Текст книги "Ричард Длинные Руки – гроссграф"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Тем более как и с чего начинать в Армландии? А начинать надо, зима заканчивается, сейчас там половодье, распутица, ни пройти, ни проехать, но дороги быстро подсохнут. И нужно быть готовыми.

А я готов?

Часть 2

Глава 1

Сцепив зубы, я сделал последний шаг и, прорвав магический барьер, едва удержался на холодном влажном камне ступеней. Прокаленное южным солнцем тело болезненно-остро ощутило холод и сырость, в спину из дыры под крышей злорадно воткнул шило сквозняк, еще и острый колючий снежок оттуда же сыпанул, ничего себе весна…

Все, баста, хана. Юг теперь далеко, словно в другой галактике. За спиной короткий бросок от дворца герцога, а ныне короля Людвига, к Барьеру, а там по раскаленным пескам, стреляя во все, что кажется подозрительным или даже не кажется, к своему тайному ходу на Север.

Был страх, что не отыщу, с пространственной памятью у меня всегда было плохо, но дар работает, я шел почти прямо, огибая только разломы и провалы, избегая людей больше, чем опасных животных.

Ушел из раскаленного полдня и вломился в холодную северную полночь. Справа и слева веет холодом от стен грубой кладки из небрежно отесанных глыб, стертые каменные ступени ведут вниз. Оттуда поднимается щекочущий ноздри чад смоляного факела, на камнях стены трепещет, как крылья пугливой бабочки, красноватый свет.

Я тихонько спускался, затаиваясь и прислушиваясь. Пламя факела то вытягивается кверху, то стелется горизонтально, повинуясь сквознякам, на лестнице из стены торчит массивная бронзовая чаша светильника, но огонек погас, дует здесь так, что я инстинктивно прикрыл локтями бока.

Мои покои в замке Сворве всего на пару этажей ниже зачарованного места, где призрак герцога Луганера нес многовековую стражу, так что могу спуститься бесшумно, но могу и поднять переполох внезапным возвращением.

Тихонько приоткрыв двери, я перешагнул порог. От сердца отлегло: судя по слою пыли на полу, столу и стульях, никто не смеет сюда заходить, а это лучшее из доказательств, что леди Беатрисса полная хозяйка в замке.

Дверь за моей спиной с треском распахнулась, на спину обрушилось горячее и тяжелое. Я рухнул на живот и, закрыв руками уши, покорно дал себя повалять по всей комнате. Энтузиазм Бобика не стихал, он пытался и затоптать, и зализать до смерти, я кое-как отпихивался, наконец он рухнул рядом и, придавив огромной головой мою руку, смотрел преданными любящими глазами.

– Все-все, – заверил я, – больше на Юг без тебя ни-ни!.. Специально оттуда за тобой корабль отправил!..

Он вскочил и, донельзя благодарный, снова ринулся целоваться. Я уже отбивался, перепробовал все команды, пока завеса безумного восторга при виде хозяина не опустилась до уровня, когда Бобик сообразил, что от него что-то требуют.

Поспешно опустив толстый зад на пол, смотрел преданно, помахивая хвостом, а я пояснил, что поплывет со мной на Юг не только он, пусть не гордится, но еще и Зайчик, а также куча народу.

– И станем конкистадорами, – сказал я весело, потому что Бобик ликует, а радость заразительна. – Или чем-то еще, это неважно! Главное, победителями.

Он напрыгивал и лизался, а я с нежностью оглядывал кабинет, где отсутствовал так недолго, но будто прошла вечность, столько сделано, столько наломано дров, а сколько еще предстоит наломать…

Взгляд упал на металлическую статую рыцаря в нише, чем-то напомнил того металлического гиганта, который помог одержать победу над Гатонесом, то бишь Верховным Магом. Скорее инстинктивно, чем по уму, я попробовал заставить сделать шаг вперед или хотя бы поднять руку, но статуя не шелохнулась.

Я и выпучивал глаза, и по-бараньему тупо вперял взгляд, и мысленно приказывал сделать то, сделать это, однако статуя оставалась неподвижной.

Затея в конце концов показалась глупой, я рассердился на собственную дурость, как же, щас по моему слову будут шевелиться статуи, вздохнул и повернулся к столу. На моей стороне чистый лист бумаги, на нужном месте массивный чернильный прибор в виде бронзового дракончика возле колодца с чернилами. Дракончик застыл с широко раскрытой и повернутой к потолку пастью, откуда торчит пук гусиных перьев. Рядом с чернильницей на строго отмеренном расстоянии остро заточенный ножичек для чинки затупившихся перьев.

Я посмотрел на дракончика, забавно было бы, если бы ожил и пошевелился… Я сделал усилие, представляя, как это произойдет, и… дрожащий свет от свечей на столе как будто сместился. Дракончик медленно, очень медленно опустил голову. Перья освобожденно посыпались на отполированную столешницу.

Мне показалось, что закрыл пасть дракончик с явным облегчением.

– Ни фига себе, – прошептал я. – А ну-ка, иди сюда…

Дракончик вытянулся, я видел, как он старается сдвинуться, однако хвост, лапы и даже пузо составляют одно целое с массивным основанием. Все же дракончик тянулся в мою сторону, я потрясенно видел, как поддается металл, становясь пластичным, словно мягкий воск.

Такой дракончик вряд ли сможет летать, тяжеловат, его и создали для красоты, но я такой утилитарист, что все стараюсь заутилитить…

Я все еще вытягивал дракончика взглядом, когда хлопнула дверь, без стука вбежала Франсуаза. На руках, прижатый к груди, сладко зевает пятнистый дракончик, показывая огненно-красную пасть и длинный язык. Толстые лапки слабо сопротивлялись попыткам прижать его покрепче.

– Что?.. – спросила она и осеклась, большие детские глаза распахнулись широко и доверчиво, как у ее мамы.

Сердце мое заныло, я неуклюже распахнул руки. Франсуаза вбежала в мои объятия, прильнула всем тельцем. Бобик ревниво, но осторожно попытался ее отпихнуть, Франсуаза уперлась.

Прижатый нами, дракончик начал вырываться энергичнее. Франсуаза не удержала, дракончик плюхнулся на пол и сразу же, косолапя, обнюхал мой сапог и энергично покарабкался наверх. Я поддержал ладонью толстый зад, рептиль взобрался на колени, огляделся гордо и деловито начал устраиваться на более высоком лежбище.

Франсуаза с укором посмотрела в его довольную мордочку.

– Предатель, – сказала она. – Это я – твоя мама!

– А я папа, – сказал я. – Хотя нет, папа – у нас Бобик. Это он отыскал яйцо и притащил к нам…

Франсуаза ликующе подпрыгнула.

– Как здорово! Я – мама, а папа – милый Бобик!

– Ага, милый, – проворчал я. – Кабан это, а не Бобик.

– Все равно, пусть кабан Бобик!.. Ах, милый сэр Ричард, как замечательно, что вы появились! Где вы были так долго?

– В далекой сказочной стране, – сказал я таинственно. – Я пробыл там всего один час, а здесь… даже не знаю.

Она вскрикнула:

– Здесь прошла целая зима!

Я ахнул:

– Как? Неужели сейчас весна?

– Весна, – заверила она. – Снег почти весь потаял!.. Только в низинах еще и за сараем в тени. Уже подснежники, скоро травка будет!

– Как дивно, – сказал я. – Бывают же такие чудеса? Ладно, тогда нужно думать, что я упустил.

Она не ответила, зачарованно глядя на столешницу. Железный дракон перестал тянуться и, сев на задницу, смотрел на нее вопросительно. Точнее, застыл в такой позе, так как я переключил внимание на Франсуазу. Пасть уже закрыта, перья живописно рассыпаны по столу.

– Что это с ним? – прошептала она испуганно.

– С кем? – переспросил я.

Она указала на железного дракончика.

– Он тоже лезет к вам!

– Так не на ручки же, как этот кабаненок. И откормила же ты его… Толстый какой.

Франсуаза не сводила испуганно-зачарованного взгляда с железного дракончика.

– Все равно он лезет!

– Да все в порядке, – ответил я легко. – Ты своего балуешь, а этого заставила трудиться день и ночь! Нехорошо. Он тоже маленький.

– Это не я, – живо возразила Франсуаза. – Это мама. Даже не мама, а… не знаю, он всегда таким был!

– Вот видишь, – сказал я с укором, – сколько лет держал перья! В пащечке. Да его теперь будет тошнить от одного вида перьев. Ладно, дай-ка я тебя поцелую… а теперь мне надо поздороваться с твоей мамой. И вообще показаться народу.

– Все вас ждут, – заверила она.

– Все?

– И мама, – ответила она очень серьезно. – Она часто плакала, когда вы исчезли. Правда, никому не показывает своих слез, даже мне, но я видела, видела…

– Может быть, – предположил я осторожно, – она плакала просто так. Или пальчик прижала дверью. Может быть, даже ты ей прищемила?

Франсуаза помотала головой с такой силой, что кудряшки растрепались, а потом снова собрались в тугие колечки.

– Нет!

– Что нет?

– Она беспокоилась о вас.

Я сказал с неловкостью:

– Ты же видишь, обо мне беспокоиться просто смешно. Такое, как я, ни в какой воде не тонет. Я такой… плывучий. Ладно, давай я тебя тоже поцелую… как и дракончика, а потом пойду.

Она прижималась ко мне, как озябшая маленькая птичка, что прячется под большое надежное крыло всемогущей мамы.

Я поцеловал ее в макушку и поднялся. Франсуаза спросила живо:

– Я поиграю здесь, можно?

– Можно, можно, – ответил я с нежностью.

– А то мама мне…

– Не разрешает?

– Нет, но… говорит, что я вам помешаю.

– Играй, – ответил я. – У тебя вот двое товарищей: Бобик и твой пятнистый пузырь.

Переступая порог, я инстинктивно сжимался в предчувствии неприятностей. Четыре месяца тому, переступая незримую дверь, охраняемую призраком герцога Луганера, настраивал себя на челночную операцию, а возвращаюсь когда?

По коридору навстречу суетливо топала изящными ножками в грубых башмаках с деревянной подошвой служанка с огромной охапкой поленьев. Она так прижимала их к груди, стараясь удержать все, что почти наткнулась на меня. Я улыбался как можно доброжелательнее, но она едва подняла голову, оцепенела, как лягушка перед удавом, потом пронзительно завизжала и, роняя поленья, метнулась обратно.

Когда скрылась за поворотом, я слышал, как споткнулась на лестнице и покатилась по ступенькам.

– О Господи, – сказал я с тоской и тревогой. – Теперь только бы не встретить леди Беатриссу…

Внизу послышались крики, на лестнице затопало, наверх взбежали двое солдат с короткими пиками в руках. Тоже оцепенели, один вскрикнул:

– Да никакой не призрак!.. Сэр Ричард, никак вы?

– Конечно, я, – ответил я с облегчением. – По делам отлучался, а вернулся незаметно.

Первый страж смотрел все еще ошалело, второй сказал понимающе:

– Охрану проверяли?.. Да, в метель почти никто не охранял, но сейчас бдим.

– Как леди? – спросил я с замиранием сердца.

Они переглянулись, снова второй ответил за обоих:

– Леди Беатрисса?

Я спросил напряженно:

– А что, здесь есть и другая?

Он помотал головой.

– Нет, какая другая? Другой нет!

– Так как она? – спросил я и уточнил для тупоголового: – Леди Беатрисса?

– Шьет, – ответил он с гордостью. – И вышивает! Весной новые знамена вывесим! Даже на воротах.

– Ну, – буркнул я, – если и на воротах… Ладно, доложите ей как-нибудь помягче, что я вернулся и осматриваю замок. Нет, что осматриваю, не надо, а то подумает… Просто, что видели меня.

Леди Беатрисса выбежала навстречу бледная, исхудавшая, с заострившимися чертами лица и большими глазами, что из фиолетовых стали почти черными.

– Ох, – сказала она тонким жалобным голосом, – так это правда…

Я отвесил неуклюжий поклон.

– Не знаю, о чем вы, леди Беатрисса, но здесь вы и я во плоти.

Прикусил язык, плоть нас как раз и подводит, а обоим надежнее, чтобы общение шло на уровне повыше. Беатрисса подошла медленно, как во сне, взглянула снизу вверх робко и просяще, словно не верит, что не исчезну снова.

– Я уже не знала, что и думать…

– Я же предупреждал, – вырвалось у меня, – ох…

Мои руки сами приняли ее в объятия, она прильнула, как лоза к дереву, маленькая и уже не своевольная владетельная хозяйка земель Сворве. Я вдыхал запах ее волос, поднятая кверху прическа беззащитно обнажает белую нежную шею с двумя крохотными веснушками, пальцы ее то сжимают ткань моего камзола, то, испугавшись своего порыва, поспешно отпускают.

– Мы все волновались, – прошептала она.

– Да-да, – ответил я виновато, – я недостаточно четко объяснил, что могу задержаться.

Она вскинула голову, глаза снова стали фиолетовыми, я видел в них себя и только себя.

– Но вы вернулись, – сказала она тем же шепотом. – И теперь все будет хорошо…

– Да уж, – согласился я с неловкостью, – мои бароны обрадуются… Снова пир, опять походы за славой и подвигами…

Она чуть отодвинулась, уже приходя в себя, даже устыдившись порыва броситься мне в объятия.

– Да, – произнесла она ясным голосом, – как вы, мужчины, без пиров и подвигов! Что за жизнь?

– Все верно, – согласился я. – Пиры… охота, честь, слава, подвиги… снова пиры…

Она уже взяла себя в руки, сильная маленькая женщина, я вижу, как душит в себе то простое, что свойственно нам всем, но управляет только простолюдинами.

– Да-да, – произнесла она голосом, из которого на глазах изгоняет не только чувственность, но и чувства, – у мужчин свои… обязанности.

Я уловил, что лишь в последний момент заменила слово «игры», я тоже давлю в себе то, что терзало меня и доводило до безумия, с древних времен именуемое любовью, но все так же стоим друг друга: как раньше терзались этим необъяснимым чувством, так и сейчас оба загоняем его в глубины, где ему и место, а сверху ставим волю с карающим мечом и в добротных доспехах.

– Обязанности нужно выполнять, – сказал я. – Или исполнять, точно не помню. Так что я, с вашего разрешения, сегодня же отбуду в замок Эстергазэ… тьфу, привязалось! Давно этой сволочи… простите, уже нет, а поминаю.

– Бароны отбиваются от рук? – спросила она с бледной улыбкой.

– Еще не знаю, – ответил я. – А вдруг и в самом деле?

– Тогда вам нужно, – проговорила она тихо, – да, это обязывает…

– Еще как, – сказал я.

– Значит…

– Сегодня же и отбуду, – сказал я торопливо. – Я в самом деле отсутствовал слишком долго. Никаких вестей не получал, прямо и не знаю, что там творится!

Глава 2

Слуги с почтительным страхом и гордостью сообщили, что моему вороному жеребцу скормили ненужное железо из кузницы, а также из каменоломни для него привозят серый гранит, который он очень любит.

– Любит, – сказал я саркастически, – уже и вкусы его знаете…

– Ну, а как же? – ответил старший конюх с достоинством. – Такой конь… За ним должен быть особый уход.

– Избаловали, – проворчал я. – И раскормили небось. Как на такого бегемота влезу? Да и стыдно будет за ворота выехать…

Зайчик выбежал во двор, едва распахнули ворота конюшни. Я уж испугался, судя по его виду, что бросится на шею, как и Бобик, но арбогастр только нежно обнюхал мою голову и шею, фыркнул, уловив аромат женских духов, заржал призывно.

Я обхватил его за могучую шею, он замер и только жарко дышал мне в затылок, тоже стараясь продлить это мгновение. Бобик перестал скакать вокруг нас, плюхнулся на толстый зад и смотрел с великим интересом: а что, мол, дальше? Что за игра?

– Вот видишь, – сказал я ему с упреком, – Зайчик совсем не растолстел! Ну, почти… А ты? Посмотри на себя, кабанище! Да ты в ворота крепости не пройдешь, придется тебя здесь оставить.

Бобик взвился в воздух, оттолкнувшись всеми четырьмя. Вид у него такой, что перепрыгнет и стену, если не пролезет в ворота, но как это не пролезет, что за обвинение чудовищное и несправедливое, и вообще как это уедем без него?

Зайчик злорадно заржал, конюхи и слуги собрались во дворе, дивились внезапно появившемуся хозяину и умилялись той радости, которые выказывают ему преданные и любящие животные.

Я вскочил в седло, Бобик сразу же бросился к воротам. Я вскинул руку, все смотрят и слушают с великим вниманием.

– Зима кончилась, – сказал я, – пришло время работы. Помните, и пусть помнят все соседи, добрые и не очень: этот замок и земли со всеми вами – под моей защитой. Будьте сами честными и справедливыми, потому что не посмотрю, свои вы или нет, а приму сторону правых. Так что будьте всегда на правой стороне!

Решетка заскрипела особенно натужно, что значит, за всю зиму почти не двигалась, медленно поползла вверх. Бобик торопливо проскользнул под ней первым, там далеко в конце каменного туннеля уже отворились ворота.

Он выбежал и туда первым, сразу же развернулся в нашу сторону, в глазах обвиняющее выражение.

– Все-таки протиснулся, – сказал я сочувствующе, – ну, а на мосту точно не поместишься… Узковат для тебя.

Бобик перебежал по опустившемуся мосту, там трое всадников проедут стремя в стремя, оглянулся с укором, что за неприличные и даже оскорбительные шутки, но останавливаться не стал, здесь столько новых запахов, ринулся вперед, почти зарываясь носом в грязь.

Я оглянулся, помахал рукой. Со стены закричали, вскинули мечи и топоры.

– Еще вернусь! – крикнул я. – Поклон леди Беатриссе!

Сердце сжалось, но я сам еще крепче сдавил его в железной, надеюсь, ладони. Не до женщин, слабак. Облажался на Юге, реабилитируйся хотя бы здесь. Работа и только работа! Никаких бабс, никаких женщин и даже никаких леди.

А затем в лицо дул мокрый ветер, мы с Зайчиком то и дело проскакивали через полосы холодного дождя вперемешку со снегом. Пес уносился далеко вперед, успевал рыскать справа и слева, донельзя счастливый, и что я вернулся, и что мы снова под открытым небом, где так много запахов, будто не нанюхался за свою долгую жизнь.

Под копытами чавкающими струями взлетает грязь, а темный лес сдвигается в сторонке за спину медленно и неохотно. Равнина из-за одноликости ползет навстречу медленно, хотя мы глотаем милю за милей, а скорость чувствуется только по напору ветра да вдруг возникающему вдали одинокому утесу или дереву, а потом так же быстро исчезающим позади.

Я прикидывал, что там, в моем замке, не могут же рыцари всю зиму сидеть за столом… хотя, собственно, почему нет, сэр Растер точно может, а чем еще заняться, но есть еще и барон Альбрехт, полная противоположность Растеру…

Мысли о рыцарях воскресили позорное воспоминание, которое старательно затаптываю в глубины памяти. Дал слабину, да еще такую позорнейшую, что не решусь даже упомянуть на исповеди. Есть настолько значимые грехи, что даже гордишься, есть всякая житейская мелочь, что и не грехи даже, а проступки, но бывают и моменты, которые могут повернуть всю жизнь так, что потом и за вечность не отмоешься.

Господь говорит: не согреши даже в мыслях! А я не просто согрешил, я этого проклятого ублюдка в мыслях не просто убил, я его чуть ли не спокойно, хоть и с отвращением, зарезал и спустил всю кровь в ритуальный тазик. Прекрасно понимаю, сколько их дохнет при родах, даже в роддоме, сколько погибает в первый же год, выбежав по дурости под копыта скачущего коня или попав под быструю повозку, сколько мрет, обожравшись диких ягод, так что уже почти убедил себя…

Да что там «почти», именно убедил! И все-таки рука не поднялась придушить или прирезать. Что значит, я не так крут, как стараюсь выглядеть даже перед самим собой. И на роль отца большого государства, Сатана прав, пока еще не тяну. Император из меня никакой. Еще не изжил допотопные комплексы, вбитые в меня неизвестно когда и неизвестно кем.

Далекий замок возник на сером небе как неопрятная кротовая куча, я постарался выдавить несвойственные демократу душевные терзания практическими мыслями насчет замка получше. Гроссграфу надлежит пребывать в соответствующем, да и вообще пора вернуться к идее выстроить крепость в той важной стратегической точке, которую наметили вместе с бароном Альбрехтом.

Зайчик с разбега вбежал на земляной вал. Я потянулся за рогом, но на стене между зубцами появилась голова в железном шлеме, густой голос охнул:

– Никак сэр Ричард?

– Точно, – ответил я с облегчением.

– А не мара? – спросил страж опасливо. – Если сэр Ричард… перекрестись!

Я перекрестился, страж вскричал во весь голос ликующе:

– Сэр Ричард!.. Хозяин вернулся!.. Открыть ворота! Быстрее, сони!

На стене появились еще головы, подъемный мост начал медленно опускаться, со скрипом лег на деревянные брусья. Зайчик красиво вступил на вообще-то тонковатые доски, надо бы заменить, потряхивая гривой.

Железная решетка ворот поднялась с жутким лязгом. Пес ринулся первым, пугая народ оскаленной пастью и горящими глазами.

Во дворе сухо и даже чисто, во всяком случае – посредине. Под стенами груды влажного мусора. Стражники молодцы, выглядят бодрыми, оружие в руках, а не в казарме или караулке, толстые морды расплываются в счастливых улыбках.

– Хозяин!.. – сказал один с облегчением в голосе. – Наконец-то!.. А то мы уже волновались, что и на лето останетесь у прекрасной леди Беатриссы!

– Какое лето, – ответил я сварливо, – весна только началась!.. Такая грязь, даже не верю, что высохнет хотя бы к осени.

– Высохнет, – заверил очень серьезно и основательно начальник стражи ворот. – Месяца не пройдет. Весеннее солнышко – жаркое…

Я улыбался, чувствуя великое облегчение. Наконец-то среди своих, в этом мире верность и честь не пустые звуки, а предательство так и вовсе самое черное преступление, самый тяжкий и непрощаемый грех. Здесь даже к смертельному врагу можно повернуться спиной, никакая выгода не перевесит позор и бесчестье.

Пес, попрыгав во дворе и обнюхав самые важные места, унесся скачками в донжон.

Я едва успел передать арбогастра конюхам, как из головного здания вышел и направился ко мне, раздвигая толпу, как бык овец, блещущий металлом Растер. За зиму он стал еще квадратнее, от фигуры несет не только силой, но и агрессией, накопил за время сидения за столом. Единственный, кто доспехи снимает только на ночь, но все равно ухитрился набрать дурного мяса, грубо вырезанное квадратное лицо округлилось, стало мягче.

– Сэр Ричард! – взревел он мощно и протянул руки: – Мы уж заждались!

Я дал себя обнять, он давил меня, как медведь козу, но вдруг дрожь пробежала по его телу, он поспешно отодвинул меня на вытянутые руки.

– Сэр Ричард!.. Что с вами случилось?

Я встревоженно оглядел себя.

– А что со мной?

Он почти прошептал:

– Вы такой… весь… обгорелый…

Из донжона выбегали рыцари и тоже, расслышав Растера, начинали смотреть на меня с ужасом. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитвы, а я сказал с неудовольствием:

– Вот такая у вас вера в сюзерена? Да если бы я и в самом деле прошел через ад, разве это зазорно? Или сомневаетесь, что я прошел с крестом за пазухой и обагренным кровью мечом в недрогнувшей длани?

Расталкивая безщитовых, приблизился барон Альбрехт, отсалютовал и поинтересовался с тревогой в голосе:

– Сэр Ричард, а вы в самом деле… вышли из ада? В смысле, побывали там?

Рыцари заговорили между собой, кто-то начал пятиться, я слышал, как спешно послали за священником.

Я отмахнулся.

– Дорогой барон, мы все иной раз трижды в день проходим через ад, ибо нет его нигде, кроме как в наших душах! А тот, что с чертями и кипящими котлами, – это для простолюдинов. Они мук совести не знают, потому для них разработаны именно телесные муки.

Он кивнул, но смолчал, что я уклонился от прямого ответа насчет своего плотного загара. Зато сэр Растер сразу успокоился, заявил важно:

– Да, все верно, тот ад для простолюдинов! У меня ад каждое утро, если с перепоя под рукой нет кувшина вина, чтобы полечиться.

– Простолюдин живет в каждом из нас, – подтвердил я. – Нужно выдавливать его по капле!

Они пробормотали «аминь» и дружно перекрестились. Я жестом пригласил всех обратно в донжон, барон Альбрехт пошел рядом, я велел рассказывать новости, барон посмотрел с удивлением.

– Сидели за столом, – ответил он с иронией. – Иногда вставали. Но далеко не отходили.

– Значит, все сыты, – подытожил я. – Хорошо! Я уж думал, все здесь разнесете…

Он покачал головой.

– Как можно! Да и хозяйку вы оставили вместо себя такую, что разнести не даст…

Я насторожился:

– Хозяйку?

– Ну да, – ответил он и сам посмотрел на меня в недоумении, потом хлопнул себя по лбу: – Ах да, вы же сразу уехали к леди Беатриссе!

– Рассказывайте, – потребовал я.

Он развел руками:

– А что рассказывать? Вы же спасли знатную леди… которую могучие колдуны превратили в простую крестьянку! После вашего отъезда ее все окружили такой заботой и таким вниманием, что она постепенно начала забывать свои кошмары. Ее очень любит челядь, а рыцари просто боготворят. И подчиняются ей охотнее, чем если бы пришлось подчиняться мне или Растеру. За зиму она уже почти пришла в себя… И замком руководит вполне как, я бы сказал, опытная хозяйка, у которой замок был и побольше.

Я помолчал, кивнул. Фриду слуги слушались и там, еще у Галантлара, а потом и при моей власти. Маленькая, тоненькая, вид зачастую пугливый, но у этой малышки стальная воля и бешеная энергия.

– Хорошо, – сказал я, – собирайте рыцарей, меня распирает жажда деятельности. У меня уже проработанный и продуманный план, что и как делать!

– В большом зале накрыты столы, – предупредил барон. – Часть рыцарей при известии о вашем возвращении не сумели поднять задницы, хотя… старались.

Я поморщился:

– Ладно, пусть отсыпаются. Соберемся в малом. Зима кончилась, надо думать, что делать дальше.

Он коротко усмехнулся:

– Все понимают, что теперь жизнь закипит!

За спиной звучно расхохотался, словно взревел могучий бык, сэр Растер:

– Еще бы! Сэр Ричард появился. Это, как комета на небе с длинным хвостом, – к войне.

Барон Альбрехт поправил:

– Не обязательно.

– Но он же появился? – спросил Растер обидчиво.

– Кометы не только войну предвещают, – объяснил Альбрехт. – А также чуму, засуху, саранчу, а также мор…

Я сказал саркастически:

– Ну, спасибо, барон!

Он развел руками:

– Что делать, народ придумывает всякое. Я же знаю одно, ваш приход – к переменам.

Растер снова захохотал, повторил с удовольствием:

– К переменам! Наконец-то зима кончилась. Это сэр Ричард принес весну на своем хвосте, как грач.

– Только откуда он ее принес, – пробормотал барон, но, встретившись со мной взглядом, пробормотал примирительно: – Да шучу я, сэр Ричард. Не только вы можете уедать народ.

Я взбежал по лестнице, глядя под ноги, наверху запнулся: по коридору навстречу мчится, как молодой козленок, тоненькая и хрупкая девушка с огромной копной ярко-красных волос.

Я даже не заметил, в каком платье, туфельках, только хрупкость и пышные волосы, что не развеваются при беге, а лишь трепещут, как пурпурное пламя при легком ветерке.

Она начала замедлять бег, но я чуть присел и распахнул объятья. Фрида бросилась мне на шею, прижалась всем телом, уже не испуганный злыми силами ребенок, а молодая и созревшая женщина.

– Сэр Ричард!.. Наконец-то!

Я покружил ее на руках, не хочется выпускать из объятий, она прильнула с таким жаром и нежностью, но заставил себя зажать в кулаке инстинкты и бережно поставил ее на пол.

Она смеялась и плакала от счастья, глядя на меня ликующе, огромные глазища сияют, как утренние звезды, умытые росой, пухлый детский рот приоткрылся в восторге.

– Пойдем, – сказал я, – что мы в коридоре… Расскажешь, как тут и что за это время.

До моих покоев всего несколько шагов, но за это время я заметил, как разительно изменилась Фрида. Я оставил ее уже выздоравливающую, но все еще насмерть перепуганную крестьянскую девчонку. Ну, пусть не крестьянскую, она давно уже при замковой кухне, но все равно зашуганная челядница, а сейчас рядом со мной быстро перебирает ножками, стараясь не отстать, юная леди, держится свободно и раскованно, но чувствуется в ней и достоинство прирожденной, да, прирожденной.

Открывая дверь, я изумленно думал, как правы те, кто говорит, что короля играет не сам король, а свита. Она твердила, что простая девушка, но все в замке знают, что я спас из лап дракона знатную леди, злыми колдунами превращенную в крестьянку, относились к ней с почтением, целовали руки, которые она старалась в испуге вырвать, а то вдруг укусят, преклоняли колени, и постепенно ее горбатенькая спинка выпрямилась, она перестала улыбаться робко и заискивающе, и вот уже передо мной настоящая леди.

Я ахнул в изумлении: в покоях не просто все сияет, я вообще-то на чистоту и порядок обращаю внимания мало, не потому, что свинья, иначе все мужчины свиньи, просто есть другие приоритеты, а здесь Фрида как будто читала все мои желания.

– Здорово, – произнес я. – А откуда эта мебель?..

Она посмотрела на меня с некоторым испугом.

– У нас в замке нашлись хорошие столяры. А что им зимой делать? Я их загрузила работой… А что, плохо?

Я привлек ее к себе и отечески поцеловал в макушку, приминая пышную копну волос, что тут же поднялись снова, превращая голову в огненный одуванчик.

– Замечательно. Садись, рассказывай.

Слуги торопливо вносили еду, я велел убрать все, кроме сладкого, а кофе сотворил сам. Фрида взяла чашку без боязни, только хитренько улыбнулась нашему общему секрету, что вообще-то не секрет и для рыцарей, руки ее уже без следа работы палачей, кожа чистая и нежная, какой и должна быть у высокородной леди.

Она рассказывала, кофе отхлебывает мелкими глотками, а я слушал краем уха, новости пустяковые, больше любуюсь ее чистым живым лицом, блестящими глазами, уверенными жестами.

Не знаю, как бы пошло, если бы не легенда, что я спас знатную леди. Нужно было что-то срочно соврать, я и брякнул первое подвернувшееся на язык. Рыцари с их чистыми душами и пламенными сердцами окружили Фриду такой нежной заботой и почтением, что…

– Словом, – прервал я, – ты уже хозяйка этого замка?

Она замотала головой.

– Что вы, сэр Ричард, как можно! Это вы хозяин.

«Сэр Ричард», отметил я, а не «ваша милость». Она не только приняла навязанную ей роль, но и вжилась в нее. Прекрасно…

– Хозяйка ты, – возразил я. – Вообще-то, если честно, из меня хозяин очень плохой. Если честно, то еще хуже. А ты и там была старшей над челядью. Неважно, кто там считался главным, слушались тебя…

Она посмотрела на меня настороженно.

– Меня и тут челядь слушается. Но это не значит, что я хозяйка.

Я улыбнулся поверх чашки.

– Тебя слушаются и рыцари. Представляю, с каким рвением служат! И как бросаются выполнять каждое твое желание…

Ее щеки внезапно покрыл жаркий румянец, она сказала жалобно:

– А вот это и нехорошо! Мне так неловко, так неловко. Такие знатные господа, а у меня на побегушках.

– Ты, – сказал я твердо, – знатная леди. Вот так и держись. У тебя все получилось. Сейчас ты по всем манерам – высокорожденная. Хорошо, что женщины такие пластичные… В смысле, не все тупые коровы, которым хоть кол на голове теши. А что не помнишь, кто ты, – так и должно быть. Сперва возвращаются манеры, потом – память. Ты умница, ты просто замечательная, Фрида!

Она засияла, лицо озарилось внутренним светом.

– Ох, сэр Ричард, вы такие слова говорите…

– Ты замечательная, – повторил я. – Ладно, меня распирает жажда деятельности. Я получил по морде довольно крепко, Фрида. Сейчас горю желанием… да каким желанием, это уже страсть, реабилитироваться! Потом поговорим. А сейчас мне надо двигаться, а то меня разорвет, как капля никотина хомяка.

– Ох, – сказала она жалобно мне вслед, – не сломите голову сгоряча!