Текст книги "Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг."

Автор книги: Гаральд Граф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

У каюты мичмана Кандыбы, где находились арестованные офицеры, всё время толпились матросы. Они вели себя крайне вызывающе. Слышались угрозы, брань и насмешки. Старшему офицеру приходилось несколько раз требовать от членов комитета, чтобы они их отгоняли.

Вечером, перед отправкой офицеров на берег, состоялся митинг, но не на верхней палубе, как обыкновенно, а в нижнем помещении. Как потом выяснилось, на нем было постановлено расстрелять этих офицеров. О постановлении команды судовой комитет ничего не сказал офицерам и даже скрыл, что был митинг.

Наконец, в 8 часов 45 минут, был подан катер и туда посажены арестованные под конвоем шестнадцати матросов, выбранных комитетом. Часть из них была вооружена винтовками, а другая – револьверами. Председатель Дючков заявил для успокоения, что кроме того поедут члены комитета – гальванёр Климентьев и комендор Кокин. В конвой, между прочим, входили гальванёр Мамонов (бывший сельский учитель) и матрос Гилев. Арестованных следовало доставить на Эспланадную пристань, против Мариинского дворца, где их должны были уже ожидать представители Центробалта.

Однако вместо того, чтобы идти туда, катер направился на Елизаветинскую пристань, в стороне от центра города. Увидев это, офицеры стали требовать, чтобы их везли именно на Эспланадную пристань, но конвой объявил им, что они приговорены к смерти и сейчас будут расстреляны!

На подходе к пристани мичман Кондратьев, обладавший большой физической силой, прыгнул с чемоданчиком через головы матросов в воду и стал кричать о помощи, в надежде обратить внимание рядом стоящих частных судов. Действительно, его крик был услышан, но, боясь вооружённых матросов, никто не решился оказать помощи.

Матросы на катере стали ловить Кондратьева. Он был отличный пловец, и им было очень трудно его поймать; тогда они ударили его веслом или прикладом и сломали левую руку, между локтем и плечом. Затем Кондратьев был вытащен на катер, где матросы принялись бить его прикладами и ногами.

Когда офицеры были высажены, их выстроили спиной к морю, в двадцати шагах от углового дома; один из матросов отправился за автомобилем.

Им предложили проститься. Они только молча пожали друг другу руки. Раздался залп, и мичманы Кандыба и Кондратьев упали, а лейтенант Тизенко и мичман Михайлов остались ещё стоять. Они были все в крови.

Лейтенант Тизенко вскрикнул: «Что вы, негодяи, делаете?!», ау Михайлова вырвался возглас: «Добивайте, мерзавцы, меня до конца.»

Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран. Удары наносились в головы, от чего оказались пробиты черепа и выбиты зубы. Лейтенант Тизенко долго не умирал и просил его скорее добить. Несколько матросов прикладами выбили ему зубы, сломали нос и исковеркали всё лицо.

Потом их тела были посажены в автомобиль и отвезены в покойницкую, где и брошены на пол.

Вид убитых был ужасен: платье изодрано в клочья, некоторые были без сапог, все грязные и так изуродованы, что страшно было смотреть.

Приблизительно четверть часа спустя после того, как катер с арестованными офицерами отвалил от борта «Петропавловска», командиру и старшему офицеру, находившимся как раз вместе, было доложено, что в районе порта слышна стрельба. Это их сильно встревожило.

Вскоре на корабль приехали два члена революционного комитета: солдат и матрос, оба – в штатском.

Они держали себя как‑то странно: сначала говорили о дурных слухах относительно «Петропавловска», а потом благодарили команду за её единодушие и организованность.

После их приезда среди команды стал передаваться слух, что все четыре офицера расстреляны. Старший офицер немедленно потребовал к себе Дючкова и спросил, что это значит. Тот, не моргнув глазом, ответил, что решительно ничего не знает и что конвою передал только пакет, который должен быть доставлен вместе с арестованными в революционный комитет.

Тогда старший офицер приказал ему, как только вернётся конвой, узнать всё как следует и сейчас же доложить.

Конвой наконец вернулся, но раньше, чем явился Дючков, за ним пришлось посылать три раза. Придя, он лаконично заявил: «Пакет‑то доставили, а вот офицеров убили»; где находятся тела убитых, он говорить не хотел.

Для отыскания тел и посылки телеграмм командующему флотом и отцу Кондратьева, адрес которого оказался известен, немедленно на берег были отправлены два офицера. Сначала комитет не хотел было их пускать и уступил только после долгих пререканий.

Было уже за полночь, и потому им не удалось разыскать убитых.

На следующее утро, 1 сентября, на розыски был послан уже флаг–офицер. Он отправился в революционный комитет, где ему и удалось получить копию того письма, которое дал конвою Дючков. Оно гласило так: «При сём препровождаются тела четырёх офицеров, растрелянных по приговору команды».

Таким образом, и Дючков, и комитет, уверяя, что все их действия ведут к спасению офицеров, нагло обманывали как командира, так и старшего офицера. В действительности же они сами их приговорили к смерти и сами организовали расстрел и только выполнение его поручили уже доверенным палачам из команды.

Тому же флаг–офицеру удалось получить и разрешение на их погребение.

Сторож покойницкой, после того как ему посулили денег, согласился обмыть и одеть тела. При помощи приехавших офицеров корабля они были положены в гробы и в тот же вечер, на грузовиках, перевезены в часовню на кладбище.

3 сентября при огромном стечении народа состоялись их похороны. Это убийство глубоко возмутило в Гельсингфорсе не только русских, но и местных жителей. Отдать последний долг погибшим явилось много совершенно посторонних флоту лиц. Могилы были сплошь усыпаны цветами.

Убитые офицеры были ещё совсем мальчики: всего 18–19 лет. В политике они не принимали никакого участия, так что не было ни малейшего основания подозревать их в участии в каких‑либо заговорах. Это были жертвы зверских инстинктов шайки преступников, свивших себе прочное гнездо на «Петропавловске».

Несмотря на все усилия офицеров, убийцы остались совершенно безнаказанными, ибо убийства офицеров правительство Керенского считало в полном порядке вещей.

В Казанском соборе на панихиде по этим офицерам, кроме родных и друзей убитых, собралось так много молящихся, что их едва мог вместить в себя обширный храм. В числе духовенства, служившего панихиду, был и отец одной из жертв совершившегося злодеяния – старый, убелённый сединами протоиерей. Невыразимо больно было глядеть на его носившее отпечаток глубокой скорби лицо, на слезы, порою скатывавшиеся из глаз по измождённым старческим щекам, и слышать его голос.

Многие плакали в соборе. По временам то здесь, то там передавались слова «революционного вождя армии и флота» Керенского, который ничего лучшего не мог найти, как сказать: «Эти жертвы неизбежны. Необходимо было таким образом прорваться буре народного негодования. »

Помнит ли сейчас господин Керенский эти слова или, может быть, у него хватит наглости отрицать, что он их произнёс?

Кончился инцидент с Корниловым, и всё пошло ещё хуже; несмотря на все усилия адмирала Развозова, флот продолжал катиться по наклонной плоскости.

В сентябре последовало наступление неприятеля на Рижский залив. После печальной эпопеи защиты Моонзунда флот отступил в Лапвик, вскоре был сдан и Ревель, а те корабли, которые на него базировались, перешли в Гельсингфорс.

Тем временем большевистская пропаганда шла полным ходом. Корабли, всё время находившиеся в Моонзунде, считались далеко не надёжными в революционном отношении, а потому, для приведения их в должный вид, туда была послана известная «Маруся» Спиридонова. Опять на палубах послышались речи: «Товарищи, не верьте вашим офицерам, следите за ними и, если заметите что‑нибудь, уничтожайте их».

Немного спустя начались выборы в Учредительное собрание. Организованы они были самым циничным образом и происходили под давлением и вмешательством судовых комитетов. Матросы могли выбирать только большевистских кандидатов.

Что касается офицеров, то их было так мало, что эти голоса не имели никакого значения. Они имели своих кандидатов – офицеров же, которых и выбирали, хоть заранее уже знали, что из этого ничего не выйдет. Не выбирать же каких‑нибудь Милюковых, Керенских, Черновых, Троцких, Дыбенок, Прошьянов и так далее.

24 октября вспыхнуло большевистское восстание. На этот раз Центробалт уже сам потребовал посылки миноносцев в Петроград, но не для поддержки, а против Временного правительства, для содействия большевикам. Миноносцы пошли по выбору общего собрания Центробалта и представителей всех судов. С тяжёлым сердцем офицерам пришлось вести свои корабли в Петроград, но другого исхода не было. Все старания командующего флотом убедить собрание отказаться от этой посылки ни к чему не привели.

Однако офицеры этих миноносцев категорически заявили командам, что непосредственного участия в выступлении они не примут. Это не везде прошло даром. Так, на миноносце «Деятельный» были арестованы все офицеры, кроме командира, которому удалось скрыться. Их отправили в Кронштадт, где собирались судить как «врагов народа».

Стараниями командующего флотом эти офицеры, к счастью, были спасены и отделались только двухнедельным арестом.

Придя в Петроград, миноносцы ошвартовались к различным пристаням. Стоявшая у Франко–Русского завода «Аврора» переменила своё место и стала на якорь посреди Невы, у Николаевского моста. Глазам обывателей представилась необычная картина превращения Петрограда в военный порт. Среди них с ужасом передавалось, что корабли обстреляют город в момент выступления большевиков. Прохожие вдоль набережных и мостов боязливо косились на орудия «красной Авроры» и миноносцев, как на чудовища, готовые каждую минуту отправить их в тот мир, где «нет ни свобод, ни революции, ни воздыхания» .

Страхи, как всегда, оказались преувеличенными. За все дни переворота, кроме «Авроры», ни один корабль не дал ни одного выстрела. «Аврора» же, действительно, для острастки сделала несколько выстрелов, но только холостыми патронами.

Участь Временного правительства была уже решена. Так энергично клявшийся умереть за революцию Керенский, переодевшись не то матросом, не то женщиной, спешно удирал на автомобиле по направлению Гатчины. Заседавший в Зимнем дворце, под защитой женского батальона, Совет министров был в полном составе арестован большевиками и препровождён в Петропавловскую крепость. Власть – пала.

Взвешивая обстоятельства переворота, нельзя не признать, что решающая роль в нем принадлежала флоту. Не кончись так успешно восстание, безусловно, и «Аврора», и миноносцы не задумались бы бомбардировать Петроград, который не мог оказать им никакого сопротивления. Так или иначе, но большевики, имея в своём распоряжении флот, обеспечивали себе хотя бы временный захват столицы.

В связи с переворотом рассказывали очень интересный эпизод, имевший место в Петрограде, в котором видную роль должна была сыграть подлодка «Ёрш». Она как раз заканчивала свою постройку и стояла среди других военных кораблей на Неве. В это время на «Аврору», команда которой состояла исключительно из большевиков, переехали все большевистские главари, как Ленин, Троцкий и другие. Они собирались бежать на ней в случае неудачи. Туда же было перевезено и «социализированное» золото, процентные бумаги и другие драгоценности. Троцкий говорил команде, что если она спасёт их жизни, то имя «Авроры» останется бессмертным в истории революции. Матросы обещали «камня на камне не оставить» от Петрограда, если только одержит верх Временное правительство [28]28
  Это слух, подхваченный автором в силу его политических убеждений (см.: Поленов Л. Л. Крейсер «Аврора». Л.: Судостроение, 1987).


[Закрыть].

Узнав такое намерение «Авроры», а также, что на ней находятся Ленин и Троцкий, небольшая группа смельчаков решила обезоружить команду «Ерша», захватить подлодку и потопить «Аврору». Их план случайно был открыт. Когда об этом узнали «аврорские затворники», то первым же вопросом их было: «А как другие суда, все ли надёжны?» Несмотря на утвердительный ответ, они все‑таки предпочли съехать с крейсера и впопыхах чуть было не забыли всё своё добро, что вызвало дружный смех даже среди ультрареволюционной команды.

Всех офицеров в Гельсингфорсе опять хотели заставить дать подписку, но на этот раз уже в неподчинении правительству. Однако её удалось оттянуть, а после этот вопрос потерял свою остроту. Новый переворот прошёл для офицеров бескровно. К этому периоду офицерство впало в полную апатию, так как рассчитывать было больше не на что, и всюду казалось непроглядно темно. С водворением большевиков стало ясно, что война скоро окончится, а следовательно, смысл пребывания офицеров на флоте совершенно изменится.

Всё шло уже совсем плохо. Результаты операций, которые всегда служат ярким показателем состояния боевой силы, ясно говорили об её упадке. Не говоря уже про сдачу Рижского залива и Моонзунда и потерю там линейного корабля «Слава» и эскадренного миноносца «Гром», мы за эту кампанию потеряли ещё восемь боевых кораблей. В сумме, если не считать тральщиков, это равнялось нашим потерям за все три года войны.

В октябре погибла ещё одна новейшая подлодка «Гепард». Она только что закончила ремонт на заводе и делала первый переход. Главные работы производились уже во время революции, а потому велись очень небрежно. На первой же пробе выяснилось много недочётов; так например, в одном из цилиндров мотора была найдена забытая гайка. Обыкновенно, чтобы избежать таких случаев, раньше сам экипаж строго наблюдал за всеми работами, но теперь всем было не до того: сидению в лодке предпочитали митинги и прогулки в городе. После исправления обнаруженных неисправностей командир всё же решился выйти в поход, но из него уже не вернулся.

Наконец, 14 ноября погиб миноносец «Бдительный», который подорвался на неприятельской мине в районе города Раумо и спустя полчаса затонул. Шлюпок было недостаточно, и все офицеры остались на погибавшем миноносце. В числе их был и начальник 7–го дивизиона капитан 1–го ранга В. К. Кедров [29]29
  Кедров Василий Константинович (1872–1917) – капитан 1–го ранга (1915), начальник 7–го дивизиона эскадренных миноносцев, до этого назначения служил помощником начальника Отряда подводного плавания.


[Закрыть]. Это был учёный и, как все учёные, замечательно рассеянный человек. Он имел свои маленькие странности: из формы признавал только коротенький сюртучок, любил без конца ходить взад и вперёд по палубе, а также вертеть, подбрасывая и ловя, коробок спичек. Когда шлюпки были уже далеко от почти погрузившегося миноносца, с них ещё видели начальника дивизиона, который, как всегда, быстро ходил по палубе, играя с коробком спичек; только фалдочки его сюртучка развевались по ветру. Через несколько минут миноносца не стало.

Гибелью «Бдительного» закончился цикл наших потерь за 1917 год: с одной стороны, военных действий больше не было, а с другой – властно заявляла свои права приближавшаяся зима.

В середине ноября управление морским ведомством было преобразовано и во главе его встала «Морская коллегия», состоявшая из представителей матросов всех морей; для решения же технических вопросов в неё вошёл офицер, приблизительно с правами морского министра. На эту должность был избран капитан 1–го ранга Модест Иванов [30]30
  Иванов Модест Васильевич (1875–1942) – контр–адмирал (1917), в период обороны Порт– Артура командовал Партией траления, удостоен золотого оружия с надписью «за храбрость». В Первую мировую войну – командир крейсера «Диана» (1915–1917), начальник 2–й бригады крейсеров (1917), в ноябре 1917 года председателем Совнаркома В. И.Ульяновым (Лениным) назначен управляющим Морским министерством. Уволен в отставку из Красного Флота в 1924 году, служил в Торговом флоте СССР капитаном ряда судов.


[Закрыть].

19 ноября Иванов приехал в Гельсингфорс и поднял на «Гражданине» (б. «Цесаревич») флаг морского министра. Он рассчитывал, что к нему немедленно явится командующий флотом, но жестоко ошибся. Адмирал Развозов передал, что он его не признает и как представителю власти комиссаров не подчинится. Возник конфликт. Центробалт, конечно, сейчас же встал на сторону Иванова и постановил отстранить от должности адмирала Развозова за непризнание власти Совета народных комиссаров.

Тогда командующий флотом собрал у себя совещание флагманов. На нем они решили сложить с себя обязанности в случае ухода Развозова. Конфликт обострился, что в тот момент было весьма нежелательно. С одной стороны, было важно удержать А. В. Развозова у власти, а с другой – все‑таки теплилась надежда, что через восемь дней, с открытием Учредительного собрания, наступит конец большевистской власти.

Учтя такие обстоятельства, председатель Офицерского союза командир линейного корабля «Севастополь» капитан 1–го ранга П. В. Вилькен отправился на «Гражданин» к Иванову, чтобы уговорить его уладить инцидент. Иванов согласился, так как был сильно всем обескуражен и не знал, что ему предпринять дальше. П. В. Вилькен посоветовал ему немедленно отправиться на «Кречет», где как раз происходило заседание флагманов, и там выяснить создавшееся положение.

На «Кречете» Иванов дал флагманам полный отчёт, причём заявил, что он вовсе не член правительства большевиков и назначен не им, а выбран морским съездом в Петрограде. После этого флагманы согласились его признать, но только как выборное лицо, а не представителя Совета комиссаров. Инцидент был улажен, и адмирал Развозов остался командовать флотом.

Личность самого капитана 1–го ранга Модеста Иванова очень любопытна. Она показывает, какие ничтожества пошли в первую голову на службу к большевикам.

Иванов не пользовался на флоте ни любовью, ни уважением и только в молодости славился громкими скандалами. Во время последней войны, командуя старым крейсером «Диана», он показал себя только с плохой стороны. Так, в бытность крейсера в Рижском заливе, при появлении неприятеля он поехал к адмиралу и в присутствии многих офицеров стал доказывать, что крейсер не имеет никакого значения для защиты Рижского залива и его надо немедленно отпустить. Он долго умолял об этом, но все‑таки, к крайнему своему огорчению, выпущен не был.

Он был очень честолюбив; прямо спал и видел себя контр–адмиралом. Однако начальство как‑то не шло навстречу его мечтам и в адмиралы не производило.

Когда произошла революция, Модест Иванов стал усиленно играть в популярность и внушать команде, что ей следует требовать его производства в адмиралы. Однажды на «Диану» приехал революционный «управляющий морским министерством» Лебедев [31]31
  ебедев Владимир Иванович – из политических эмигрантов, в июне 1917 года – управляющий Морским министерством.


[Закрыть]. Иванов, со свойственным ему апломбом, стал требовать своего производства. Ни команда, ни Лебедев не помогли; его всё же не производили. Лишь после большевистского переворота он наконец был «оценён» по заслугам и, как уже говорилось, получил назначение, что‑то вроде морского министра [32]32
  Увы! «Модест» скоро лишился своего «высокого поста» и долгое время находился не у дел. Только три года спустя опять взошла его звезда: он получил в командование все суда, находившиеся в распоряжении Чека, то есть «чрезвычайки». Что же! На этом месте он, пожалуй, и будет полезен советской власти.


[Закрыть], а накануне упразднения чинов был произведён. в контр–адмиралы, правда, только Центробалтом, но всё же в адмиралы.

После большевистского переворота сразу же, ускоренным темпом, пошли разные демократические реформы. В первых числах декабря морская коллегия уже прислала декрет об упразднении должности командующего флотом и передаче всей власти Центробалту.

Офицеры заволновались. Это казалось уж слишком. Во главе всего становились грубые, невежественные матросы, а адмирал Развозов, их заступник и последняя надежда, покидал флот.

4 декабря по этому поводу командующий флотом собрал заседание флагманов. Кроме адмирала А. Ружека [33]33
  Ружек Александр Антонович (1877–1930) – контр–адмирал (1917), в 1913–1916 годах командовал минзагом «Амур», в 1917 году – отрядом заградителей, в декабре 1917 года возглавил оперативную часть Центробалта (выполнявшую урезанные функции комфлота), с марта 1918 года – в отставке, с 1919 года – в Красном флоте, сменил множество должностей, с 1926 года – в отставке. За командование «Амуром» был награждён Георгиевским оружием (1914 год).


[Закрыть], все они категорически высказались против подобной реформы. Что касается Ружека, то он был совершенно аналогичен Модесту Иванову и в адмиралы был произведён только командой.

В тот же вечер в Морском собрании было созвано и общее собрание офицеров, чтобы решить, что предпринять и как не допустить этой реформы. Заседание было чрезвычайно многолюдно и бурно. Многие из офицеров прямо призывали к открытому протесту. Настроение становилось всё более возбуждённым. В результате было решено ультимативно предупредить Центробалт, что если должность командующего флотом будет уничтожена, то все офицеры сложат с себя свои обязанности.

Это сейчас же стало известно Центробалту, который прислал в Морское собрание двух своих представителей. Они приехали, когда резолюция была уже вынесена. После неудачной попытки запугать тем, что команды на кораблях, узнав про собрание, начали волноваться, они пустились было в объяснение и защиту нового проекта. Это был просто лепет, из которого явствовало, что члены Центробалта совершенно не разбираются в вопросе. Кроме того, было видно, как они смущены и испуганы возбуждением многолюдного собрания офицеров. Некоторые из присутствовавших даже заметили, что один из них передал другому револьвер. Поздней ночью собрание, оставшись при своей резолюции, спокойно разошлось.

На следующий день выяснилось, что так или иначе, но под давлением из Петрограда эта реформа всё равно будет проведена. Во главе военного отдела, которым заменялась оперативная часть штаба флота, должен был встать адмирал Ружек. Возбуждение офицеров обрушилось на него. Тогда он, чтобы оправдать себя, написал на имя председателя общего собрания письмо, в котором усиленно пытался доказать, что офицерство не разбирается в данном моменте, когда только и возможно коллективное управление флотом.

Центробалт был сильно обеспокоен неожиданным протестом офицеров и старался как– нибудь уладить дело. Для этого он пригласил их на общее собрание в Мариинский дворец.

Офицеров собралось опять очень много, но уже в другом составе и настроении. Одни из них боялись последствий энергичного шага; другие – принадлежали к числу тех, кто не брезговал заискивать даже у большевиков. Только сравнительно немногие остались твёрды в принятом накануне решении.

Заседание обещало быть бурным уже с самого начала. Члены Центробалта старались с мест всячески мешать ораторам, высказывавшимся против реформы, и, наоборот, шумно поощряли её сторонников. Было очень грустно слышать речи некоторых офицеров, часто уже немолодых, отстаивавших действия, которые должны были в корне убить флот.

Особенно неприятное впечатление производила речь исполнявшего должность начальника Дивизии подводного плавания капитана 2–го ранга В. Дудкина [34]34
  Дудкин Василий Фёдорович (1881—?) – капитан 2–го ранга (1914), командовал подводными лодками и 1–м дивизионом подлодок, в 1917 году – начальник Подводной дивизии Балтийского моря, в мае 1918 года – в отставке. Потом – в Красном Флоте, участвовал в Гражданской войне, в 1924 году уволен в отставку.


[Закрыть]. С заискивающим тоном обращаясь в сторону членов Центробалта, он усиленно доказывал, что эта реформа не только приемлема, но даже спасительна для флота, а потому офицеры должны ей беспрекословно подчиниться. Трудно верилось, что говорит это старый офицер, капитан 2–го ранга.

Более четырёх часов тянулось это кошмарное заседание. Центробалт прилагал все усилия, чтобы собрание отменило резолюцию вчерашнего дня и чтобы офицеры согласились подчиниться реформе. Но это не удалось. Новая резолюция гласила, что до тех пор, пока вопрос не будет окончательно решён на делегатском собрании представителей всех кораблей, он остаётся открытым; данное же собрание его не вправе ни отменить, ни утвердить.

Как и следовало ожидать, из этого первого и последнего открытого протеста офицеров Балтийского флота ничего не вышло. Они были и слабы, и нерешительны для таких серьёзных выступлений. Они подчинились, да и не могли не подчиниться, так как были очень мало сплочены и материально зависели от службы. Может быть, это житейски и понятно, но грустно.

Ушёл адмирал Развозов, и его место занял наглый и глупый комиссар матрос Измайлов [35]35
  Измайлов Николай Фёдорович (1892–1971) – призван на флот в 1913 году, с 27 октября 1917 года – председатель Центробалта, потом – главный комиссар Балтийского флота, один из организаторов Ледового похода 1918 года, отличался крайне радикальными взглядами и непримиримостью к «врагам революции», активный участник Гражданской войны в составе Красного флота, с 1923 года – на хозяйственной работе.


[Закрыть]. Он просто третировал своего помощника, «товарища Ружека», несмотря на то что последний всячески перед ним заискивал и лебезил.

Теперь флот катился вниз ещё быстрее и был уже на грани полного развала. Матросы, пользуясь безнаказанностью, бежали с него, когда только хотели. На некоторых судах оставалось всего по несколько человек, да и те упорно ничего не хотели делать.

Что касается офицерства, то оно сильно изменилось к худшему. Далеко не все из него сохраняли своё достоинство. Несмотря на его тяжёлое положение, на берегу сплошь и рядом происходили кутежи и скандалы. Совсем молодые офицеры старались спихнуть при помощи команды своих начальников, чтобы самим занять их места. Было даже три случая, когда офицеры скрылись с солидными казёнными суммами. Стало ясно, что без сдерживающих начал и офицерство не может держаться и падает всё ниже и ниже.

Вслед за вице–адмиралом Развозовым ушёл и вице–адмирал М. К. Бахирев, а с ним – его популярный начальник штаба капитан 1–го ранга М. А. Беренс и много ещё других офицеров. Души флота не стало.

29 января 1918 года Совет Народных Комиссаров объявил его демобилизацию и издал декрет об организации нового, «красного флота», уже не под Андреевским, а под красным флагом. Декрет начинался так: «Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазных режимов и тяжёлой войной в состояние полной разрухи, а потому флот, существовавший на основании всеобщей воинской повинности царских законов, объявляется распущенным и организуется социалистический, рабоче–крестьянский флот.»

«Преступлениями царского режима!» Какая специфическая клевета, жгучая ненависть и циничный подлог проглядывают в этих словах! Дай Бог, чтобы любой флот так рос и развивался, как русский царский флот в последние годы перед революцией. Никогда он не достигал ещё такой силы, такой подготовки личного состава, такого оборудования своих позиций. Всё было доведено почти до совершенства. Когда началась война, мы обладали лишь горсточкой устаревших кораблей да несколькими мелкими батареями на побережье. И вот через самый короткий промежуток лет, лет самой тяжёлой войны, которую когда‑либо вела Россия, флот имел уже и современные линейные корабли, и быстроходнейшие в мире эскадренные миноносцы, и новейшие подлодки; имел и целый ряд батарей самого крупного калибра на побережье заливов. Он рос не по годам, а по месяцам и дням: то в его строй входил какой‑нибудь дредноут, то – какой‑нибудь «новик», то – подлодка. Каким усиленным темпом и как планомерно шло созидание морской силы, показывает хотя бы то, что заводы, заваленные работой, всё же в 1917 году должны были сдать два линейных крейсера типа «Кинбурн» и два крейсера типа «Светлана». Возможность такого усиления отняла у нас только революция. Флот был силён своим духом, становился сильным и своей материальной частью. Учитывая это, враг не смел соваться в наши воды, а когда только два раза сунулся, жестоко поплатился за свои попытки.

Настала революция. Явились «буржуазные режимы» Львова и Керенского, зашевелились большевики. Не прошло и года, как от флота осталось только одно печальное воспоминание. Шаг за шагом, путём пропаганды и разложения команд непрошеные хозяева России вели его к преступной разрухе. Они лишили флот силы его мозга, убили в нем душу.

Царское правительство умело создавать и создало нашу мощь как на суше, так и на море, доведя её до полного расцвета. Революция уничтожила все плоды его долголетних усилий, разрушила в корне всё могущество страны.

Нынешний декрет о создании «красного флота» говорит только, как мало способны большевики что‑либо создать. Он показывает всё их невежество в военно–морском деле. Наскоро сфабриковав подобный декрет, они даже не потрудились справиться о том, насколько им это позволят сделать их ресурсы.

Так называемый «рабоче–крестьянский» флот должен быть вольнонаёмным, то есть офицеры и матросы будут служить по контракту, причём получать огромные оклады жалования. По–видимому, большевистские мудрецы, составлявшие проект, взяли за основу организацию английского флота до войны и, несколько видоизменив, перенесли её на отечественную почву. В результате содержание, хотя бы и сильно урезанного флота, обойдётся государству в колоссальные суммы, которые оно никогда не будет в состоянии выплатить. Ведь и теперь оно уже сплошь и рядом задерживает выдачи жалования и денег на кормление. Помимо этого, декрет уже нежизненен потому, что он опять‑таки проводит коллективное управление флотом, несмотря на то что на практике недавнего прошлого, кажется, было достаточно возможностей убедиться в его полной несостоятельности.

Все эти попытки большевиков создать нечто новое не выдерживают ни малейшей критики. Только безграмотные мужики, очутившиеся во главе флота, да евреи–комиссары, имевшие о нем весьма своеобразное понятие, и могли придумать такую нелепость.

Новые реформы проходили туго. Демократические органы управления флотом оказывались совершенно непригодными к жизни.

В январе в Финляндии вспыхнуло большевистское восстание. Центробалт старался поддержать его не только материально, но и людьми. Однако матросы шли в финские красные войска очень неохотно; наблюдались лишь единичные случаи.

К концу февраля стали доходить угрожающие слухи о неудачах финских красных, о продвижении армии генерала Маннергейма и предстоящем германском десанте. На кораблях среди команд началось беспокойство и недовольство Центробалтом. По инициативе команд Минной дивизии стали собираться митинги, на которых открыто говорилось о необходимости возвращения адмирала Развозова на пост командующего флотом.

Дезорганизация власти сказывалась во всем. Характерными примерами в этом отношении явились случаи побегов ледоколов «Волынец» (б. «Царь Михаил Фёдорович») и «Сампо», которые перешли на сторону белых финляндцев. В Гельсингфорсе повсюду шла бойкая распродажа различного казённого имущества с кораблей и из порта. Продавались: продукты, материалы, масла, топливо, мебель кают–компаний, револьверы, винтовки и пулемёты. Бывали случаи, когда судовые комитеты продавали даже шлюпки. Никому и в голову из них не приходило, что они совершают преступление; всё казалось в порядке вещей. «Ведь это – всё наше, народное», – говорили матросы, когда кто‑либо из офицеров пытался остановить грабёж.

Лучше всех держалась Минная дивизия. Благодаря ей было собрано общее собрание представителей всех судовых команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала Развозова вернуться.

Перед адмиралом встал трудный вопрос: принять ли предложение или отказаться от него. Было ясно, что улучшить положение флота уже нельзя, но долг перед родиной повелевал сделать все, чтобы спасти его от расхищения и возможного захвата неприятелем. Скрепя сердце, адмирал согласился, но предупредил собрание, что советской власти он всё же не признает.

Такой неожиданный поворот на флоте сильно обеспокоил Смольный, который немедленно послал на флот комиссара Раскольникова [36]36
  Раскольников (Ильин) Федор Фёдорович (1892–1939) – один из выдающихся моряков–революционеров, молодых флагманов Красного флота. Окончил Отдельные гардемаринские классы (1917), лейтенант (1917), в 1918 году фактически – один из главных организаторов и руководителей Красного флота, лично командовал Волжской флотилией (1918), набегом на Ревель (в декабре 1918 года попал в плен к англичанам), Астрахано–Каспийской и Волжско–Каспийской военными флотилиями (1919–1920). Руководил победоносной Энзелийской операцией (1920), кавалер двух орденов Красного Знамени. В 1920–1921 годах командовал Балтийским флотом, но после Кронштадтского восстания 1921 года переведён на дипломатическую работу. Полпред (посол) СССР в Афганистане, потом – в Эстонии, Дании, Болгарии. В 1938 году, не желая погибать в застенках НКВД, не вернулся из Болгарии в СССР, а выехал в Париж. Во Франции написал и опубликовал известное «Открытое письмо Сталину» (1939). Внезапно скончался в Ницце от болезни.


[Закрыть] с тем, чтобы тот так или иначе, но убрал Развозова. Приехав в Гельсингфорс, Раскольнков отправился на «Штандарт», на котором помещался Центробалт. Созвав заседание, он выразил ему неудовольствие за недосмотр, а потом в сопровождении нескольких членов пошёл на «Кречет». Там, случайно, в коридоре, он встретил адмирала, подойдя к которому сразу же задал вопрос: «Признаете ли Вы власть народных комиссаров?», и адмирал, не задумываясь, ответил: «Конечно нет; я ведь об этом уже заявил при своём избрании. »

В ту же ночь адмирал Развозов был арестован. По требованию команд он был выпущен на следующий день, но на пост командующего флотом больше не вернулся. Раскольников сейчас же заставил Центробалт собрать новое общее собрание, в котором приняли участие только команды, настроенные против адмирала, и вооружённая охрана Центробалта. Уже при одном её давлении могло быть вынесено какое угодно постановление. Новая резолюция гласила о смещении адмирала Развозова и о передаче всей власти Центробалту.