Трубников в инвалидном кресле на колесиках оказался на борту быстроходного пассажирского лайнера за которым в свете плоской Луны летела по ночной Аравийской пустыне энергичная тень.

Утомленные пассажиры спали.

Пустыня внизу была однообразно желтой.

Потом взошло солнце и пустыня сменилась столь же однообразным, только зеленым по цвету океаном.

Иногда самолет где-то садился, тогда Трубникова заботливо вывозили в тенистый тропический сад или в прохладный ресторан аэропорта, и вкусно кормили и поили, как настоящего калеку. А он улыбался, терпел и упорно стремился в старинный индийский город Бенарес (Варанаси), здраво раскинув, что, потеряв его следы, русскоговорящий гид проклятая клонированная овца Наташа вряд ли все-таки решится одна полететь в Индию. Она, наверное, просто сдала билеты, удовлетворившись полученной суммой.

Трубников старался не покидать спасительного инвалидного кресла.

Не зная языков, не имея русскоговорящего гида, боясь заблудиться в чужих аэропортах, в стамбульском аэропорту он представился инвалидом. Он уплатил большие деньги за то, чтобы его считали инвалидом. Благодаря большим деньгам, к нему приставили милую стройную служительницу, кажется, малазийку. Он оплатил ее проезд до Бенареса и обратно. Она заботливо покрывала его якобы искалеченные ноги легким пледом и выкатывала его якобы искалеченное тело на стоянках в тенистый тропический сад или в зал прохладного ресторана, и страшно удивлялась, когда инвалид Трубников, пыхтя и пуская слюни, пытался ухватить ее за какое-нибудь укромное малазийское местечко. Впрочем, на порученного ей пассажира стюардесса не обижалась: во-первых, ей действительно хорошо заплатили, во-вторых, как обижаться на человека столь придурковатого, что перевозить его приходится в инвалидном кресле?

Трубников упорно летел в Бенарес.

Он дал себе слово, что непременно доберется до этого города.

Он надеялся, что Бенарес (Варанаси) будет напоминать беспорядочный муравейник, а он, Трубников, хотя и пестрый муравей (он всегда носил яркие малиновые костюмы), но вряд ли будет сильно выделяться в таком городе. В Бенаресе день и ночь кишит бесчисленная толпа, думал он, перемешанная со смиренными коровами и дерзкими обезьянами, наверное, в Бенаресе нельзя выжить, не зная хоть какого-то языка, тем более попасть туда без языка невозможно, – вот почему он и оформил международные документы на инвалидное кресло.

Он даже не знал, через какие города летит.

Когда самолет совершал очередную посадку, стройная малазийка задавала мнимому калеке какой-то официальный вопрос на неизвестном языке и тут же, не ожидая ответа (наверное, она лучше него знала, как он себя чувствует), перевозила калеку в удобном инвалидном кресле в очередной тенистый сад или прохладный ресторан, а потом вкатывала на борт чартера, время от времени беззлобно хлопая развратного калеку по его жадно тянущейся к ее бедру ручонке и внимательно сверяясь с официальными бумагами, полученными ею в маленькой арабской стране, густо пропахшей водорослями, кокосами, песком и нефтедолларами.