332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Газета День Литературы » Газета День Литературы # 149 (2009 1) » Текст книги (страница 6)
Газета День Литературы # 149 (2009 1)
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:25

Текст книги "Газета День Литературы # 149 (2009 1)"


Автор книги: Газета День Литературы




Жанр:

   

Публицистика



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

НАШИ КНИГИ


П.П. Супруненко. Жизнь под вопросом. Мемуары. М., изд-во «Травант». 2008.

Возможно, название книги Павла Супруненко не совсем удачно. Жизнь под вопросами могла быть у Павла Павловича, когда он делал свои дневниковые записи, систематизировал их, осмысливал – как это он умудрился прожить такую насыщенную жизнь, вместившую в себя так много настолько значимого не только для одного человека, но и в масштабах всей страны.

Теперь же, когда книга вышла к мыслящему читателю, ей более подошло бы фундаментальное название. Что-то типа «История становления человека советско-российского».

В чём основная ценность этой книги? Да в том, что она нацелена в будущее. Это сегодня, пока автор находится в добром здравии, пока ещё в стране у нас проживает не одна тысяча таких вот живых и относительно здоровых свидетелей становления нашего государства – да и не просто свидетелей, а активных его строителей, – мы можем ещё с некоторой вальяжностью листать страницы этой книги. Отыскивая в ней эпизоды по своему вкусу: хорошо известные, мало известные и совсем незнакомые. Но пройдёт несколько десятков лет – и ценность этой книги станут определять совсем не специалисты по антиквариату, а серьёзные исследователи истории современной России. Пусть значимость этой книги не уровня «Истории государства российского» Карамзина, но для исследователей нашей эпохи книга будет ценным подспорьем, ничуть не меньшим, чем для эпохи исследования Руси Карамзиным.

Своеобразен язык автора, его стиль подачи текста. На первый взгляд не хватает литературной обработки, «красивостей». Но эта «корявость» – не корявость ли самой жизни?

Эпизод за эпизодом вчитываясь в жизнь обыкновенного советского приднепровского паренька, ставшего в 17 лет (!) и героем Великой Отечественной, и журналистом популярнейшей московской газеты, и диссидентом, и... – невозможно эти этапы вместить в одну фразу – вдруг ловишь себя на мысли, что читаешь не дневниковые записи, а смотришь кадры документального кино. Именно отсутствие в тексте неизбежных литературных прилизываний, когда хочется выразиться красивее, даже в ущерб точности и правдивости описания, позволило идеально передать не только атмосферу того времени, но и сохранить для потомков документальную точность происходящего. Этот сочный язык народа, прямые и простодушные высказывания автора и героев его эпизодов, оценка происходящего без оглядки на «как бы чего не вышло» – как археологический культурный слой: фальши быть не может просто по определению. И вот он, срез: и 30-х годов, и военного лихолетья, и «развитого социализма» – он весь на виду. Не в «киношном», цветном изображении, а в истинном виде, с натуральной достоверностью.


Анатолий Антонов. «Шлюха милосердия» и другие рассказы, новеллы и очерки".

На обложку вынесено название одного из рассказов, действие в котором происходит в военном госпитале близ Чечни. Ситуация, возникшая в этом госпитале с совсем молодыми людьми, в какой-то степени необычна, но и в то же время стара как мир: осознанное пожертвование собственной судьбой, фактически – даже жизнью, ради спасения других. Правда, на этот раз настолько в нестандартной форме, что вызывает резонные сомнения в целесообразности.

И в других рассказах и новеллах гов

орится о любви, о чести и долге, а в общем – о жизни. Причём, возраст героев в произведениях колеблется от 5 до 86 лет, и этим автор утверждает, что человек интересен всегда, на любом этапе своей сознательной жизни.

Очерки – наиболее интригующая часть книги.

«Разговор со специалистом о „Курске“, Балтике, об экологии и о себе» – исследование истинной причины гибели подводной лодки, история о подковёрных интригах в высших эшелонах власти!

«Милует царь, да не милует псарь». В зонах, лагерях и тюрьмах России отбывает срок одна сто сорок вторая часть населения страны (по последним данным, нас 142 миллиона). Президентское помилование осуждённых – нужно ли оно вообще? А если «да» и даже необходимо, применяется ли в нужной мере и что мешает этому? Автором проведено самое подробное исследование этого вопроса.

«Неуловимые Джо обличают Калашникова». Помните заключительную фразу этого анекдота? – «Да кому он нужен!» Вот и автор говорит: «Собака лает, караван идёт». И что из того, что злопыхателей в эпоху перестройки развелось на целую стаю собак? Пусть себе – «обличают», на то они и «неуловимые»…

Татьяна РЕБРОВА БЕГЕМОТ


КРЕСТИКИ-НОЛИКИ

Кабы только не этот мой девичий стыд,

что иного словца мне сказать не велит…

Алексей К.Толстой


Тут ни свет и ни заря...

Лишь надежда, как лучина.

Какова её причина?

Без причины. Почём зря!


За личиною личина,

Как семь шкур, как семь небес...

А тебе что надо, бес?

Мало порванной штанины,

Мало выжженной щетины

На хвосте? Вали, пока

Жив, помятые бока.


Я такого штукаря,

Фокусника, чудодея

Знаю – не тебе чета.

Убирайся. Начерта,

Бездарь, мне твоя идея!


Ты лишь пена, дурачина,

В пиве цвета янтаря.

Кто бликует в нём? – Ни чина

И ни званья, миг зачина

Без поруки, так – овчина

Космоса. А в ней дивчина, –

Расфранчённая пучина...

Расфуфыренная фря.


... А надежда, как лучина,

Какова её причина?

Без причины. Почём зря.


ЗЕМЛЯНЕ

Что!.. Не нашатались по истории,

Как по Гревской площади? Немой

Али мёртвый? Пьян ты, Ирод мой.

Ну и чьею кровью? Лепрозории,

А не души. Деспоты! Чумой

За версту разит. Компьютер, моратории...

Смех и грех. А ну-ка все домой!

Вон комета – царский шлейф с каймой –

Уж грозит с чужой нам территории.


НООСФЕРА АЗБУК

И букли мой почерк, и профиль – лубок

Сиротской любви Пиросмани, камея

От Буонаротти... И в родинках бок,

Изогнутый в пляске меж пушкинских строк,

Фантомная боль – Саломея!


ФОРС-МАЖОР

С финифтью пробки и гранёным

Бочком изящный монастырь.

Его флакон, как нашатырь,

Подносят женщинам влюблённым.

Ах! Александр Второй и Третий,

И Николай, но не Второй,

А Первый – аромат империи

Прелестен в локонах Фортуны.


Ещё подвластны, как подлунны,

Губернии, и не причёсаны

Красавицы тифозной вшой,

И Зимний смотрит, как большой,

Без гувернантки, в омут Невский,

И не убит поручик Ржевский,

А пьян, и матушка Россия

Смакует новый анекдот...


А дальше шок и амнезия

Исходной точки – Идиот.

– Неужто тот, из Достоевского?

– Окститесь! Мы в конце романа,

Где родинки царевен в лёт!

В упор бьют ночи напролёт,

Как лебедей, взлетевших с Невского...

– Молчи! Тем более, он... Тот.


МИРАЖ

В биноклях провиденья даль

Заворожила Божье око.

В один и тот же миг одно

И то же близко и далёко.

Одно и то же нереально

И вероятно изначально,

Фатально, чудно и чудно,

Как и в колоде звёзд, что Лирой

Двусмысленно назвал... да вынь

На струнных стих, СМАНИпулируй

Червонно и не отодвинь,

Ругнув открыткой от да Винчи

Мой нелиняющий кумач

Ланит в столетьях, – лги, но мило.

Всё будет у Тебя, как было,

А нас как не было... Не плачь!


ПАРАДОКСЫ

Есть минуты, когда люди

любят преступление.

Ф.Достоевский


Играю в мюзиклах Небесных Сфер,

И судеб меж брожу, как меж игорными

Притонами иль зонами оффшорными

С их мироточием афер.

Сама с собой и белыми, и чёрными

Играю я: то Бог, то Люцифер.

Шах из арапов матом кроет, косит

Пехоту пулемёт. Как снайпер, чёрный маг

По ферзю бьёт. Их бенефис. Аншлаг.

И хаос, как анархия, возносит

В далёком Космосе махновский чёрный флаг.


И вновь реванш: и чёрный конь вдруг сбросит

На пики императора, и благ

Ты, Господи! Но в царство не от мира

Сего Ты возвращаешься, и шаг

Чеканят пешки – жители эфира.

Уходит победитель, сир и наг.

Планета обанкротилась и сира,

И реет флаг позора – белый флаг.


Здесь и сейчас, нигде и всюду, где

Вином на свадьбах льётся из баклаг

И в рубище блуждает по воде?


ДЕТКА

Словно коленца у соловья,

Да, повторяюсь, – и шёпот, и цокнуло...

Но! Получается трель, чтобы ёкнуло

Сердце Создателя. Жалуюсь я.


Знак зодиака – только малёк.

Ты без его икры и молок

Эрою Рыб накормил, а итог?

чёрт, как в картишки, выиграть смог

И в христианство сыграв, поэтому

чёрт откупится, пьян и сыт,

чёрт откупится, а простит

Сын со креста Всепетому.


КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ

Сумасшедший и нищий,

В джинном сером пальто,

На родном пепелище

Я никто и ничто.

Юрий Гусинский


И даже напоследок бережно –

Не дай Бог, треснет, – рукавом

Над вечностью, как надо рвом,

Где перстнем стукнув о затвор,

Курок истории нажали,

Он даль туманную протёр, –

И у меня сверкнул узор

В тот миг на шали.

На красно-бело-голубой...


И вслед за собственной судьбой

И наши судьбы, как мосты,

Сжигала Родина несметно...

И жаловала всем посмертно

Погостов и церквей России

Георгиевские кресты.


МУШКА

Глаз не отвесть. Как имя той звезды?

У неба кофточка с открытыми плечами.

Всё просвистав, хоть вальс-то насвисти.

И слёз мне от звезды не отвести.

Да, тех... целованных, но в бытность их... очами.

Кто? произнёс. Кто смел! сказать: прости.


БЕГЕМОТ

(История как она есть)

Кто сей, омрачающий Провидение

словами без смысла?..

Вот бегемот, которого я создал.

...Клади на него руку твою

и помни о борьбе: вперёд не будешь.

Книга Иова, гл. 46-41.


Я впала в детство Слова Божьего,

Меня обидеть легче нет.

Не сплю от прикуса бульдожьего

Не так сошедшихся планет.


Бог бегемоту разрешил

Открыть, что иррационален,

Хотя тот не имел развалин

Судьбы и даже не грешил.

Поэтому и разрешил?!


Но я при встрече с бегемотом

Страшилою и обормотом

Не назову его. А он?

А вдруг он смотрит вещий сон,

Как я, спасая шкуру с Лотом,

Не стала солью всех времён,

Причём пучину их я лотом

Слов не измерила, а мотом

Тех слов была, и рявкнет: вон!


ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ

Белый храм в озерке,

Как на зеркальце пар от дыхания...

Значит, мы живы.

Т.Реброва, 1980 год


Ну негодяй он из непревзойдённых!

И что с того? Сегодня время оных.

Он выживет, а вот его потомка

Девятый вал наркотиков, спиртного

Накроет, смоют кокаин и бренди

Публичную, как девка, личность, денди,

Вернее, жертву модного портного.

Бес-хакер взламывает код

Не банковский, а кровный! Генетический.

Так что рога, что целили в народ,

Об крест и обломал телец языческий.


БЕЗ ГАРАНТИЙНОГО СРОКА

Вновь от лубка до символики

Катится Шар Земной.

В вечные крестики-нолики

Время сыграло со мной.


Хватит же! Не предсказывай

Новой эпохи блиц-

криг.

Прошлое – не одноразовый,

Не… обеззараженный шприц.


СМЕСЬ ФРАНЦУЗСКОГО С НИЖЕГОРОДСКИМ

Да что в конце концов мерзей

Бездарных мужиков! Жалею их коней,

Их королев – о, кружева ферзей

Поверх кольчуг! Но бунт поднимут пешки...

И голова мадам Ламбаль

На пике, и в дерьме Версаль,

И на Фортуне ценник решки.


ЭВРИКА!

Ходики эпохи.Но «ку-ку»

Дьявол,

как и Бог,

лишь дураку,

А не хитроумному позволит.

Ну перехитрит, как пересолит?

Чёрт же с Богом на своём веку

Не один пуд соли вместе съели.

Как же мы им всё же надоели!


– Эй! О печь мозоли на боку

Не натёр? На бис идут Емели.


Только... что не лыко, всё в строку,

Механизм цветастой карусели

Перегрелся. Космос начеку.

Владимир БЕРЯЗЕВ БАЛЛАДА О МОЛОДОМ ГЕНЕРАЛЕ


I.

Есть за МКАДом лесные угодья,

Там живёт молодой генерал.

У его высокоблагородья

Я намедни слегка перебрал.


Было скромно: селёдка и грузди,

Два графина, брусники бадья,

Сам хозяин – с улыбкою грусти–

И жена генерала, и я.


Всё расписано в русском застолье:

Тосты, здравицы, смех и печаль,

И, конечно, одна из историй,

За которую жизни не жаль.


Ах, Балканы, седые Балканы!

Где от века – война да война…

– Что ж, по новой наполним стаканы.

За тебя, дорогая жена!


II.

Я командовал тем батальоном,

Что пустился в рисковый бросок,

Тем, что назло брюссельским воронам

Югославию пересёк.


Боевые машины десанта,

Русский флаг и братва на броне!

А под кителем – грудь полосата,

Алягер, мы опять на войне!


Нас встречали вином и цветами,

Нам кричали: – Россия, виват!..

А девойки славянские сами

Были, словно победный парад.


Через горы, цветущие горы,

Где шпалеры лозы золотой,

Где монахов келейные норы

И сокровища веры святой,

Мы промчались под песни и марши

Полем Косова. И за бугром,

Возле Приштины воинство наше

Лихо заняло аэродром.


Нас в Афгане не худо учили

Слышать запах врага за версту,

Зря пендосы ногами сучили

И кричали: – Ату, их, ату!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Трус не знает ни рода, ни веры…

Затворили для нас небеса

И болгары, и румы, и венгры.

А борта всё ждала полоса.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Там, где Принципы пулей чреваты,

Глухо ждать милосердья с высот.

Там, где ангелы подслеповаты,

Вряд ли снова Россия спасёт.


III.

Дух предательства стелется низко,

Отравляя угаром сердца,

Словно русская Кэт-пианистка,

Мы в плену, но стоим до конца.


Обложили – французы, датчане,

Мерикосы – как бройлеры в ряд,

И себе на уме – англичане

Окружают российский отряд.


И не вырвешься, и не поспоришь…

Лишь албанцы мышкуют своё:

Им КейФОР и помога, и кореш,

И живого товара сбытьё.


Где взорвать, где поджечь или выкрасть,

Где продать человека за грош…

По-холопьи – во взрослые игры –

И для Запада будешь хорош!


Наркотрафик – весёлое дело!

Сбыт оружия – тоже бабло…

Хашим Тачи! ты – Нельсон Мандела!

Как же с родиной вам повезло!


IV.

Нас мытарили год или боле,

Как умеет лишь еврокагал,

Эту песнь униженья и боли

И Шекспир никогда не слагал.


Никого мы, брат, не защитили,

Не спасли ни ребёнка, ни мать,

И ни храм, ни плиту на могиле

Мы взорвать не смогли помешать.


А погосты росли и гремели

Взрывы чаще, чем грозы в горах.

Воевать мы, конечно, умели,

Только где он – неведомый враг?


Тот ли мальчик в рямках и заплатах

Из семьи о двенадцати душ,

Что готов за ничтожную плату

Верить в самую чёрную чушь.


Та ли девочка, ангел окраин,

Что пластид волокла в рюкзаке

И расплакалась в нашей охране,

Зажимая два бакса в руке.


Эти пыльные сёла албанцев,

Этот мусорный ветер и стыд!..

Нищету, что готова взорваться,

Нам Господь никогда не простит.


V.

Джентльмены галанта и лоска,

Что стоят у беды за спиной,

Отольётся вам девичья слёзка,

Детский страх и торговля войной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я жену потерял в Кандагаре,

Когда миной накрыло санчасть.

С той поры только в пьяном угаре

Мог на ласки девчат отвечать.


А увидел Айни в окруженье

Своих скалоподобных бойцов

И забыл о войне, о служенье

И о прошлом, в конце-то концов!


Как рыдала она, как хотела

Умереть, мусульманка Айни,

И тряслась, и глазами блестела,

Как боялась отца и родни.


Мы в рюкзак ей продукты набили,

Я в конвой отрядил четверых,

И когда они в хату ступили,

У семьи переклинило дых –


Каждый был чуть поменьше медведя

И с базукою наперевес.

Я просил передать: вы в ответе

За девчонку – братья и отец.


Если с нею беда приключится,

Не сойдёт вам пластид задарма,

Если вздумает кто сволочиться –

Всем мужчинам кердык и тюрьма.


И смутились они, и поникли,

А старик всё аяты читал,

И склонялся в любви и молитве

В пояс русских солдат – аксакал...


VI.

А в Генштабе решили: не худо

Чужедальний поход завершить,

Потому – если ты не Иуда,

Неча вместе с иудами жить.


Нам три месяца дали на сборы,

Чтоб следы замести и забыть.

Ой, вы горы, скалистые горы!

Как же вас не хвалить, не любить?!


Ой, вы горы, скалистые горы,

Где шпалеры лозы золотой!

Где за божьего сада просторы

Мир готов заплатить кровь-рудой.

Адриатики синяя бездна

И зелёные стены долин!..

И пока никому не известна

Оконцовка новейших былин.


Что там будет – позор или слава?

Кто напишет поэму про нас?

Прощевай же, Европа-шалава,

Так похожая здесь на Кавказ!


Нет, не поздно, родимые други,

Изваять золотую скрижаль,

Ту, где память любви и поруки,

За которую жизни не жаль…


VII.

А в итоге? Что было в итоге

Знает только сверчок-домосед.

Истекали балканские сроки,

И пора было топать отсед.


Но случились мои именины

И тайком забродил батальон,

Как умеют армейцы-мужчины –

Заговорщики с давних времён.


Перед штабом все роты построив,

Под оркестра удар духовой,

На крыльцо меня вызвали трое,

Образуя почётный конвой.


И в громовом «Ура!» коридоре,

Шаг чеканя, как перед Кремлём,

Мне бойцы, словно грозное море,

Тайный дар поднесли кораблём:


Это судно библейского сада

Всё увитое свежей лозой,

В грузных гроздьях ядра-винограда,

Полных солнца и счастья слезой,

Та корзина плодов побережья,

В розах, лилиях – только взгляни!

Только где же я, Господи, где ж я? –

В той корзине сидела Айни…


ЭПИЛОГ

Это был батальона подарок,

Мне в ауле купили жену,

И купили считай что задаром –

Двести баксов за душу одну.


Я растаял… но принял за шутку,

Мол, отдайте девчонку отцу.

А друзья мне: "Комбат, на минутку,

Эта слава тебе не к лицу.


Как семья была рада калыму,

Как за внучку радел аксакал,

Эту пьесу, аля пантомиму,

И Шекспир никогда не слагал.


Нет в исламе дороги обратной,

Нам её не вернуть, командир,

Для расправы отцовой и братней

Можешь гнать, но – позоря мундир.


Ты для них выше графа и князя,

Ты прославишь их землю и род,

Дар Аллаха прими, помоляся,

И с женою в Россию – вперёд!


Мы же видим – мила и желанна,

Да и жизни ещё не конец,

Завтра крестим её, станет Анна,

И, ещё помолясь, – под венец".


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Ах, Балканы, седые Балканы!

Где от века – война да война…

– Что ж, по новой наполним стаканы.

За тебя, дорогая жена!

Вячеслав ТЮРИН ГРАЖДАНСКИЙ ДНЕВНИК


Костлявые кисти рук,

покрытых татуировкой,

наподобье черновика,

принадлежащего робкой

твари со слишком узкими

для мужского пола

запястьями: как говорится, школа

жизни с отметками бреда

по самый локоть.

Если чужая беда перестала трогать,

то своя – как рубаха смертника –

липнет к телу,

сухожильями страха

подшитому к беспределу.

К звездоочиcтому хламу скорей,

чем к храму.

К месту, куда бессмысленно

телеграмму

с уведомленьем

о скором туда возврате

пальцами барабанить на аппарате.


Ежели Богу слышно биенье сердца,

не сомневайся: встретишь единоверца,

мысли читать умеющего любые –

будь то родная речь или голубые

грёзы в предместье

с эхом из подворотен;

беглый отчёт об отрезке пути,

что пройден

и позабыт, как вырванная страница,

будучи вынужден

как бы посторониться

перед наплывом новорожденной яви.

Большего требовать

мы от судьбы не вправе.


На исходе бессонницы

трезвый султан в гареме

засыпает, устав от любви

как занятья. Время

продолжает вести себя так,

что сыпется штукатурка

с потолка, словно снег

на голову демиурга,

затерявшегося в толпе,

нахлобучив шапку-

невидимку по самые брови.

Точней, ушанку.

Потому что снаружи холодно

и, к тому же,

серебрятся, как зеркала,

под ногами лужи.

Разверзаются хляби,

захлопываются двери

перед носом ненастья.

Вязы в безлюдном сквере

гнутся, теряя последние листья.

Лишь изваянья

выслушать ихнюю жалобу в состоянье.


В такую погоду в зеркало глянешь,

а там – Сванидзе

с предложением

обязательно созвониться.


Черновики накапливаются разве

только затем, чтобы пишущие погрязли

в них окончательно,

переставая помнить

обстановку чужих квартир,

имена любовниц

и любовников,

усыплённых одною песней,

исполняя которую,

станешь ещё любезней.


Иногда надоест

доверчиво ждать автобус,

и дворовая слякоть

опять искажает образ

и подобие неизвестно кого до встречи

со второй половиною

этой бессвязной речи.


Мир меняется на глазах, ибо тяга к тайне

бытия возрастает, нам оставляя крайне

мало шансов узнать о том,

что стоит в начале

всего сущего;

кто качает твою колыбель ночами.


От обилия разветвляющегося бреда

голова забывает

о хлебе насущном, недо-

понимая, что время тикает очень часто.

И когда-нибудь оно скажет:

довольно. Баста.

Сущие в склепах многоэтажной глыбы,

жители – как аквариумные рыбы,

тычутся взглядами в окна спален.

И квартирант опечален

тем, что хозяин выключит его скоро

вместе с потусторонностью коридора,

где он гудел, бывало, подобно трутню,

терзая лютню.


Ветер от нечего делать

изучает текст объявлений

на телеграфных столбах,

как будто непризнанный гений,

мечется в переулках,

где прожиты лучшие годы,

пляшет на перекрестках

во имя своей свободы.


Дайте знать о себе скорее,

пока не поздно!

Пусть мерцает асфальт под ногами,

покуда звёздно

городу, затонувшему в сумерках

за дневные

грехи горожан, отошедших уже в иные

миры, повключавших ящики

для просмотра

сериала, где все реально: крутые бёдра,

широченные плечи, выстрелы,

мозги всмятку

и тесак в одно место по самую рукоятку.

Что поделаешь, если это законы жанра:

чтобы зрителю было жутко,

дышалось жадно.


Речь обрывистие, сердцебиенье чаще.

Положенье вещей кричаще.

В зеркалах отражается всё,

что угодно, кроме

вопиющей из-под земли,

стынущей в жилах крови.

По закону симметрии каждого человека

ждёт расплата за всё,

как вещая песнь – Олега.


Настоящая жизнь

это песня подвыпившего цыгана,

цокот копыт о булыжники,

скрип рессорного шарабана

мимо толпы тополей,

между мраморными дворцами,

шумящей листвой,

обитаемой уличными скворцами.

А я, мой далекий друг,

обитаю в тесной квартире.

Недавно меня в Красноярске

порядком поколотили

ногами по голове.

После такого футбола

мне стало без разницы, кто я,

какого я возраста, пола.

До утра я был никакой

и валялся на грязном матрасе,

пугаясь в осколке зеркала

новой своей ипостаси.

Потом меня крикнул Анрюха,

вернувшись с блядок,

и пара бутылок пива

привела мои мысли в порядок.

Взгляд теряется в перспективе,

поскольку брошен

на произвол вещей,

существующих только в прошлом

времени, как товар –

в антикварной лавке

с разговорчивым греком,

охотно дающим справки.

Можно взять,

повертеть в руках и вернуть на место

бюст мыслителя с мозгом,

вылепленным из теста.

(Может быть, даже виновным

в этих речах отчасти.)

Лишнее зачеркните, краденое закрасьте

без сожаления, как и велит рассудок.

О, без сомнения,

странное время суток –

как отзыв о чём-то близком,

знакомом с детства,

как то, на что невозможно

не заглядеться –

шатается в анфиладах

пригородных электричек,

узнавая себя во взглядах

просивших спичек,

отвечавших, который час,

исчезавших прежде,

чем успеешь окликнуть эхо

в пустой надежде

поделиться тоской,

оставить координаты,

когда подняты воротники,

подозренья сняты

и сентябрьский вечер,

как траурный флаг, приспущен

над антеннами шиферных кровель,

во сне грядущем.


Успокаивай нервы,

сплетая свои двустишья.

Да поможет тебе в этом деле

сноровка птичья.

Если мысли гнездо

в голове человека свили,

можно только довольно смутно

судить о силе

Существа,

наступающего простаку на пятки,

мудрецу задающего

каверзные загадки,

а пространству повелевающего такое,

отчего все тела давно лишены покоя.


Сотворите себе кумира,

потом разбейте

ненароком, тогда узнаете, что за эти

вещи спрашивается чуть строже,

чем вы читали

в одной книге,

да не заметили, как устали.

Как заклинило на повторе

дурацким дублем.

А с утра на востоке то ли рисунок углем,

то ли дело рук населения –

в силу света –

обнаруживает достоинство силуэта

перед той же окраиной

с трубами кочегарок –

как трибунами

для закручиванья цигарок.

И понятливые сограждане полукругом

обступают тебя, своим называя другом.


Ты бы мог здесь обосноваться,

найти работу,

на которую поднимался бы сквозь зевоту,

под истерику пучеглазого циферблата.

И росла бы, как на дрожжах,

у тебя зарплата.

Но, ладонью впотьмах глуша

дурака на ощупь,

ты скорее всего погружал бы

свою жилплощадь

в состояние сна,

где слон – повелитель моськи.

И никто бы уже не капал тебе на мозги,

но текло бы, переходя на другие рельсы,

столько времени,

что горбатые погорельцы,

долгожителями слывущие на погостах,

«караул» бы кричали,

в трепет от девяностых

приходя на глазах

у всяческих там «гринписов»,

озадаченных,

как Арал это взял и высох.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю