Текст книги "Mens Rea в уголовном праве Соединенных Штатов Америки"

Автор книги: Геннадий Есаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

С нивелированием моральной упречности, кроме того, можно увязать и обусловленную социально-экономическим развитием общества в рассматриваемую эпоху криминализацию небрежного причинения вреда. Последнее, бывшее в традиции общего права уголовно наказуемым лишь в исключительных случаях (хотя даже это, как справедливо отмечает Джером Холл, весьма сомнительно[635]635
  См.: Hall J. General Principles… Р. 225–235; ср. также: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 82–98; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 207–211.


[Закрыть]), в первой половине XX в. всё более проникает в уголовное право, в особенности в связи с дорожно-транспортными происшествиями.[636]636
  См. подр.: Turner J.W.C. The Mental Element… P. 224–242; Note, Manslaughter and dangerous driving 11 The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 306–307; Dean P. Manslaughter and Dangerous Driving // The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 380 et sec/.; Riesenfeld S.A. Negligent Homicide. A Study in Statutory Interpretation // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1936. Vol. 25, № 1. P. 1 et seq.


[Закрыть] При этом небрежность, будучи в отличие от намеренного или неосторожного причинения ущерба по определению связана с неосознанием риска в отношении охраняемых законом интересов, не имела, не имеет и не может в принципе иметь присущей указанным элементам mens rea очевидной, исходной, даже в каком-то смысле «осязаемой» моральной упречности. Так что и в этом аспекте последняя не могла не сдавать свои позиции, сохраняясь применительно к небрежности – основное отличие которой от намерения и неосторожности именно в этом и кроется – лишь in abstracto, в силу природы «объективного стандарта» данной разновидности mens rea. Являясь «правнуком» объективизации mens rea XVII–XVIII вв., рождённым в конце XIX в., он отражает моральную упречность, негативно оценивая конкретного индивида не за личный настрой его ума, а посредством приложения к нему обобщённого стандарта сообщества.[637]637
  См. подр. далее, § 1 главы VI.


[Закрыть]

Вместе с тем важно подчеркнуть, что концептуальная составляющая социально-этической сущности mens rea, будучи неизменно на протяжении столетий заключена в понятии морально упречного настроя ума человека, не исчезла полностью из теории mens rea. Наиболее принципиально высказался в этом плане Оливер У. Холмс-мл., когда, предваряя свой психологический анализ субъективной составляющей преступления, он следующим образом отразил данное положение: «Ни в коем случае нет намерения отказаться от того положения, что уголовная ответственность… основывается на упречности. Такое отрицание потрясло бы моральные чувства любого цивилизованного сообщества; или, говоря иначе, право, которое наказывало бы поведение, которое не было бы упречным в глазах среднего члена сообщества, было бы слишком жестоким, чтобы поддерживаться таким сообществом».[638]638
  Holmes, Jr., О. И/. The Common Law. Р. 50. В этой своей работе Оливер У. Холмс-мл. первым среди американских правоведов попытался, придерживаясь подхода от-преступления-к-преступлению, проанализировать mens rea в психологических терминах, сведя её к понятиям намерения, знания, неосторожности и небрежности (см.: Ibid. Р. 39–76 etcet).


[Закрыть] Моральная упречность, будучи всего лишь оттеснена на второй план и прекратив быть ведущей доминантой в констатации наличия или отсутствия mens rea, не перестала оказывать определяющее воздействие на теорию mens rea в преломлении её прикладных аспектов, таких как юридическая ошибка, тяжкое убийство по правилу о фелонии, материально-правовые средства доказывания mens rea и ряд иных. Последние, будучи рационализированы с помощью понятийного аппарата mens rea формально-юридически более обоснованно, чем то имело место ранее, продолжали покоиться в своей основе на тезисе о моральной упречности настроя ума деятеля.

Кроме того, инерция более ранней концепции mens mala с её акцентом на моральной упречности как предопределяющем моменте в установлении mens rea даёт о себе знать и в рассматриваемую эпоху. Именно этой инерции можно отчасти приписать подход от-преступления-к-преступлению, в котором понятия из области mens rea, наполненные истинно психологическим содержанием, не могли всё ещё окончательно избавиться от морально-оценочных характеристик, либо заключённых в их названии, либо отражённых в их частичном непсихологическом определении.

Итак, теория mens rea в эру стабильности, охватывающую конец XIX – первую половину XX вв., может быть охарактеризована как концепция mentes reae. В целом основывающаяся на принципе mens rea, она вместе с тем допускает существование преступлений строгой ответственности. Что же до преступлений, включающих mens rea в качестве составного элемента, то в концепции mentes reae они рассматриваются как обладающие каждое собственной уникальной mens rea, сводящейся к тому или иному проявлению психической деятельности человека и покоящейся в основе своей на моральной упречности ума деятеля. Наиболее рельефно изложенные тезисы проявляются при рассмотрении концепции mentes reae в её практическом преломлении, чему посвящён следующий параграф.

§ 2. Концепция mentes reae в практическом преломлении

Основными следствиями концепции mens mala для ряда институтов материального уголовного права являлось, во-первых, их сущностное обоснование, базировавшееся на общем положении о моральной упречности настроя ума деятеля, т. е. на концептуальной характеристике социально-этической сущности mens rea, и, во-вторых, покоившаяся на понятийном аппарате mens rea их формально-юридическая рационализация. При этом необходимое и достаточное положение о моральной упречности настроя ума деятеля, отражённое в сравнительно неуглублённых и носивших отчасти фикционный характер формально-юридических построениях, являлось фундаментом и учения о юридической ошибке, и доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии, и института материальноправовых презумпций mens rea.

Естественно, что с разработкой концепции mentes reae старые подходы претерпели вызванные её появлением определённые изменения.

1. Юридическая ошибка

Постулат о нерелевантности юридической ошибки, выдвинутый доктриной уголовного права и оформленный в максиму ignorantia iuris, сохраняется в конце XIX – первой половине XX вв. как в теории[639]639
  См., напр.: Holmes, Jr., O.W. Op. cit. P. 47–49; Clark, Jr, W.L. Op. cit. P. 87–90; Burdick W.L. Op. cit. P. 127, 235–237; Hall J. General Principles… P. 343 et sec/.; Perkins R.M. Criminal Law. P. 806 et seq.


[Закрыть], так и на практике[640]640
  См., напр.: «… Незнание права не будет обстоятельством, исключающим виновность», Shevlin-Carpenter Со. v. Minnesota, 218 U.S. 57, 68 (1910); State v. O’Neil, 147 Iowa 513, 519 (1910) («тому, кто обязан подчиняться праву, не должно быть позволено говорить, что он не знал о нём»); Needham v. State, 55 Okla. Crim. 430, 434 (1934) («каждое лицо, обвинённое в правонарушении, должно знать, что есть право, и действует оно на свой собственный риск»); «Норма о том, что «незнание права не извиняет»… серьёзна в нашем праве», Lambert v. California, 355 U.S. 225, 228 (1957).


[Закрыть].

Вместе с тем, оставаясь общим принципом, он подвергается в это время заметной теоретической переработке, связанной с видоизменением его формально-юридического обоснования.

В предшествующую рассматриваемой эпоху последнее в целом покоилось на презумпции всеобщего знания уголовного законодательства, базировавшейся, в свою очередь, на допущении, по которому представление о непреступном-преступном неразрывно связано с пониманием добра-зла и настолько неотделимо от последнего, что его не может не быть. Тем самым изначальная моральная упречность поступка обосновывала в конечном счёте посредством указанной презумпции нерелевантность error juris.

Эти теоретические построения были верны во время их создания в приложении к преступлениям mala in se, из которых в подавляющей своей массе состояло на тот момент уголовное право. К концу XIX в. ситуация изменилась, поставив под сомнение тезис о презумпции всеобщего знания уголовных законов. Широким использованием уголовно-правовых средств в борьбе с нарушениями законодательства в экономической и управленческой сферах американским правотворцами был создан объёмный массив преступлений mala prohibita, охвативший в определённой своей части такое поведение, которое в силу его внутренней природы уже не было связано с изначальной моральной упречностью и которое могло считаться морально порицаемым лишь по установлении сознательного нарушения лицом известного ему правового запрета. Уголовное право многократно увеличилось в объёме, а его истолкование и правильное применение стало сложной задачей даже для юристов,[641]641
  Так, ср. ироничное высказывание вполне в духе рассматриваемого времени: «Хотя апокрифическая максима в том смысле, что «каждый презюмируется знающим закон», является популярной, никто не безрассуден настолько, чтобы применять её к юристу» (см.: Isaacs N. Liability of the Lawyer for Bad Advice I I California Law Review. Berkeley (Cal.), 1935. Vol. 24, № 1. P. 39).


[Закрыть] не говоря уже об обывателях, не знакомых и не могущих ознакомиться со всем затрагивающим их жизнь и деятельность законодательным массивом.

Как следствие, презумпция всеобщего знания законодательства в первой половине XX в. теоретически серьёзно пошатнулась, поскольку, будучи сформулирована на безусловно верном допущении известности конечного числа моральных предписаний, лежащих в основе всего уголовного права, она потеряла свой базис с вторжением последнего в область изначально морально нейтрального поведения[642]642
  Однако на практике суды продолжали её придерживаться (см., напр.: Weeks V. State, 24 Ala. App. 198, 199 (1931) («каждое лицо презюмируется знающим право»)).
  При этом рассматриваемая презумпция часто формулировалась как обязательная окончательная (или неопровержимая) (см., напр.: Commonwealth v. Jellico Coal Со., 96 Ky. (14 Hines) 373, 375 (1895) («в реальности, это не столь фактическая презумпция, сколь неопровержимый вывод или правовая презумпция»); Pisar v. State, 56 Neb. (3 °Campb.) 455, 458 (1898) (обвиняемый «неопровержимо презюмируется знающим закон…»); State v. Woods, 107 Vt. 354, 356 (1935) («каждый неопровержимо презюмируется знающим право»)), однако в теории подобный подход к юридическому характеру её встречал уже всё большую критику (см., напр.: Perkins R.M. Criminal Law. Р. 808–809; Barnes Н. Op. cit. P. 233–234).
  Ср. также одно из известнейших английских суждений относительно данной презумпции: «В нашей стране (т. е. в Англии. – Г.Е.) нет презумпции, что каждый человек знает право: это противоречило бы здравому смыслу и фактам, если бы это было так», Martindale v. Faulkner, 2 С.В. 706, 719, 135 Eng. Rep. 1124, 1129 (С.В. 1846) (per Maule, J.).


[Закрыть].

Ей на смену пришёл ряд концепций, попытавшихся по-иному обосновать нерелевантность юридической ошибки применительно к преступлениям, не являющимся априорно морально порицаемыми деяниями.

Из них первой следует упомянуть ставшую широко известной на американской почве точку зрения видного английского правоведа Джона Остина. Согласно его позиции, нерелевантность error juris как абсолютно необходимой нормы покоится не на якобы существующей возможной познаваемости права,[643]643
  Ср.: «Что право могло бы быть познаваемо всеми теми, кто обязан соблю
  дать его предписания, или что право должно бы быть познаваемо всеми теми, кто обязан соблюдать его предписания, – «finitum et posit esse et debeat», – является, я склонен полагать, истинным. Но что какая-либо реальная система является настолько познаваемой или что какая-либо реальная система когда-либо была настолько познаваемой, есть столь общеизвестно и столь нелепо ложно, что я не буду занимать ваше время доказыванием противоположного» (см.: Austin J. Lectures on
  Jurisprudence, or, The Philosophy of Positive Law. 5^th ed., revised and edited by Robert Campbell. Volume I. L.: J. Murray, 1911. P. 481–482).


[Закрыть] а исключительно на практических соображениях, заключающихся в нереальности получить в судебном процессе сколь-нибудь достоверное знание о подлинной осведомлённости или неосведомлённости лица относительно уголовно-правовых предписаний. Раскрывая свою мысль, Джон Остин указывал, что «была ли сторона в реальности неосведомлена о законе и была ли настолько неосведомлена о законе, что не имела предположения о его положениях, едва ли может быть определено какими-либо доказательствами, доступными другим».[644]644
  Ibid. P. 482–483.


[Закрыть] Как следствие, «если бы незнание права было допущено как основание к оправданию, то суды оказались бы вовлечены в вопросы, которые едва ли было бы возможно разрешить и которые сделали бы впоследствии отправление правосудия невозможным».[645]645
  Ibid. P. 482.
  Ср. также отражение схожих соображений в судебной практике на родине Джона Остина: «Каждый человек должен рассматриваться как знающий закон; иначе невозможно сказать, до какой степени может выдвигаться извинительное незнание. Оно бы отстаивалось в почти каждом случае», Bilbie v. Lumley, 2 East 469, 472, 102 Eng. Rep. 448, 449–450 (K.B. 1802) (per Lord Ellenborough, J.).


[Закрыть]

Кроме того, по мнению Джона Остина, даже если вопрос об известности закона и был разрешим в судебном процессе, то неосуществимым бы являлся второй шаг в таковом анализе, т. е. было бы невозможно определить, проявил ли обвиняемый небрежность в своей неосведомлённости о правовых предписаниях, поскольку это обязывало бы суд «распутать его прежнюю историю и изучить всю его жизнь» для вынесения справедливого решения.[646]646
  Ibid. Р. 483.


[Закрыть] Знал ли Джон Остин либо же нет, но за более чем двести лет до него схожие соображения высказывались английским историком и правоведом Джоном Селденом (1584–1654 гг.). В одной из своих работ, впервые опубликованной, правда, только в 1689 г., последний, обсуждая вопрос об error juris, отмечал следующее: «Незнание закона не извиняет человека; не потому что все люди знают закон, но потому что такое извинение каждый человек выдвигал бы в суде, и никто не мог бы сказать, как изобличить его (курсив мой. – Г.Е.)».[647]647
  Цит. по: Davies S.L. Op. cit. Р. 342.


[Закрыть]

Оценивая остиновский довод о процессуальной сложности доказывания реального незнания права, его едва ли можно счесть убедительным, на что обращалось внимание в литературе.[648]648
  См., напр.: Ryu Р.К., Silving Н. Op. cit. Р. 470–471.
  Но ср.: «Остин определённо поставил вопросы, которые заслуживают серьёзного рассмотрения… Следует заключить, что, по крайней мере, как практический момент, Остин основывался на твёрдом основании», и его «теория заслуживает большего внимания, чем она получила» (см.: Hall J. General Principles… Р. 347, 349–350). Тем самым Джером Холл отмечает, что определённый смысл в остиновских сомнениях относительно возможности в судебном процессе установить вопрос знания или незнания обвиняемого наличествует; вместе с тем, им же указывается и на то, что Джон Остин не достигнул сердцевины проблемы в формулировании основания максимы (см.: Ibid. Р. 346–351).


[Закрыть] Спорный сам по себе в плане соответствия наличным возможностям судебного процесса, он выглядит ещё более дефектным с позиций абстрактных правовых принципов, по которым если «правосудие требует доказывания факта, то трудность, возникающая при этом, не является основанием для отказа от такой попытки»,[649]649
  ⁶“ Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 48.


[Закрыть] а интересы индивида в уголовно-правовой сфере не должны приноситься в жертву интересам сообщества без достаточных на то оснований, каковых, соответственно, нет и не может быть в данной ситуации, связанной с решением центрального вопроса о реальной личной виновности человека в субъективном плане.

В преодоление остиновского взгляда Оливер У. Холмс-мл. предложил иное, также достаточно широко известное обоснование максимы ignorantia juris. Согласно его позиции, «каждый с необходимостью чувствует, что незнание права никогда не может быть допущено как обстоятельство, исключающее виновность, даже если факт (неосведомлённости о законе. – Г.Е.) мог бы быть с очевидностью доказан в каждом деле».[650]650
  Ibid. Р. 48.


[Закрыть] Обосновывается данный тезис им следующим образом:

«Политика общества жертвует индивидом для общего блага. Желательно, чтобы бремя для всех было равным, но ещё более желательно положить конец таким преступлениям, как грабёж и тяжкое убийство. Несомненно, истинно то, что существует множество ситуаций, в которых преступник не мог знать, что им нарушается право, но признать это как всеобщее извинение было бы поощрением незнания, в то время как законодатель решил заставить людей знать и подчиняться; справедливость же по отношению к индивиду обоснованно перевешивается более значимыми интересами на другой чаше весов».[651]651
  Ibid. Как судья, Оливер У. Холмс-мл. не менее строго придерживался максимы ignorantia juris (см., напр.: Ellis v. United States, 206 U.S. 246, 257 (1907) (довод, согласно которому «слово «намеренно» в статуте требует знания закона», безоснователен, поскольку «если человек намеренно действует определённым образом в определённых обстоятельствах, известных ему, и такое поведение запрещено законом при данных обстоятельствах, то он намеренно нарушает закон в том единственном смысле, в котором закон когда-либо рассматривал намерение»); «Он (обвиняемый. – Г.Е.) не намеревался нарушить закон, а только подойти так близко, как только он мог, к линии…, но если его поведение… пересекло линию, то факт, что он желал удержаться за ней, не поможет ему. Это означает только то, что он неправильно понял право», Horning v. District of Columbia, 254 U.S. 135, 137 (1920)).
  Холмовский взгляд поддержал в своё время один из крупнейших английских криминалистов Глэнвилл Л. Уильямс (см.: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 385–387).


[Закрыть]

В своей сущности изложенная точка зрения является отражением легальной философии либерального позитивизма, исповедовавшейся Оливером У. Холмсом-мл. Согласно последней, человек, не достигающий стандартов сообщества, может быть «принесён ему в жертву»,[652]652
  Cp.: «Они (т. e. стандарты права. – Г.Е.) не только внешние…, но они и всеобщего применения. Они не просто требуют, чтобы каждый человек достиг так близко, как он сможет, наилучшего поведения, возможного для него, – они требуют от него на его собственный риск достигнуть определённой высоты. Они не принимают во внимание неспособность человека, если недостаток не обозначен столь сильно, что подпадает под хорошо известные исключения, такие как несовершеннолетие или безумие. Они полагают, что каждый человек так же способен, как и любой другой, вести себя так, как они предписывают. Если они обрушиваются на какой-либо один класс тяжелее, чем на другой, это приходится на слабейших, и именно так происходит с теми, для которых угрозы права наиболее опасны, потому что они наиболее вероятно должны ошибаться в силу темперамента, незнания или глупости (курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Holmes, Jr, О.И/. The Common Law. Р. 50–51).


[Закрыть] а право, должное быть отделённым от морали, не зависит от моральных суждений индивидов о нём. При этом чтобы познать право, не просто необходимо, но и достаточно ознакомиться с его содержанием, а становление правопорядка, соответственно, зависит от правовой просвещённости населения. Как следствие, человек, ссылающийся на свою неосведомлённость, хотя и может быть морально непорицаем, не вправе, тем не менее, рассчитывать на какое-либо снисхождение со стороны общества.

Бесспорно изысканная теоретичность такого подхода и предопределила то обстоятельство, что он остался лишь теорией, несовместимой, кроме того, с краеугольным принципом современного цивилизованного сообщества, согласно которому «человек… существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли».[653]653
  Кант И. Основоположения метафизики нравов // Сочинения. В 8-^ми т. Том 4. М.: Чоро, 1994. С. 204.


[Закрыть] Да и вряд ли возможно рассматривать в качестве цели уголовного права в данном случае стимулирование знания о правовых предписаниях, поскольку это, в конечном счёте, подразумевало бы релевантность знания уголовного закона для целей наступления уголовной ответственности, т. е. противоречило бы исходному тезису о нерелевантности такого знания.[654]654
  ^{6 4} Ср. также: Hall J. General Principles… Р. 346–351; Kahan DM. Ignorance of Law is an Excuse – But Only for the Virtuous // Michigan Law Review. Ann Arbor (Mich.), 1997. Vol. 96, № 1. P. 127–130 et cet. Brett P. Op. cit. P. 195–196; Ryu P.K., Silving H. Op. cit. P. 433–434.


[Закрыть]

К двум изложенным теоретическим позициям тесно примыкает третья, в силу которой благосостояние общества требует надлежащего отправления правосудия; допущение же релевантности юридической ошибки сделало бы достижение такой цели невозможной задачей.[655]655
  См.: Wharton’s Criminal Law. P. 390–391; Perkins R.M. Criminal Law. P. 811–812; Burdick W.L. Op. cit. P. 235–236; Barnes H. Op. cit. P. 233–234.
  Ср.: «Норма основывается на публичной необходимости. Благосостояние общества, безопасность государства зависят от её применения. Если лицо, обвинённое в преступлении, могло бы спрятаться за щитом основания защиты, сводящегося к его неосведомлённости в праве, которое им нарушено, то результатом был бы иммунитет от наказания в большинстве ситуаций. Ни одна система уголовного правосудия не могла бы поддержать такой элемент в себе самой, не повредив своей деятельности. Процессуальное утверждение (о незнании права. – Г.Е.) делалось бы повсеместно и вело бы к бесконечным вопросам, не могущим найти своего разрешения», People v. O’Brien, 96 Cal. (24 Pomeroy) 171, 176 (1892); «Без неё (т. е. максимы ignorantia juris. – Г.Е.) суд был бы бессилен поддерживать сколь-нибудь эффективное и ценное применение уголовного кодекса», Commonwealth v. Jellico Coal Со., 96 Ky. (14 Hines) 373, (1895).
  Ср. также схожие английских суждения: Regina v. Barronet & Allain, Dears. 51, 169 Eng. Rep. 633, 636 (Q.B. 1852) (per Earle, J.) (признание релевантности юридической ошибки было бы весьма опасной практикой, поскольку «делом громадной важности является единообразное отправление правосудия»); Blackpool Corporation v. Locker, [1948] 1 K.B. 349, 361 (per Scott, L.J.) (максима ignorantia juris есть «работающая гипотеза, на которой покоится правление закона в британской демократии»),


[Закрыть] Собственно говоря, возражения, применимые и к остиновскому, и к холмсовскому построениям, приложимы и в данном случае, являющемся в какой-то мере объединением этих двух взглядов.

Наиболее же серьёзную разработку учение о нерелевантности error juris в новых условиях жизни общества получило у Джерома Холла. Согласно его точке зрения, максима ignorantia juris покоится на двух основаниях, в своём единстве «требуемых для поддержания правовой системы».[656]656
  Hall J. General Principles… Р. 357.


[Закрыть]

Первым из них является принцип законности, применение которого к учению о юридической ошибке таково. Если допустить релевантность даваемой человеком интерпретации права (ошибочно ли воспринимаемого либо же незнаемого в целом), то это «подразумевало бы, что значение права определяется не объективно, но тем, что индивид понимает под ним».[657]657
  Ibid. Р. 353.


[Закрыть] Однако «правовой порядок подразумевает отвержение такой возможности», противопоставляя «объективное – субъективному, судебный процесс – индивидуальному мнению, официальное – обывательскому и авторитетные суждениям о том, что есть право – неавторитетным».[658]658
  Ibid.


[Закрыть]

Вторым основанием, по мнению Джерома Холла, является то, что «нормы уголовного права включают и отражают определённые базисные моральные принципы» и «признать незнание права как основание защиты противоречило бы этим ценностям».[659]659
  Ibid.


[Закрыть] Далее он продолжает, обосновывая объективный подход к оценке преступного поведения:

«Суждения-ценности, заключённые в уголовном праве, подразумевают, что всякое поведение, которое попадает в его орбиту, как бы оно ни было мотивировано, является дурным.

… В сумме, mens rea включает скорее объективные, чем субъективные оценки; но постольку, поскольку нормальные лица в любой данной культуре имеют общие позиции по отношению к элементарным интересам, защищаемым уголовным правом, то справедлив вывод о том, что совершающий объективно дурной акт обычно знает о том, что его поведение является аморальным».[660]660
  Ibid. Р. 355, 357.


[Закрыть]

При всей внешней фундированности концепции, выдвинутой Джеромом Холлом, она едва ли разрешает все вопросы, связанные с максимой ignorantia juris.

Так, во втором основании, приводимом Джеромом Холлом, слишком большое значение придаётся объективной оценке отражённых в законодательстве базисных этических принципов, в то время как в праве (а в уголовном особенно) преимущественно должна оцениваться субъективная моральная составляющая содеянного. Поясняя эту мысль, можно сказать, что хотя вполне справедлива мысль Джерома Холла, по которой признание релевантности error juris означало бы противоречие воплощённым в праве объективным исходным этическим ценностям (в данном случае – тезису о моральной упречности преступления уголовного запрета), но справедлива она лишь в том случае, если считать такие ценности самодостаточным базисом для осуждения человека несмотря на то, что им морально невиновно были нарушены границы запрещённого. В конечном счёте, решение поставленного вопроса зависит от выбора основы уголовного наказания: если рассматривать объективные моральные ценности, заключённые в уголовном праве, как предопределяющие то, что любое поведение, противоречащее им, автоматически и неопровержимо становится преступным, т. е. судить человека с объективных позиций «установленных этических суждений сообщества»[661]661
  Ibid. Р. 355.


[Закрыть], тогда безусловная нерелевантность юридической ошибки очевидна. Если же рассматривать содеянное с субъективных позиций, тогда лишь знаемое и, следовательно, морально виновное преступление через объективные этические ценности оправдывает наказание индивида и с необходимостью предопределяет частичную релевантность error juris. И, как результат изложенного, сфера такой релевантности изначально и исходно ограничена ситуациями, в которых криминализировано поведение, являющееся морально безупречным вне аспекта его запрещённости уголовным законом, поскольку лишь здесь объективные этические ценности, заключённые в последнем, могут разойтись с субъективными представлениями о правом и неправом. В конечном счёте, к этому приходит и Джером Холл, допускающий de facto релевантность юридической ошибки в приложении к незначительным преступлениям, где, по его мнению, знание о запрещённости поведения является сущностным условием аморальности последнего и, как следствие, не только подлежащим доказыванию элементом преступления, но и «единственным рациональным базисом для уголовной ответственности в таких ситуациях»[662]662
  Ibid. Р. 374; ср. также: Ibid. Р. 372–376.


[Закрыть].

Что же касается первого обоснования, предложенного Джеромом Холлом, то объективное содержание права как отделённой от человека реальности ничуть не пострадает, если признать в некоей ситуации юридическую значимость за субъективным пониманием закона. Иными словами, содержание права в его объективности останется неизменным, воплощённым в законодательном тексте и массиве судебных решений, поскольку индивидуально неверное восприятие, признанное юридически значимым, а priori неспособно изменить закон. Как справедливо отмечает в этой связи Джордж П. Флетчер, «неправдоподобно рассматривать извинительную невиновную ошибку относительно нормы как замещающую норму саму по себе». [663]663
  Fletcher G.P. Paradoxes in Legal Thought // Columbia Law Review. N.Y., 1985. Vol. 85, № 6. P. 1271.


[Закрыть]

Исследовав доктринальные обоснования, данные максиме ignorantia juris в конце XIX – первой половине XX вв., нельзя не отметить следующего. В приведённых позициях отражается попытка защитить нерелевантность юридической ошибки на ином базисе, нежели чем презумпция всеобщего знания уголовного законодательства, чья практическая природа как tour de force не могла восполнить её теоретической неудовлетворительности. Они, далее, тоже носят доктринально дискуссионный характер. Бесспорно, критику изложенных взглядов можно, в свою очередь, также подвергнуть придирчивому анализу, отстаивая максиму ignorantia juris в абсолютном виде. Однако при всём при том нельзя игнорировать тот факт, что в первой половине XX в. как следствие изменений в уголовном праве непреложность максимы ignorantia juris была поставлена на практике под сомнение с допущением в ряде случаев релевантности юридической ошибки, и правильное понимание таких исключительных ситуаций отображает концепцию mentes reae в некоторых её немаловажных аспектах.

Однако до обращения непосредственно к данным казусам, оговоримся о следующем. Понятие «юридической ошибки» потенциально включает в себя множество ситуаций, различающихся между собой. Прежде всего, это связано с разграничением error juris на незнание о праве и на собственно юридическую ошибку или ошибку в праве (связанную с неверной интерпретацией закона). Далее, в структуре ошибки в праве также можно выделить несколько групп случаев: во-первых, лицо могло само неправильно интерпретировать закон; во-вторых, оно могло прибегнуть к помощи юриста, чей совет о непреступности поведения оказался неверным; и, в-третьих, оно могло при выборе варианта своих действий основываться на ранее вынесенном судебном решении, которое впоследствии, при разрешении уже его дела, признаётся ошибочным, так что поведение, ранее не являвшееся уголовно наказуемым, становится таковым.

Рассматривая уже с точки зрения предложенного деления практику применения максимы ignorantia juris в конце XIX– первой половине XX вв., можно отметить следующее.

Незнание о существовании уголовного закона, запрещающего конкретное поведение, должно бы, на первый взгляд, являть собой классический образец нерелевантности юридической ошибки.

Тем не менее, в 1930-х гг. Верховный Суд Соединённых Штатов счел возможным применить в таком случае иной подход[664]664
  См.: United States v. Murdock, 290 U.S. 389 (1933).


[Закрыть]. Рассматривая дело Г. Мёдэка, осуждённого за непредставление информации о налоговых вычетах, суд столкнулся с ситуацией, в которой обвиняемый утверждал, что он добросовестно не знал о своей указанной обязанности, считая предоставление информации равнозначным подвержению себя риску самообвинения, привилегия от коего гарантирована V поправкой к Конституции Соединённых Штатов. [665]665
  См.: Ibid, at p. 391.


[Закрыть]

Основываясь на обстоятельствах дела, Верховный Суд решил, что, принимая во внимание, во-первых, истолкование термина «преднамеренно» (willfully) в тексте закона как обозначающего совершение деяния с «плохой целью», «нечестно» либо же с «дурным намерением»[666]666
  Ibid, at р. 394, 398.


[Закрыть], а также, во-вторых, усложненность налогового законодательства,[667]667
  См.: Ibid, at р. 396.


[Закрыть] невозможно допустить, «чтобы лицо, bona fide неправильно понимающее свою ответственность за неуплату налогов, bona fide неправильно понимающее свою обязанность подавать налоговую декларацию или bona fide неправильно воспринимающее истинность фактов, сообщаемых им, становилось преступником в силу простого отсутствия у него соответствия предписанному стандарту поведения».[668]668
  Ibid.


[Закрыть] Тем самым было положено начало так называемому «налоговому» изъятию из максимы ignorantia juris, в силу которому для осуждения лица за то или иное преступление из налоговой области, обвинение должно доказать, что обвиняемый знал об уголовной наказуемости конкретных своих действии[669]669
  См. подр.: Yochum M.D. Op. cit. Р. 640–650; Travers M.L. Mistake of Law in Mala Prohibita Crimes // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1995. Vol. 62, № 3. P. 1303–1305.


[Закрыть]. Как можно заметить, в основу решения суда подразумеваемо заложен тезис о моральной неупречности лица, совершающего без «дурного намерения» очевидно морально нейтральный поступок (в данном случае – отказывающегося раскрыть информацию из страха перед самообвинением) в отсутствие знания о его запрещенности уголовным законом[670]670
  Схожие принципы легли в основу ряда решений судов штатов, посвящённых релевантности юридической ошибки в сфере предпринимательской деятельности (так, см., напр.: Commonwealth v. Benesch, 290 Mass. 125 (1935) (на основе ряда прецедентов судов иных штатов можно утверждать, что в преступлении malum prohibitum от обвинения требуется доказать знание о неправомерном характере действий или, иначе, знание о существовании права и намерение его нарушить; соответственно, отсутствие знания о нелегальном характере действий в области выпуска ценных бумаг исключает уголовную ответственность)).


[Закрыть].

В 1957 г. Верховному Суду представилась иная возможность подтвердить (правда, obiter dictum) тезис о моральной неупречности обвиняемого в незнании им права как основания к его оправданию.[671]671
  См.: Lambert v. California, 355 U.S. 225 (1957), откоммент. в: Mueller G.O.W. Op. cit. P. 90.


[Закрыть] Согласно лос-анджелескому муниципальному кодексу, любое осуждённое за совершение фелонии лицо, прибывающее или находящееся в Лос-Анджелесе и остающееся в нём на срок более пяти дней, обязано зарегистрироваться в полиции. Апеллянт по делу подпала под действие данной нормы и была осуждена за отсутствие регистрации, не имея при этом «реального знания о требовании» зарегистрироваться.[672]672
  Lambert v. California, 355 U.S. 225, 227 (1957).


[Закрыть] Рассматривая дело, Верховный Суд счёл, что конституционная оговорка о надлежащей правовой процедуре ограничивает в определённой мере действие максимы ignorantia juris, требуя осведомлённости о правовом запрете перед применением уголовно-правовых санкций за его нарушение, выразившееся в бездействии.[673]673
  Cp.: «Осведомлённость требуется в мириадах ситуаций, где можно претерпеть наказание или конфискацию за простое пренебрежение действием», Ibid, at
  р. 228.


[Закрыть] Как следствие, невиновное незнание об обязанности зарегистрироваться, по мнению суда, исключает возможность обвинительного приговора, поскольку «перед осуждением необходимо установить реальное знание об обязанности зарегистрироваться или доказать возможность такого знания и последующее пренебрежение подчиниться».[674]674
  Ibid, at р. 229. Таким образом, в основу решения было положено два довода: во-первых, требование известности правового запрета и, во-вторых, недопустимость в случае с бездействием строгой ответственности.


[Закрыть] И хотя это решение подверглось серьёзной критике,[675]675
  Так, судьи, оставшиеся при особом мнении в вынесении данного решения, сочли, что оно, слишком схематично обращаясь с проблемой ответственности за бездействие, тем самым ставит под сомнение громадный массив аналогичного законодательства, и выразили в итоге свою надежду на то, что решение «окажется единичным отклонением от весомой линии прецедентов – брошенным командой судном на водах права», Ibid, at р. 232 (Frankfurter, J., diss. op.).
  Дальнейшее подтвердило правоту такой точки зрения в частности, хотя и не в целом: несмотря на то, что тезисы решения по делу Ламберта ныне пришли в забвение (так, см., напр.: Texaco, Inc. v. Short, 454 U.S. 516, 537–538 n. 33 (1982) (время показало правоту судьи Ф. Франкфуртера в его «красочном предсказании»)), сам по себе принцип недопустимости наказания морально невиновных лиц за нарушение неизвестного им правового запрета не только сохранился, но и укрепился на практике.


[Закрыть] в нём, как представляется, можно увидеть дальнейшее утверждение тезиса о том, что морально невиновные лица не могут наказываться за нарушение закона, который им неизвестен.

Схожее представление о моральной неупречности легло в основу целого ряда решений судов различных штатов в области собственно юридической ошибки, хотя они и носят скорее характер исключительных изъятий, чем установившегося правила.

К примеру, относительно совета юриста в судебной практике первой половины XX в. проявились совершенно разные, диаметрально противоположные подходы.[676]676
  В историческом аспекте см. подр.: Parry J.T. Culpability, Mistake, and Official Interpretations of Law // American Journal of Criminal Law. Austin (Tex.), 1997. Vol. 25, № 1. P. 5–13.


[Закрыть] Так, наряду с признанием нерелевантной юридической ошибкой оказавшегося неверным разъяснения о законности действий, исходящего от официального чиновника, ответственного за правоприменение,[677]677
  См., напр.: Needham v. State, 55 Okla. Crim. 430, 434 (1934) («обвиняемый не может доказывать в качестве основания защиты, что он действовал по совету адвоката (в данном случае атторнея округа. – Г.Е.) при совершении вменяемого ему деяния, поскольку если бы таков был закон, это поместило бы совет адвоката выше самого закона»); Hopkins v. State, 193 Md. 489, 498–499 (1950) («совет, данный публичным должностным лицом, даже атторнеем штата, согласно которому предполагаемое деяние не явится преступным, не извинит правонарушителя, если, как вопрос права, совершённое деяние всё-таки образует нарушение закона», поскольку «если бы обвиняемый мог освободиться от наказания за преступление в силу совета адвоката, таковой совет стал бы выше закона»; «другими словами, лицо, которое совершает деяние, которое закон объявляет преступным, не может быть освобождено от наказания в силу той теории, что оно неправильно истолковало или неправильно применило закон»),
  А fortiori, нерелевантность юридической ошибки в ситуации с советом, исходящим от официального лица, не ответственного за правоприменение, либо частного поверенного, также признаётся судами в рассматриваемое время (см., напр.: Jones v. State, 32 Тех. Cr. App. 533, 534 (1894) (незнание об уголовной наказуемости открытия салуна в день выборов, хотя бы и после окончания голосования, не является релевантной юридической ошибкой, даже если совет о законности именно таких действий был дан мэром); State v. Downs, 116 N.C. (5 Gray) 1064, 1066 (1895) («если незнание адвоката извиняло бы нарушения уголовного закона, то более невежественный адвокат смог бы во многих случаях стать более высокооплачиваемым и востребуемым, чем того заслуживал бы его совет»); Hunter v. State, 158 Tenn. (5 Smith Tenn.) 63, 6970 (1928) («совет адвоката не образует для лица извинения за нарушение закона, и на него нельзя полагаться как на основание защиты от уголовного обвинения», поскольку это «породило бы бедственные результаты, открыв лазейку для бегства от обвинения для склонных к преступлениям через дверь, удерживаемую приоткрытой необразованными, пристрастными или подкупаемыми адвокатами»)).


[Закрыть] в иной ситуации такая уверенность лица в правомерности поступка, основанная на совете, данном аналогичным по своему характеру источником и даже скорее частным по статусу поверенным, допускается в качестве извинительной юридической ошибки.[678]678
  См., напр.: State v. Pearson, 97 N.C. (6 Davidson) 434 (1887) (местные власти, разрешившие помилованному осуждённому проголосовать, как он, добросовестно полагаясь на их совет, и сделал, не могут впоследствии преследовать его за незаконное голосование); People v. Ferguson, 134 Cal. App. 41, 52–53 (1933) (совет о законности действий по выпуску ценных бумаг без разрешения, данный лицензирующим органом, компетентным давать соответствующее разрешение, является релевантной юридической ошибкой в силу усложнённости текста закона, бремя истолкования которого практически полностью лежит на указанном органе); People v. Settles, 29 Cal. App. 2d Supp. 781, 785 (1938) (может быть релевантной лишь такая юридическая ошибка, которая сводится к истолкованию права, данному лицом, «прямо обязанным применять закон»). Что касается предпоследнего дела, то ранее ошибка в аналогичной ситуации в другом штате была сочтена нерелевантной (см.: State v. Foster, 22 R.l. (3 Stiness) 163 (1900)).


[Закрыть]

В противоположность этим случаям собственная вера в правомерность действий вопреки запрещающему их закону, основанная либо на его личном истолковании, либо на религиозной вере, в рассматриваемое время всегда единообразно расценивается как нерелевантная юридическая ошибка, поскольку вряд ли позволяет говорить о моральной неупречности деяния.[679]679
  См., напр.: Hunter v. State, 158 Tenn. (5 Smith Tenn.) 63 (1928) (собственная вера в неконституционность закона не является релевантной юридической ошибкой).


[Закрыть]

Пожалуй, наиболее определённо в первой половине XX в. сформировывается позиция, по которой должна считаться релевантной юридическая ошибка, вызванная изменениями в судебной практике.[680]680
  Данное ограничение максимы ignorantia juris прослеживается к концу XVIII в., когда в одном из английских прецедентов было сформулировано, что «было бы жестоко по отношению не только к обвиняемому, но также и к тем, кто очутится в схожей с ним ситуации, если бы мы сейчас должны были наказать его за совершение деяния, о котором настоящий суд публично объявил множество лет тому назад, что оно может учиняться безнаказанно, и которое множество лиц учиняли еженедельно все эти годы», Rex V. Younger, 5 T.R. 449, 450, 101 Eng. Rep. 253, 254 (K.B. 1793) (per Lord Kenyon, C.J.).


[Закрыть] Согласно ей, действия, которые на момент их совершения не считались преступными либо в силу ранее вынесенного решения о неконституционности наказывающего их закона, либо в силу определённого истолкования последнего, не могут рассматриваться как уголовно-наказуемые, даже если впоследствии такое ранее вынесенное судебное решение оказывается пересмотренным так, что соответствующее поведение уже попадает в орбиту уголовного права.[681]681
  См., напр.: State v. O’Neil, 147 Iowa 513 (1910) (юридическая ошибка является релевантной, если действующий основывался на судебном решении, которым конкретный закон признан неконституционным, хотя бы это решение и было впоследствии пересмотрено с восстановлением конституционности закона).
  Определённые сомнения в практике рассматриваемого времени вызывают лишь случаи, когда обвиняемый руководствуется в своём поведении решениями судов промежуточных уровней судебной системы: здесь встречаются прецеденты как pro (см., напр.: State ex rel. Williams v. Whitman, 116 Fla. 196 (1934) (является релевантной юридическая ошибка, заключающаяся в базировании поведения на решении нижестоящего суда, которое впоследствии отменено вышестоящим судом)), так и contra релевантности юридической ошибки (см., напр.: State v. Striggles, 202 Iowa 1318 (1926) (ссылка на постановление муниципального суда, согласно которому установленное обвиняемым в магазине устройство не является игровым автоматом, постановка коих в общественных местах уголовно наказуема, не является релевантной error juris, поскольку обоснованно обвиняемый мог полагаться лишь на решение Верховного Суда штата)).


[Закрыть]

Исходным обоснованием к этой практике мог бы также послужить тезис о моральной неупречности поступка в момент его совершения.

Подводя итог изложенному, допустимо сказать, что максима ignorant ia juris в первой половине XX в. подверглась ряду ограничений-изъятий. В их свете, как представляется, отображается не только истинное её обоснование, но и надлежащая, должная сфера применения.

Сформулировать такое обоснование можно, прибегнув к социально-этической концептуальной характеристике mens rea, по-иному звучащей в аспекте юридической ошибки по сравнению с предшествующей эпохой. В её контексте базис максимы ignorantia juris видится следующим.

По общему правилу, преступление есть априорно морально упречное деяние, так что знанием или незнанием уголовного закона ничто не добавляется к этой оценке. Однако в ряде исключительных случаев преступным по воле законодателя становится поведение, которое изначально морально порицаемым не является, и вся моральная упречность настроя ума деятеля создаётся здесь лишь вследствие сознательного нарушения известного ему реально существующего в момент действия правового запрета. Применение максимы ignorantia juris во всей её абсолютности к таким преступлениям означало бы время от времени наказание морально неупречных индивидов, приложивших надлежащие усилия к уяснению содержания правовых предписаний. Как следствие, её действие в этих случаях ограничивается (или даже элиминируется) либо требованием установить знание лицом правового запрета перед применением к нему уголовно-правовых санкций, либо констатацией обоснованности и вытекающей из неё моральной непорицаемости заблуждения относительно значения права.

Что же касается презумпции всеобщего знания уголовного законодательства, то с изменением концептуальных основ и направленности уголовного права она как формально-юридическое обоснование максимы ignorantia juris не может быть сочтена универсально применимой и должна быть ограничена в сфере своего действия лишь преступлениями, являющимися в их основе априорно морально упречными деяниями.

В приведённом обосновании как нельзя рельефнее отражается исходная весомость моральной упречности как социально-этической сущности mens rea для всего уголовного права: будучи «оттеснена» в общей теории mens rea на второй план ставшими доминирующими понятийными конструкциями субъективной составляющей преступления, она, тем не менее, сохранила основополагающее значение для решения в случае совершения очевидно намеренного со строго психологических позиций поступка вопроса о наличии mens rea в преломлении проблемы юридической ошибки.

При этом следует подчеркнуть, что изложенное теоретическое обоснование максимы ignorantia juris навряд ли допустимо рассматривать как отразившееся в последовательном ограничении сферы её применения лишь изначально морально упречными деяниями. Скорее, для учения о юридической ошибке в конце XIX – первой половине XX вв. характерны осторожные, время от времени предпринимавшиеся и несистематические попытки выработать новый подход в изменившейся уголовно-правовой материи. Доктринальную рационализацию, данную этим шагам, следует считать скорее предвосхищением являющейся делом будущего дальнейшей разработки учения о юридической ошибке в М.Р.С. и являющегося делом ещё более отдалённого будущего практического сдвига от общего тезиса о нерелевантности error juris к более выверенному, согласованному с теорией mens rea подходу.