355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Галина Романова » Незнакомка с тысячью лиц » Текст книги (страница 2)
Незнакомка с тысячью лиц
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 20:43

Текст книги "Незнакомка с тысячью лиц"


Автор книги: Галина Романова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 2

Старый дом был полон старых шорохов.

Она их все выучила наизусть за те три месяца, что вынуждена была тут жить. Она знала, как гремит оторвавшийся лист железа на ветру. Знала, как скребутся мыши под половицами. Знала, что именно Зинаида Васильевна ходит сейчас по общему коридору, на ощупь отыскивая дверь в общую уборную. Она была почти слепой, эта бедная старая женщина. Брошенная всеми на произвол судьбы, она отчаянно боролась за право жить на свободе, а не в интернате. Она не надоедала социальным службам, не просила помогать ей соцработникам. Она целыми днями не выходила из своей комнаты и, кажется, постепенно спивалась. Оле казалось, что она слышит запах гниющей плоти, и запах этот идет из комнаты Зинаиды Васильевны.

Она пыталась ей помогать, вызывалась ходить за покупками или убрать комнату. Женщина отказалась.

– Вон отсюда! – ткнула она грязным пальцем ей почти в глаз. – Убирайся!!!

Больше Оля попыток не предпринимала. Просто узнавала в шорохах старого дома ее шаркающую поступь, делала вывод, что женщина все еще жива и бить тревогу рано. И все.

Над Олей, на втором этаже, жил Всеволод Валентинович Агапов. Когда-то он был какой-то значимой фигурой. То ли знаменитым искусствоведом, то ли известным археологом. Она точно не знала. Могла лишь догадываться по его алчному интересу ко всему, что касалось раскопок и предметов старины, представляющих собой историческую ценность. Он мог часами говорить об этом, не заботясь вниманием слушателей.

Олю его рассказы утомляли. И если честно, она его считала немного чокнутым. Выживший из ума старик, считающий, что основную массу кладов на земле человечество еще не нашло. Но его медленная поступь над ее головой, как ни странно, действовала на нее успокаивающе.

Это было много лучше беготни четырех пар ног сумасшедшей семейки Зотовых, вознамерившихся, кажется, развалить старинный дом задолго до их переезда.

И куда лучше крадущихся шагов неизвестного жильца, которого никто из них ни разу не видел.

– Мне без разницы, кто живет рядом с нами, – брызгала слюной Зотова-старшая. – Лишь бы не докучал!

– Оленька, он маленький, тихий человек, зачем вам знать, кто он? – недоумевал Агапов. – Мы все скоро разъедемся по адресам и… и вы даже не вспомните, кто он! Вы и обо мне забудете! Ведь забудете, так, Оленька? Забудете? Признайтесь…

Признаваться в том, что она забудет всех на второй минуте, как она отсюда съедет, Ольге не хотелось. Она была хорошо воспитанной, поэтому вежливо улыбалась и бормотала:

– Ну что вы, Всеволод Валентинович. Как можно вас забыть?

Она хотела их всех забыть. Очень хотела. Как только она забудет их, она забудет, почему была вынуждена жить в старом дряхлом доме, полном старых шорохов, некоторые из которых ей казались жутковатыми. Крадущиеся шаги неизвестного жильца особенно! И сейчас. Что это?! Стон? Плач? Вой ветра?

Оля выпрямила спину, вытянула шею, повернула голову в сторону ветхой двери, прислушалась. Господи, ну точно, будто кто-то стонет! Протяжно, страшно. Скорее воет даже! Неужели ветер способен так выводить, облизывая старые стены коридоров и забираясь на чердак?! Это точно не ветер!

Оля свесила ноги, обутые в старенькие тонкие валеночки, с дивана. Напружинившись, встала. И на цыпочках прошлась до двери. Наверху, над ее головой, Всеволод Валентинович сделал то же самое. Потом со скрипом приоткрылась дверь Зинаиды Васильевны, и ее жесткий неприятный голос крикнул:

– Кто здесь?!

Дверь над Олиной головой тоже открылась. Значит, Агапов решился повторить подвиг Зинаиды Васильевны и выглянуть ночью в общий коридор. Вообще-то никто из них ночами из комнат не выходил. Все старались посетить душевые и уборные до наступления глубокой темноты. По умолчанию! Даже Зотовы, которым было плевать на все. Никто не выходил, кроме неизвестного жильца. Его осторожные шаги Оля слышала порой и далеко за полночь, а однажды и под утро.

Вой повторился. И Зинаида Васильевна снова задала свой вопрос:

– Кто здесь?!

Ей никто не ответил. Но к ее вопросу присоединил свой и Агапов.

– Эй! – крикнул он странно не вязавшимся с его старостью звонким громким голосом. – Кто здесь?!

Оля, немного осмелев, крутанула головку замка, высунулась в коридор, кивком поприветствовала Зинаиду Васильевну. Та ответила тоже кивком.

– Всеволод Валентинович! – громко позвала Оля.

– Да, Оленька? – под его тихой поступью взвизгнули половицы общего коридора второго этажа. – Вы тоже слышали?

– Слышала! – пожаловалась она.

– Давайте посмотрим, – вдруг предложила Зинаида Васильевна.

– Зачем?! – ахнула Оля. – Лучше полицию вызвать.

– На предмет чего, Оленька? – На лестнице показались тупые носы войлочных домашних туфель Агапова, он спускался. – Скажем, что в доме кто-то воет? Посмеются, поверьте. И еще и оштрафуют за ложный вызов.

– Ваши предложения? – Оля сделала неверный шаг из комнаты, покидать которую в этот час ей дико не хотелось.

– Давайте посмотрим! – продолжила настаивать Зинаида Васильевна.

Она громко хлопнула своей дверью, подошла к Оле, оглядела ее с головы до ног, чему-то удовлетворенно кивнула. Глянула на старика, спустившегося к ним, и неожиданно стыдливо потупилась.

В отличие от нее – пропахшей несвежим бельем и перегаром – Агапов выглядел франтом. На дворе поздний вечер, близится ночь, а он в белой сорочке с закатанными до локтя рукавами, домашних фланелевых брюках мышиного цвета, гладко выбрит и хорошо причесан. И от него пахнет пускай и дешевым, но все же каким-никаким одеколоном. Глаза горят азартом, движения, вопреки обыкновению, порывистые. И не скажешь, что старику за семьдесят. А ей еще и шестидесяти нет, а она уже развалина.

– Давайте посмотрим, – согласился Агапов, согнул левую руку кольцом, предлагая ее Оле. – Мне кажется, что кто-то воет с лестницы черного хода.

– Черного хода?! – удивилась девушка.

Она успела запереть комнату на ключ, взяла Агапова под руку и пошла с ним вместе следом за Зинаидой Васильевной, воинственно пробивающей себе путь среди рухляди заброшенного дома. Ее походка странным образом преобразилась. Старая женщина больше не шаркала, шла уверенно и широко. Попутно нашаривала на стене выключатели, щелкала ими. Зажглось всего три лампочки из семи. Но и их оказалось достаточно, чтобы осветить длинный узкий коридор, ведущий к черному ходу, о котором Оля не имела ни малейшего представления. Она вообще не знала, как был устроен этот дом. И не желала знать. Она надеялась на скорый переезд, все!

– Да, тут есть черный ход. Это дом бывшего начальника Тайной канцелярии, – рассказывал Агапов, осторожно переставляя ноги в войлочных домашних туфлях, пробираясь сквозь мусор. – У него очень нехорошая репутация, очень!

– У начальника Тайной канцелярии?

Оля уже пожалела, что пошла с ними. Ее милые валеночки запылились, тонкая подошва не защищала от россыпи мелкого щебня, и пару раз ей было откровенно больно наступать. Решила терпеть. Ради стариков.

– У начальника Тайной канцелярии была репутация безжалостного палача. Говорят, его именем пугали детей. Когда он шел по улицам, утверждают, многие закрывали окна ставнями! Но я имел в виду репутацию этого дома. Его дома!

– Что? – Зинаида Васильевна вдруг остановилась, глянула на Агапова с кривой ухмылкой, безобразно исказившей ее лицо. – Проклятое место?

– Вы практически угадали, Зинаида Васильевна, – обрадовался Агапов, помогая Оле перешагнуть через груду картонных ящиков. – Это место имело дурную славу. Его потом после смерти хозяина никто не хотел покупать. Так и стоял он заколоченным. Болтали о привидениях. Будто бродят по дому души насмерть замученных начальником Тайной канцелярии людей. Будто слышат в округе вой, стоны, крики. Хотели даже сжечь дом, но никто не осмелился. Все боялись стать проклятыми. Так и стоял он, пока господа революционеры не превратили его в хлев. Потом…

– Смотрите! – перебила его Зинаида Васильевна, тыча пальцем в угол перед дверью черного хода. – Кто же такое мог сотворить, Господи???

В углу в луже крови лежала умирающая собака. В брюхо был воткнут прут арматуры, а на морду ей было надето цинковое ведро, проржавевшее до дыр. Собака скулила, подвывала. Звук искажался стенками старого ржавого ведра, казался почти мистическим и мало напоминал звериный.

– Изверги, – проговорил Агапов без особого чувства и тут же потянул женщин с этого места в обратную сторону: – Идемте, идемте, это всего лишь собака. Оленька, что с вами?

Она не слышала, как он зовет ее по имени. Не ощущала на своих щеках звонких пощечин Зинаиды Васильевны, а била та с удовольствием – ее задело, между прочим, что старик не ей предложил руку, а этой рыжей надменной красотке.

– Ну вот, уже лучше, – пахнула Оле в лицо перегаром Зинаида Васильевна, отошла на метр, покачала головой: – Какие мы нежные, скажите, пожалуйста! Собаку хулиганы замочили, а она уже в обморок собралась падать. Э-ээх, молодежь! Не то что мы, старая гвардия, так ведь, сосед?

Агапов в растерянности стоял чуть поодаль. Он то и дело переводил взгляд с бледной до синевы Ольги в сторону собаки, которая к тому моменту уже подохла и перестала выть.

– Вы в порядке, Оленька? – спросил он, снова предлагая ей руку. – Может, вызвать «неотложку»?

– Нет-нет, не нужно «неотложки».

Она с благодарностью вцепилась в руку старика, медленно побрела по заваленному мусором коридору. И, уже поравнявшись со своей дверью, предложила:

– Может, следовало вызвать полицию?

– Полицию? – Агапов недоуменно вывернул нижнюю губу. – Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему? – Оля судорожно облизала пересохшие губы. – Кто-то сотворил это злодеяние. Кто? Пусть найдут!

– Совсем, да? – заскорузлый палец Зинаиды Васильевны покрутился возле виска. – Людей убивают, они не ищут. А тут собаку кто-то заколол! Подумаешь… Еще нас и обвинят.

– Почему нас?! – ахнула Оля, плотнее кутаясь в шаль. – Мы ни при чем!

– Докажи им, умница, – хмыкнула соседка, закатила глаза ко второму этажу. – Наверняка сыночки этих жильцов это сотворили. Больше некому. Их что-то сегодня и не слыхать. Родители топают, а пацанов не слышно. Точно они. А как на них заявишь? Их папаша тут же нас на фарш порубит! Он такой!..

– Да-да, полностью с вами согласен, – закивал Агапов, выпуская руку Ольги из своей возле ее двери. – Негоже из-за бездомной животины на людей клеветать. Мало ли, кто хулиганит! Дом необитаем.

– Но мы тут живем, – возразила Оля слабым голосом, ее сильно тошнило, и хотелось в уборную, но пойти туда сейчас одной было выше ее возможностей. – Окна светятся.

– С другой стороны дома наших окон не видно, – встряла снова Зинаида Васильевна. – Кто-то мог нахулиганить, собаку подбросить и смыться. Кого искать-то станут, скажи, умница? Нас замордуют, и только. В общем, вы как хотите, а я… а я спать.

Она скупо простилась и ушла к себе, громко захлопнув дверь. Агапов еще постоял минутку, что-то бормоча про необъективность некоторых представителей правоохранительных органов, способных испортить жизнь, и ушел наверх. Оля тоже помялась возле своей двери и все же решилась пойти в уборную. Там она долго умывалась, полоскала рот ледяной водой и смотрелась в осколок старого зеркала над мраморной раковиной, которую не смогла уничтожить ни одна власть.

На нее смотрело бледное лицо рыжеволосой тридцатилетней красавицы с превосходно очерченными скулами, милым носиком, зелеными глазищами в пол-лица и ярким тонкогубым ртом. И лицо этой красавицы мученически корчилось, стоило вспомнить бедное животное, издававшее страшные стоны. И тут же вспоминалась совершенно другая история, более жуткая, знать о которой не мог никто. Это была очень старая, очень дикая история. Она о ней почти забыла. Ее заставили о ней забыть. И тут вдруг…

– Прекрати! – приказала она себе и плеснула в лицо очередную порцию ледяной воды. – Это просто… Это просто чья-то идиотская шутка! Это всего лишь совпадение!

Она вернулась к себе, заперла комнату и десять минут обшаривала все углы и висевшую во встроенном шкафу одежду. Никаких маньяков, никаких злоумышленников не было. Она погасила свет, распахнула шторы, легла на диван, укутавшись в толстое пуховое одеяло. И тут же взгляд ее сам собой нашел окно третьего этажа, из которого – она точно знала – за ней часто наблюдают.

Кем был этот мужчина, она не знала. Но периодически видела его одинокий силуэт в окне. Он не пытался остаться незамеченным. Он не следил за ней. Он просто стоял, лениво потягивая что-то из стакана, и смотрел на их дом. И почему-то ей очень хотелось, чтобы он смотрел только на нее и думал о ней что-нибудь хорошее. Просто стоял у себя в комнате, смотрел на ее окна и думал о ней. Что-нибудь хорошее…

… – Что хорошего можно ждать от тебя, Николаева? Ты вообще способна творить добро? Ты хотя бы знаешь, что это такое – добро?

Высокий голос классной руководительницы не известной никому маленькой школы вибрировал на таких недопустимых нотах, что казалось, еще минута, и Нина Ивановна зайдется страшным кашлем. «Нельзя же так надрываться, – думала Оля, колупая пальцем трещину в углу, в который ее классная руководительница поставила час назад. – Так можно сорвать голос, так можно напугать ребенка. Любой ребенок в возрасте десяти лет может напугаться, когда его ставят в угол на час, а потом орут ему в спину и при этом больно тычут указкой между лопаток». Оля не боялась. Она могла бы развернуться, выдернуть указку из слабых костлявых рук Нины Ивановны и поколотить ее. Она была сильным, рослым ребенком, бьющим все школьные спортивные рекорды по бегу, плаванию, подтягиванию и рукопашному бою с одноклассниками-мальчишками. А еще она прекрасно метала копье и стреляла из «воздушки». Поэтому она могла бы запросто поколотить низкорослую, сухопарую, злую Нину Ивановну. Могла заставить ее стоять в углу. И так же орать на нее и тыкать указкой в ее острые лопатки.

Но Оля этого не делала. Она была воспитанным ребенком своей матери – раз. И Нина Ивановна была родной сестрой Олиного отчима – два.

Свою маму Оля очень любила и старалась никогда не огорчать. И у нее это прекрасно получалось. И все были ею довольны. Все, кроме Нины Ивановны. Даже отчим дядя Витя частенько хвалил свою падчерицу и давал ей денег на кино и сладости. Любил погладить ее по голове, по спине и плечам, любил называть ее своей девочкой. Оля позволяла, хотя ей это было и неприятно. Но мама так смотрела на нее при этом. Так умоляюще смотрела, и взгляд ее просил Олю быть покорной и вежливой, что она терпела.

А потом случилось то, о чем Оле запретили вспоминать. Что тщательно вытравливали из памяти специалисты по гипнозу. Она и не вспоминала, до сегодняшнего вечера. Но, видимо, кого-то ее плохая память не устраивала. Кто-то решил, что она обнаглела, начала слишком быстро подниматься с колен. Пора ей напомнить, как бывает. Пора…

Оля проснулась с головной болью, посмотрела на оконный проем. Шторы раздвинуты, кажется, это сделала она ночью, когда укладывалась спать. Кажется, для того, чтобы видеть того мужчину, что наблюдал за ней временами. Минувшей ночью его там не было. Окна его квартиры были пустыми и черными. Может, спал, может, уехал. А она, засыпая, все ждала, что он включит свет, встанет у окна и пошлет ей пожелания спокойной ночи.

Вместо этого ей снова приснилась ее классная руководительница – жесткая, противная, несправедливая. И настроение, с которым Оля всегда просыпалась после такого сна, не могло быть хорошим.

Она нехотя поднялась, сходила в душевую, долго сушила волосы феном, просто чтобы согреться. На улице непогода, и надежд на то, чтобы сохранить прическу, быть не могло. Потом выбрала костюм, сегодня это был темно-синий в едва заметную серую полоску, под него серую блузку, высокие замшевые сапоги, клетчатое пальто, сумку через плечо. Все, она готова. Сегодня даже не стала пить кофе. Позавтракает по дороге. Сегодня она не могла тут больше находиться, ей здесь стало даже сложно дышать. Скорее бы съехать!

Она вышла из комнаты, заперла дверь ключом и пошла к выходу. Старинная массивная дверь еле открылась, подпираемая снаружи порывами ветра. И тут же ее поволокло следом за дверью на улицу. Она ахнула, выбежала на щербатые каменные ступени и ахнула вторично. Скорее, закричала. Точнее, завизжала. Потому что на последней ступеньке лежал труп ночной мученицы. А чуть ниже последней ступеньки стояли двое полицейских и внимательно рассматривали труп собаки, проткнутый прутом арматуры и с ржавым ведром на голове. И они переводили свои взгляды, полные сочувственного непонимания, с трупа собаки на Олю. И взгляд, обращенный на нее, не мог сулить ей ничего хорошего. Почему-то ей так казалось.

– Здрасьте, – козырнул под кепку один из полицейских. – Вы в этом доме что делаете?

– Живу. Здрасьте. – Она старательно отводила взгляд от окоченевшего собачьего трупика.

– Что значит живете?! – изумился второй. – Этот дом по документам необитаем и уже через неделю должен пойти под снос! Вы что тут, нелегально?!

Они переглянулись, приободрились, и им даже, кажется, стало теплее от мысли, что, стоя сейчас на страже закона, они наконец кого-то да поймали. Во всяком случае, тот, что пониже и потолще, перестал дрожать и заулыбался.

– Мы тут законно, товарищи полицейские. – Оля полезла в сумку за временной регистрацией. – Нас расселили здесь временно. После пожара. Два общежития сгорело, людей распихали куда только можно. Нам вот досталось это жилье.

– Вам? – Тот, что повыше, вернул ей документ. – И сколько же вас?

– Вообще-то мы занимаем пять комнат. На первом этаже я и Зинаида Васильевна, фамилии не знаю. На втором этаже Агапов, семья Зотовых и кто-то еще, я его ни разу не видела. Живем, пока нас не разместят.

– Интересное кино, Колян! – маленький толкнул локтем в бок высокого. – Дом должны сносить, уже, по слухам, техника заказана, а тут люди живут. Мало того, в доме творятся правонарушения. Мы думаем, бомжи хулиганят. А тут даже есть кому предъявить.

И он очень скверно ухмыльнулся, рассматривая Олю в упор.

Ей пришлось спросить, что он имеет в виду. И он ответил, что был анонимный звонок в дежурную часть, что некто возле дома совершил противоправные действия, а точнее, зверски убил животное и…

– И?

Оля смотрела парню в переносицу, она дико опаздывала на селекторную оперативку, а опаздывать было нельзя. Она сама ее вела потому что. Потому что месяц, как получила новое назначение. И опаздать было бы неприемлемо.

– И нам с вами придется проехать в отдел, – закончил он вдруг.

– С какой стати? – ахнула она и посмотрела на часы. – Я вообще-то на работу опаздываю.

– Вы нам нужны для составления протокола, – отозвался второй. – Кто-то должен подтвердить, что труп собаки в самом деле имеется на ступеньках дома, и кто-то должен поставить свою подпись.

– Вы что, капитан?! – Она чуть не нагрубила, вовремя спохватилась. – С какой стати тут я?!

– Вы первой вышли из дома, – нашелся толстячок.

– Там еще жильцы, пригласите их в качестве свидетелей, пожалуйста! – взмолилась Оля. – И на первом этаже, и на втором. Они рады будут вам помочь! А я, честно, просто дико опаздываю.

– Оставьте хотя бы свой телефон, – попросил высокий. – Мало ли что может быть!

Мало ли что может быть… Мало ли что может быть… Мало ли что может быть…

Оля сама не понимала, что шепчет эти слова в такт своему скорому шагу, которым покрывала расстояние от автобуса до офиса и затем от входа до своего кабинета. Потом, после селекторной оперативки, она снова их вспомнила и, запершись в кабинете и сев в угол на стул, крепко зажмурилась.

Она не знала, но догадывалась, что мало ли что непременно должно теперь быть. Эта собака не просто умирала именно так. Она умирала, вернее, была убита с умыслом. И Оля должна была вспомнить, то есть она не должна была забывать. И не должна была минувшей ночью от этого отмахиваться. А она отмахнулась. И дохлую собаку из дальнего угла под лестницей черного хода перетащили на улицу к парадному крыльцу. И вызвали наряд. А наряд непременно должен был наткнуться на Олю, потому что она всегда первой покидала этот дом. Всегда. Первой. Она.

– Кто? – прошептала она с закрытыми глазами. – Кто это? Кому от меня что нужно?

Глава 3

Он дорабатывал в отделе последние свои дни. Никто об этом не знал, кроме него. Никто не знал, что рапорт уже написан и лежит в верхнем ящике его стола, придавленный папками с бланками протоколов. Никто не знал, но некоторые догадывались, что с ним что-то не то.

– Виталь, ты не заболел? – спрашивали некоторые, заметив, что вместо пачки в день он теперь выкуривает всего четыре-пять сигарет.

– Слышь, ты не влюбился, Макаров? – хмыкали другие, поймав его на рассматривании стайки воробьев, купающихся в луже.

Он не заболел и не влюбился. Он просто устал. Устал и разочаровался. И еще ему все надоело.

И он не хотел оставшиеся до пенсии дни вскакивать как ненормальный по будильнику, лететь вниз по лестнице к ветхой машинке, ждать потом, пока она прогреется, нетерпеливо выкуривая сигарету за сигаретой. После сидеть в тесном кабинете начальника, слушать пространные завуалированные речи о том, какие они идиоты, бездари и бездельники. Потом идти к себе в кабинет, допрашивать, записывать, отпускать, закрывать. Слушать слова благодарности вперемешку с проклятиями. Потом запирать сейф, ящик стола, идти к машине. Ждать, пока прогреется старая рухлядь, выкуривая три сигареты подряд. Ехать домой, попутно заворачивая в супермаркет. Дома готовить, потом жрать, потом смотреть телевизор, спать, и утром все сначала.

– Макаров, ты скоро устанешь от самого себя, – предрекала ему его вторая жена, когда они разводились. – Ты дошел до точки невозврата. Ты… ты просто пустота, Макаров. Ты – черная яма, которая засасывает. И тебя туда засосет, будь уверен…

Она, конечно, намудрила, его вторая бывшая жена. Он долго думал, так и не понял, что она имела в виду. Но то, что он устал от всего, было стопроцентной правдой. Надо было менять жизнь. Надо было меняться. И надо было начинать еще вчера, он запоздал с принятием решения. Ему было тридцать восемь лет уже! Но лучше поздно, чем никогда, так?

Макаров глянул на свое отражение в зеркале над раковиной. Молодой еще в принципе мужик. Морщин мало, цвет лица вполне здоровый, это потому что он постепенно начал завязывать с курением. Рот волевой, нос правильной формы. Глаза, правда, смотрели всегда хмуро, но это исправляется. Он точно знал, что исправляется. Достаточно все поменять.

И он готов! Готов вот прямо уже сегодня вытащить из-под папок с бланками протоколов заготовленный рапорт и подписать его у руководства. Его вряд ли станут отговаривать. Желающих сейчас идти работать в полицию предостаточно. Платят неплохо. А то, что он профессионал от бога, сейчас мало кому нужно. Мало кому…

В отдел он вошел в нормальном почти настроении, потому что как бы принял решение. Вошел к себе, снял куртку, пригладил волосы, достал рапорт, глянул на коллегу – Стаса Воронина, с которым за пять минувших лет так и не сошелся по-настоящему, и сказал:

– Ну, Стас, я пошел.

– Далеко? – Мутные серые глаза коллеги скользнули по Макарову, остановились на рапорте. – В отпуск, что ли, собрался, Макаров? Охренел! Дел невпроворот, а он отдыхать летит!

Это так Воронин мгновенно оценил ситуацию, предположил самое для себя скверное, тут же позавидовал и обозлился.

– Меня если спросят, я против! – возмущенно толкнул груду бумаг от себя Воронин. – Отдыхать он собрался, умник!

Вообще-то Воронин был ниже званием, младше возрастом, и стаж работы у него был меньше. И он не имел права говорить с ним в таком ключе. И прежде Макаров обязательно указал бы ему на это. Но сегодня решил промолчать. «Черт с ним, с Ворониным. Пусть себе бесится и завидует. Он всем завидует, таким уродился».

Виталий вышел из кабинета, ничего не став объяснять. Поднялся в кабинет начальства, отдал рапорт секретарю и сел на стул ждать.

Секретарь вылетел из кабинета полковника с бледным лицом, вытаращенными глазами и смятым в комок рапортом Макарова.

– Иди! – шепнул он Макарову поблекшими вмиг губами. – Хочешь получить по шее – иди!

Он и пошел. И слушал потом полчаса, как неблагодарен он и беспечен. Что настоящие офицеры так не делают. Что он не имеет права поступать так безответственно со своей жизнью.

– Я тебя только на звание собрался выдвигать. Досрочно, между прочим! – восклицал с обидой полковник. – А он что?! А он кинуть меня захотел!

– Я не кинуть, – проговорил неуверенно Макаров, не ожидавший, что его станут удерживать. – Я уволиться.

– Ага! А меня с кем оставишь?! С Ворониным?! Он в своем кармане ничего найти не способен! А ты у меня кто?!

– Кто?

– А ты у меня, Виталя, лучший аналитик отдела! Я горжусь тобой, понял! Мне за тебя ни разу стыдно не было, вот… – надулся полковник, отважившись на откровение, на которое прежде никогда был не способен. – Все, иди, иди, работай. Глаза бы мои тебя не видели! Уходи…

– Семен Константинович! – Макаров неуверенно переступил, протянул бумажный комок, в который превратился его рапорт: – А что с рапортом-то делать?

– А что хочешь, то и делай! – огрызнулся полковник. – Съешь, чтобы неповадно было впредь!

– Но я ведь уйти хотел. – Макаров обнаглел, выдвинул стул из-за стола и уселся без приглашения.

– Почему? – полковник сделал вид, что не заметил вольности подчиненного.

– Устал я.

– Так отдохни. В отпуск отпущу, – нехотя пообещал полковник.

Тут же снял трубку внутренней связи и приказал кадровику оформить Макарова с сегодняшнего дня на две недели в отпуск.

– Доволен? – свел он брови.

– Пустота вот тут, Семен Константинович, – Макаров приложил руку к груди. – Пустота…

– А уйдешь, все наполнится?! – фыркнул полковник, на глазах веселея. – Я-то думал, чего он? А у него пустота образовалась! Виталя, ты охренел?!

– Нет. Устал просто. – И глянул на полковника глазами бродячей собаки.

– Понял.

Полковник выбрался из-за стола, походил по кабинету почти строевым шагом. Встал у окна с заложенными за спиной руками. Уставился на голые ветки клена.

– Меня такая пустота жевала, когда Маша моя заболела. Болела долго, страшно. Потом ушла… И пустота эта превратилась… Короче, с тех пор я с этим и живу. И точно знаю, сиди я в этом кресле, нет, ничего не изменится. Так-то, Виталя. Не в твоей работе причина, поверь. В себе что-то надо тебе поменять. Как-то тряхнуть себя посильнее. Любить пробовал?

– Не помогает, – мотнул головой Макаров, вспомнив бывших своих жен, с которыми ни черта у него не вышло.

– Ну… тогда я не знаю. – Полковник развел руками, сел на место, глянул на него с хитрецой: – Дело какое-нибудь доброе сделай.

– Дело? Доброе? Шутите?

Макаров даже хотел обидеться. Он к нему с серьезным разговором, а с ним шутят.

– Не шучу нисколько. Знаешь, какое удовлетворение испытываешь, делая доброе дело для того, кто в нем действительно нуждается. Ого-ого, Макаров, ты себе представить не можешь, как сладко и тепло в сердце от этого.

Он вообще-то хорошим мужиком был – Семен Константинович, до полковника из сержантов дослужился. Разговоры вот теперь с ним ведет, что тот психолог, хотя и не обязан.

– Все, иди, отдыхай. В отпуске ты на две недели, Виталя. И чтобы больше никаких рапортов, – палец полковника указал на бумажный комок в Виталиной руке.

Макаров поднялся с места. Пошел к двери. Но вдруг приостановился, глянул на полковника, провожающего его внимательным взглядом.

– Разрешите вопрос, товарищ полковник?

– Ну!

– А у вас… Вы… После смерти жены когда… Извините меня, Семен Константинович! Вы что-то доброе делали? Что-то такое, от чего вашей душе хорошо и покойно?

Полковник отвел взгляд, снова уставившись на голые ветки клена за окном. Потом нехотя признался:

– Я не перестал ходить в ее клинику, Макаров. Просто хожу туда, как на дежурство. Вот и все мои добрые дела.

– К кому?!

– О-о-о, Виталя, – полковник грустно улыбнулся. – Там очень много несчастных одиноких людей. Очень много! Никогда не думал, что одиночества вокруг так много. Все, иди уже. А то передумаю и отпуск не подпишу. Все! Давай, давай…

Вернувшись, Макаров попал на чаепитие. Воронин и еще двое из постовых активно хлопотали с пустыми чашками, пакетом с сахаром и вскипевшим чайником.

– Вот, за тебя проставляюсь, – указал Стас на маленький вафельный тортик на столе и хищно улыбнулся: – Что, подписали? Отдыхаешь?

– Да, – коротко ответил Виталий и начал собирать бумаги со стола, раскладывая по ящикам стола и полкам сейфа. – Две недели.

– Ого! – Улыбка Воронина превратилась в оскал. – Везет же некоторым! А тут… Об отдыхе можно только мечтать.

– А вы чего тут? – обратился Макаров к постовым. – Сменились или заступили?

– Сменились они, сменились. Забежали ко мне погреться. И историю рассказать.

– Что за история? – рассеянно поинтересовался Макаров, стирая ненужную информацию из компьютера.

– Представляешь, Виталь, – начал капитан, хватая самый большой кусок вафельного торта. – Нам меняться, а тут звонок в дежурку. Зверское убийство, говорит! Все напряглись, разумеется. Называйте адрес, говорят ему.

– Ему? – на автомате поинтересовался Макаров. – Звонил мужчина?

– Да не знаю, не уточнял. Так я просто сказал.

– И что дальше?

Все, он все подчистил, компьютер выключил, бумаги убрал, оружие сейчас сдаст – и свободен. На целых две недели свободен. Заполняй пустоту в душе чем хочешь. Полковник молодец, что не подписал рапорт об увольнении. Виталя, когда от него к себе шел, мысленно его поблагодарил. Потому что не станет его жизнь полнее и прекраснее, останься он без работы. Что-то необходимо еще. Что-то другое.

– Так вот, говорит, произошло зверское убийство. Спрашиваем адрес, называет адрес Проклятого дома. Прямо, говорит, во дворе убийство.

– Да ладно! – удивился Воронин, похрустывая вафельным тортиком. – Там же никто не живет. И, насколько мне известно, даже бомжи этот дом обходили всегда стороной. Больно дурная у него слава.

– Вот-вот. И мы удивились. Спрашивают его, кто жертва? А он знаешь что говорит?

– Что?

– Собака! – хохотнул капитан, обсыпавшись крошками до самых коленок. – Дежурный чуть матом его не послал, Виталь. А что делать? Звонок зафиксирован, надо ехать. Поехали.

– И что? – Воронин аккуратно кусал над бумажкой, собирая туда крошки, костюм берег. – Труп собачий обнаружили?

– Мало этого, Стас! Обнаружили, что дом-то Проклятый обзавелся жильцами. И какими! – Капитан восторженно закатил глаза.

– То есть – жильцами? Его же на снос готовят, – вспомнил Макаров одно из совещаний в управе, где был вынужден присутствовать. – Вот буквально на днях и должны были начаться работы.

– Ну, не знаю про снос, а про жильцов знаю точно. Две комнаты заняты на первом этаже. Три на втором, – авторитетно заявил капитан. – Опрос и опись жильцов проведены почти по полной программе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю