Текст книги "Тайна, приносящая смерть"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Да кто там, наконец???

Она так и не вспомнила голос. В голову полезла и Лялька, и Маринка, и даже – господи спаси – мать покойная. Вдруг в огороде ее привидение бродит?!

– Да я это – Таня Вострикова! Что, не узнала, что ли?

– Фу-ты! – Саша выдохнула с облегчением, сползла с высокого табурета и поспешила в сенцы, открывать заднюю дверь. – Входи, чего ты так поздно-то?

Татьяна, прежде чем перешагнуть порог, долго скребыхала подошвами кроссовок о металлическую чистилку, врытую возле порога покойным Сашиным отцом. Осторожно вошла, поздоровалась.

– Чего так поздно, Тань? Пройдешь в дом?

– Пройду, только... – Она попридержала Сашу за рукав олимпийки. – Прежде чем начнешь ахать и удивляться, выслушай меня. Обещаешь?

– Ладно. – Саша пожала плечами и пошла в дом, Таня последовала за ней. – Яичницу будешь?

– Буду, – обрадовалась та. – Жрать охота, не знаешь как!

– Что же тебя в городе на высокооплачиваемой работе не подкармливают?

Саша влезла в шкаф, достала две тарелки, положила в каждую по глазку, по помидору и по куску хлеба. Поставила все на стол, села сама и пригласила гостью.

Та, стоявшая все это время боком к ней, села, резко подняла голову и с болезненной гримасой уставилась на Сашу.

– Вот! – выдохнула она, заметив, как Саша от неожиданности отпрянула, а потом начала изучать ее подживающие, но еще не совсем зажившие царапины. – Видишь?

– Вижу, – кивнула Саша, взяла вилку, воткнула ее в середину желтка. – И что это?

– Царапины! – Таня тоже взяла вилку и тоже начала расправляться с глазуньей.

– Вижу, что царапины, – фыркнула хозяйка. – Не пойму, что это за царапины? Ты что, в крыжовник головой упала? Или у тебя работа такая: лазать сквозь колючую проволоку?

– Нет никакой работы, Саш, – выдохнула со слезой Вострикова, откусила помидор, хлеба, пожевала. – Дома я была все это время.

– Как это?! – Саша с набитым ртом уставилась на нее как на пришельца. – Все, в том числе и Бабенко, говорили, что ты уехала в город работать. Тебя тут искали! Из милиции, между прочим!

– Знаю, что искали, – она медленно жевала, глядя на Сашу жалобно и виновато. – Только дома я все это время была. Степаныч велел сидеть тихо и не высовываться.

– Степаныч???

– Он, он. И еду мне носил все эти две недели. А последние три дня будто позабыл обо мне. А у меня в доме ни корки хлеба. Подумала-подумала и решила к тебе прийти. Авось не выгонишь, авось накормишь.

– Кормлю, как видишь, – осторожно заметила Саша.

Обернулась, распахнула дверцу холодильника, она со своего места как раз до него доставала. Порылась по забитым полкам, нашла батон докторской колбасы, положила на стол, взяла в руки нож и начала нарезать ее тонкими кружочками. Потом сложила все нарезанное в Танину тарелку и приказала:

– Ешь! Что, правда три дня голодала?

– Ну не совсем три... Подбирала крохи, которые остались. Удивляюсь даже, чего он не шел... С ним все в порядке? Жив-здоров в смысле?

– Конечно. С города приехал вчера часов в десять, Маринка сказала, что как в воду опущенный.

– Ага, так она сказала! – фыркнула недоверчиво Таня с набитым ртом. – Она скажет так, что уши свернутся! Жив, значит... А чего же тогда про меня забыл?

– Не знаю. – Саша подобрала с тарелки корочкой хлеба остатки глазуньи, дожевала помидор, убрала свою посуду в раковину. Вернулась к столу. – А что это он тебя под домашний арест определил, Тань?

– Точно ты сказала, под арест! – покивала Вострикова, без устали таская в рот кружочки колбасы. – Пришел в то утро, когда маму твою нашли мертвой, а у меня морда вся расцарапанная. Он мне и предъявляет: ты, говорит, убила? Я на него глаза поставила и не пойму, чего он лопочет! Потом уж объяснил...

– И что он объяснил? – осторожно поинтересовалась Саша.

Она теперь решила во всем соблюдать осторожность. Во всем и со всеми, включая Степаныча.

Вчера, к примеру, не проявила этой самой осторожности, и что? И результат не заставил себя долго ждать. К вечеру деревня гудела, как улей, наверняка. Обсуждали новую версию убийства Мани Углиной, обвиняя своими длинными языками во всем ее дочь.

Не просто же так Лялька брякнула? Не просто! Она же печатала Бабенко бумаги для городской милиции? Печатала. Значит, прочитала в них что-то такое, что дало ей повод назвать дочь покойной убийцей. И теперь на нее станут пальцами показывать, если вообще не арестуют.

А будь она осторожной и воздержись от вопросов, от оскорблений в адрес Ляльки, да и вообще не пойди она у Маринки на поводу и не последуй за ней к школе, ничего бы этого не было.

– Он сказал, что под ногтями твоей мамы, теть Маши то есть, были обнаружены частички кожи. Значит, она кого-то сильно расцарапала перед смертью. А расцарапала-то она меня в тот вечер, Сашка! – закончила на плаксивой ноте Татьяна и глянула на хозяйку с настороженностью побитой собаки.

– Тебя?! А... А когда?!

Саша растерялась, не зная, что нужно говорить в таких случаях, что делать? Накричать, обругать, выставить вон? А чего добьется? И Таня сама пришла, сама начала рассказывать о том, что для Саши было тайной за семью печатями. Она вот и не знала, что мама кого-то поцарапала. Сообщил все тот же Бабенко, что маму задушили, и все. А что она кого-то расцарапать успела перед смертью, нет, этого не знала. Ах да, еще ей давали опознать крохотный предмет, по виду напоминающий золотой. Малюсенькая такая безделица, непонятно что собой представляющая. Не кольцо будто бы, не брошка, не серьга. Так вот про эту самую безделицу рассказали, что будто бы мама ее в руке сжимала. То есть успела, падая, сорвать ее с убийцы.

Хотя, может, и не убийца тот был вовсе. Таньку вон из-за расцарапанного лица тоже пытались обвинить.

– То есть ты хочешь сказать, что участковый скрыл тот факт, что вы с мамой поссорились? Скрыл от милиции? – уточнила Саша, выслушав подробный рассказ Татьяны о том, как ее мама пришла к ней в гости накануне своей смерти.

– Я... Я не знаю! – пожала та плечами, отодвинула пустую тарелку, сыто выдохнула: – Уф! Спасибо тебе, Саня, за ужин. Думала, что не наемся никогда... А говорил кому Степаныч про нашу с ней ссору или нет, про это не знаю.

– Видимо, не говорил, раз всем по ушам ездит, что ты в город подалась.

– Да?! Так и говорит?

– Так и говорит, – закивала Саша. – Значит, тебя он ни разу не заподозрил, а меня...

– Что? – Таня увела взгляд в сторону и как-то уж слишком стремительно метнулась к плите и по-хозяйски принялась хлопотать с чаем. – А тебя что?

– А я знаю! Пошли сегодня с Маринкой к школе...

Саша, опуская ругательства продавщицы, рассказала про сегодняшнюю прогулку на школьный двор. Про то, как Лялька долго не открывала, заставив их нервничать. А когда открыла, то уж лучше бы и не делала этого. Надменная, агрессивная, таинственная вся какая-то. Но от этого не менее привлекательная. И платье на ней как будто новое. Не видела ее Саша в нем перед этим ни разу.

– Что уж там давал ей печатать Бабенко, я не знаю, но она так вот и заявила, – закончила она рассказывать.

– И теперь тебя обвиняют в том, что ты убила свою мать?! – Татьяна, удрученно наблюдающая за синим огнем, облизывающим днище чайника, со вздохом закончила: – Если уж тебя за обычную ссору с матерью пытаются обвинить, то что будет со мной, когда узнают, что она мне тем вечером лицо расцарапала?!

– Кто узнает и как? – фыркнула Саша и полезла в шкаф за чашками. – У тебя уже почти все зажило. Осталась на переносице глубокая царапина, и все. Незаметно ничего.

Чистых чашек почти не осталось. Она забывала просто-напросто их мыть, тенью бродя по дому. И, выпив чаю или кофе, автоматически ставила чашку в раковину. Там их уже с дюжину набралось. Были еще и тарелки с засохшими краями от какой-то каши. Даже не помнила, какую кашу ела, вот чудеса! Неужели что-то варила в эти дни? Даже не верится. Вернее, не помнится.

Пришлось доставать две чайные пары из серванта в большой комнате. Этот дорогой сервиз мама купила сама себе ко дню рождения. Он редко когда доставался. В основном по праздникам или когда гости приходили. Сейчас, кажется, был как раз тот самый случай. К ней в гости пожаловала Татьяна Вострикова. Как именно расценивать ее визит, Саша пока не знала.

Что послужило ему причиной: страх, желание выгородить себя или обычный голод? Почему она пришла именно к ней, а не пошла, скажем, к тому же Бабенко? Он ведь взял над ней шефство, огородил от всяческих разговоров с милицией, укрыл, спрятал под замком. Почему Таня не пошла к нему?

– Да была я у него, – махнула она рукой на Сашу и сняла засвистевший чайник с плиты. – Давай чашки... Нет его дома. Окна темные. Стукнула пару раз в окошко, думала, может, спит. Нет, не открыл. Где носит?.. Ты с сахаром? А я с вареньем, если можно?

– Можно, – разрешила она с запинкой.

Варенье было клубничным, этого года. Варила его мама из того, что удалось набрать с огорода. Скудно плодилась в этом году клубничка, пожухла вся от жары. Получилось всего два литра. Мама разлила варенье в четыре пол-литровые банки, на капроновые крышки натянула красивые бумажные колпачки в виде старомодного капора с ажурными краями, перевязала атласной бечевочкой.

– Пускай на полке стоит. В подвал, что ли, опускать четыре баночки? А так красивенько получилось, как в рекламе...

Банки в ажурных колпачках с атласными бантиками и правда красиво пузатились на полке, стоя в рядок. И Саша сама ни за что не осмелилась бы их распаковать, так бы и стояли. Но Таня попросила, отказывать было стыдно.

– Очень вкусно, – облизала столовую ложку, которой накладывала варенье себе в чашку, гостья. – Необычайно. Теть Маня варила?

– Да, она. – Саша легла щекой на стол, покрутила банку, принявшись рассматривать варенье на свет. Проговорила рассеянно, взяв в руки атласный шнурок: – Как думаешь, кто мог это сделать, Тань?

– Ума не приложу! – живо отозвалась она, даже про чай с вареньем забыла, будто затем и пришла – услышать от нее этот вопрос. – Я все эти две с половиной недели только и делала, что думала и думала, думала и думала! Ничего... Вернее, никто на ум не идет! На кого только не думала!

– И на кого? – Саша резко выпрямилась. – Давай, давай, не стесняйся!

– Ну... На тебя точно не думала ни разу. Может, вы из-за этого... – Таня мотнула головой куда-то в сторону окна. – И ссорились, но не до такой же степени, простите! Да и... Степаныч, когда меня в сотый раз допрашивал, заставил вдруг от пола отжаться.

– Оп-па! Чего это вдруг?!

– Состояние моей мускулатуры проверял, старый придурок. – Татьяна злобно прищурилась. – Спрашиваю, чего это я корячиться-то должна? Только посмеивается дурачком и командует, и счет ведет.

– Отжалась?

– Ну!

– И сколько раз?

Саша вспомнила, что сама на физкультуре больше десяти раз отжаться не могла, вот задание на пресс выполняла блестяще. А отжиматься было тяжеловато.

– Сколько! – фыркнула Таня. – Шесть раз!

– И что Степаныч?

– А ничего. Затылок потер, похмыкал. Спросил еще, идиот, а не притворяюсь ли я? Мол, могу запросто в школе проверить, какие оценки у меня по физкультуре были за это. Говорю, проверяй!.. – Таня снова вскочила из-за стола и принялась суетливо собирать с него посуду, тараторя без конца. – Молотил невесть что, Саш. Послушала бы ты его, умалишенный, ей-богу! То что-то бормотать себе под нос начнет.

– И что бормотал? Не про меня, нет?

– Да что ты! Твое имя даже всуе ни разу не упоминалось! – фыркнула Вострикова, закатала рукава черной велюровой олимпийки и живенько принялась мыть посуду: и ту, что освободилась после нехитрого ужина, и ту, что успела скопить Саша. – Что-то молол про то, что девушка не смогла бы... Да, точно! Палец вот так вот к губам приложил, глаза в пол уставил и хмыкает: девушка не смогла бы, тут мужские руки нужны... Хотя... И снова хмыкает.

– Мужские... – эхом за ней повторила Саша, пощупала свои руки, оглядела кисти, сильно растопырив пальцы, помотала головой. – Не скажи, Тань! У нас в классе учится Тамарка Сальникова, помнишь ее?

– Из соседнего Избищинского? Помню, как же. Такая вся ажурная, и не скажешь никогда, что дочь доярки и конюха. Я когда ее в первый раз увидела, то подумала, что из города к нам залетная птичка. Талия тонюсенькая, ручки с ножками того гляди сломаются. Не нашей, не деревенской стати.

– Да. Так вот эта не нашей стати одноклассника моего на руках на спор поборола.

– Это кого же?! Господи, Тамарка Сальникова?! Да не может быть! – Таня развернулась от раковины, всплеснула мыльными руками, пена клочьями полетела во все стороны. – Ее же иначе как спичкой никто не звал!

– А спичкой ее тетки наши называли, им задницу коровью подавай! Так вот эта спичка имеет в руках своих такую силищу, что руку пожимать ей не каждый отваживается! А с виду фея, вот так вот. И все эксперименты Степаныча с отжиманиями этими и утверждениями, что только мужчина мог маму... так, все это дилетантство.

– Но он же не совсем дурак, – забеспокоилась Татьяна, выстроив целую пирамиду на столе из чистых тарелок. – Он же вот догадался, что я ничего плохого маме твоей не делала!

– Он и с тобой мог ошибиться, Тань, – спокойно парировала Саша и, видя, как нервно дернулась у той спина, поспешила поправиться: – Я не убийство имела в виду, а нечто другое.

– И что же?

Вострикова насупилась, раздраженно покусывая губу. Если честно, то она уже пожалела, что пришла именно к ней – к Саше. На какое, собственно, понимание она рассчитывала? О каком участии с ее стороны мечтала? Ну, подслушала сегодня, прячась в тени смородиновых кустов, случайно разговор двух своих соседок, которые громко переговаривались, пропалывая каждая свои картофельные борозды. Ну, узнала, что у всех теперь с легкой Лялькиной руки и языка на подозрении Саша, и что? Думала, что она примет Таню в гостях как родную, что все поймет, выслушав. А потом Таня, возможно, и поделится с ней своими соображениями. До чего-то она все-таки додуматься сумела, пребывая в добровольном заточении в собственном доме.

Размечталась, называется!

Нет, она, конечно, не выгнала ее, накормила, но смотрела все время на нее как ненормальная. Какой-то странный был у нее взгляд. И не болезненная надломленность так поразила Таню, тут-то как раз все было объяснимо, а нечто другое. Саша будто все время прислушивалась к чему-то или чего-то ждала. От каждого звука дергалась, как от удара, все время озиралась по сторонам, ежилась.

Странно она вела себя, очень странно. И участия, конечно же, никакого с ее стороны не было. Не верила она Татьяне, как старательно ни пыталась это скрыть. Да и с чего ей Татьяне сочувствовать, если она и ее мать были соперницами?

– И чего же ты имеешь в виду? – повторила свой вопрос Вострикова, потому что Саша снова запнулась и нервно дернула головой, оглядываясь себе за спину.

– С чего-то она лицо тебе расцарапала, не просто так из блажи какой-то, правильно? – Саша поежилась, будто замерзла, хотя в доме духота стояла неимоверная, окна все были закупорены, но шторы не задернуты. – Она стопроцентно пошла к тебе на разборки. Почему?! Зачем она пошла к тебе, если у нее было свидание? Он... Он что же, был у тебя в это время?!

– Кто? – Татьяна обиженно дернула подбородком, так-то ей за ее откровения достается.

– Игорь... Игорь что, был у тебя? Господи, как же это я сразу-то... – Саша слезла с табуретки, заходила по кухне, медленно подошла к раковине, о которую опиралась задом Вострикова, снова уставилась на нее тем самым странным пугающим взглядом. – Мама пришла к нему, а его дома не оказалось. Тогда она пошла к тебе, а он... Он у тебя?! Так?!

– Нет, не так!!! – взвизгнула Татьяна и отпрыгнула от нее в сторону, едва успев разжать на своей шее Сашины пальцы. – Ты что, дура, да? Ты что делаешь, идиотка? Видимо, и правда о тебе говорят, что ты убила свою мать!!! Куда я пришла, господи? К кому?..

Она бросилась к двери, на пороге споткнулась о завернутый край коврика, едва не упала. Тут же резко оглянулась, испуганно взвизгнула, заметив, что Саша идет на нее. Выскочила в сенцы, через минуту дверь в огород с грохотом хлопнула, и стало тихо.

– Господи... Господи, прости меня...

Саша как заведенная вышла в сенцы, заперла за Востриковой дверь в огород. Проверила дверь на крыльцо, та была заперта не только снаружи – с улицы – на замок, но и изнутри на большущую щеколду, прилаженную еще отцовскими руками. Вернулась в дом. Медленно обошла все комнаты, исследуя каждый угол, выключила свет в кухне и большой комнате, потом распахнула дверцы шкафа у себя в спальне и потянула с полки темный спортивный костюм.

Глава 8

Павел Степанович Бабенко спал неспокойно. Поначалу, стоило ему задремать, в левом ухе сильно со странным звоном барабанило. Будто он прижался щекой к стеклу и по нему кто-то методично намолачивал крохотным молоточком. Он сердито хмурился во сне, натягивал на голову одеяло. Будто помогло. Во сне сделалось хоть и темно все, некрасиво, но покойно все же. Без резких звуков, скрежета, звона. Потом вдруг снова приснилось то жуткое для него да и для всей деревни утро, когда нашли тело Мани Углиной.

Вот беда-то, вот беда! Снова стоны, вой, плач. Какая-то взбалмошная баба визжала прямо на ухо Степанычу:

– Убили!!! Ой, Степаныч, убили-и-и!!! Степаны-ыч, убили-и-и...

И опять странный стеклянный звон, болезненным эхом отдающийся в каждой клетке его тела, будто и не голова это у него была, а графин пустой. Или его голова находилась внутри этого самого графина, черт его знает. А графин почему-то пустой, а с водой непременно должен быть, это же он точно знает, потому как сам регулярно на ночь наливал его и ставил в изголовье своей кровати. Почему графин пустой?

Вот от жажды-то Степаныч и проснулся, как он посчитал, когда открыл глаза. Не от кошмара, преследовавшего его в последнее время очень-очень часто, да каждую ночь почти, а именно от жажды. Он резко скинул ноги в тонких старомодных кальсонах с кровати, глянул на тумбочку. Вот он, родимый, стоит, полным нутром поблескивает в луче солнечном, прокравшемся сквозь неплотно задернутую штору.

Схватив графин за тонкое горлышко, Степаныч начал жадно глотать воду, про себя негодуя на отвратительное сновидение.

Это до какой же поры оно его станет мучить, а?! Ему и так не просто, он и так запутался, а тут еще и сон этот ужасный ночь за ночью его терзает. Хоть этого, как его, заводи...

Как там, сын говорил, они теперь называются? Психоаналитиками, во! Говорит, сильно помогают. А главное, умеют выслушать, чего нам сейчас всем не хватает. Может, и помогут ему преодолеть его суеверный страх, побуждающий ко всякого рода странным видениям, избавят от...

Додумать Павел Степанович Бабенко не успел и от неожиданности даже графин из рук выпустил. Тот упал пузатым ребристым боком на пол, покатился под кровать, и оттуда тут же юрко заспешила ему под ноги степлившаяся за ночь вода.

– Убили, Степаны-ыч, убили-и-и!!! – выл кто-то под его окном, Маринка, кажется, и по стеклу молотила, точь-в-точь как в его сне, он даже зажмурился и головой замотал. – Ой, проснись, Степаны-ыч, ой, проснись, беда!!!

С кровати он еле сполз. И бочком, бочком к окошку в зале, так он называл большую комнату. Выглянул из-под шторки, но так, чтобы себя не обнаруживать. Мало ли, может, там и нет никого, а он как дурак старый в кальсонах да с сумасшедшими от страха глазами на белый свет выпрется.

Точно, Маринка! По стеклу его зальному молотит кулачищем, дура ненормальная. Воет и причитает, слезы вытирает с толстого некрасивого лица.

– Степаныч? – Маринка вой внезапно оборвала и прищурилась, начав поводить головой то вправо, то влево, приглядывалась таким образом. – Ты там, что ли? Чего прячешься-то? Выходи!

– Щщас я, Марина, оденусь только, – промямлил Бабенко неуверенно.

– А то я твоих кальсон не видала! – фыркнула она со злостью. – Выходи, не баринья, не скраснеем от твоего исподнего, выходи, говорю! Беда у нас снова!!!

Это он уже понял. По тому, как она выла. По тому, как испуганно металась у него в желудке выпитая только что вода. То к горлу тошнотой подкатит, то ледяным комом куда-то к пупку упадет.

Что-то снова стряслось в их деревне! Что-то страшное опять нарушило тихий привычный уклад их размеренной жизни! Кого-то снова убили, если верить Маринкиным воплям.

– Да что же это, а?! Да что же это творится-то вокруг, а?!

Он судорожно прыгал на одной ноге, пытаясь вдеть вторую в тренировочные штаны. Искать брюки было некогда, и в кальсонах перед Маринкой – злоязычницей – появляться не хотелось. Все ведь рассмотрит, все разглядит, от насмешек потом не отделаться. Ей ведь плевать совершенно, кто перед ней: участковый, конюх или министр, оборжет любого.

Надел спортивные штаны, сверху натянул водолазку, потрусил к порогу. По пути сообразил, что на улице жарко, что водолазка совсем неподходящая для такой погоды одежда. А видимо, бежать за Маринкой куда-то придется, та на ногу скорая. А побежит, и вовсе вспотеет. Нет, надо переодеться.

Бабенко подошел к шкафу, порылся на полках. Добра-то, добра ему сын приволок из города! Троих, а то и четверых можно нарядить. Куда ему одному столько? Да и куда было отправляться? Днем он все больше по форме, вечерами дома. А для дома столько нарядов не требовалось.

Вытащил с полки рубашку в мелкую сиреневую клетку с короткими рукавами. Носилась, он помнил еще по примерке, та навыпуск. Надел, заломы на ткани руками, как мог, разгладил и поспешил к порогу. Маринка затихла будто, но это ведь ненадолго. Снова станет орать да кулаком молотить по стеклам.

Что же за беда-то снова?! Что же опять-то?! Еще после смерти Мани Углиной страсти не улеглись. И убийца еще не найден, и он вдруг сделался на службе не в чести, а тут новый удар по их общему покою и его репутации.

В темных сенцах, которые его сын великосветски именовал холлом, забабахал там ремонт и поставил вдоль стены шкафы, два мягких кресла, диван и журнальный столик, Бабенко снова споткнулся обо что-то. Лампочки он, как сын уехал, повыкручивал и в коробку сложил. Баловство какое: свет палить в сенцах! Сенцы они и есть сенцы, как их ни назови! Шкафы оставил, потому что не совладал с ними, больно уж крепеж к стенам прочным оказался. А вот диван с креслами и столик перетащил в комнаты. Зимой углы промерзают, чего мебель-то портить.

Он распахнул дверь на улицу, оглянулся. Так и есть, снова о выпирающий рельефный угол шкафа споткнулся. Нет, надо его все же разобрать, иначе он как-нибудь шею себе свернет.

О том, что можно просто ввернуть на место лампочки, Бабенко как-то не подумал.

– Чего орешь, Марина? – спросил он, выходя на крыльцо. – Чего орешь с утра самого? День сегодня какой?

– Суббота, – покивала она и тут же заметила со смешком: – Ты, гляди-ка, в новой рубахе. Как жених прямо, Степаныч!

– Суббота! Выходной в стране. А ты голосишь! – поднял он кверху палец, старательно оттягивая момент, когда их продавщица начнет взахлеб рассказывать, тем самым сокращая ему не то что выходной, жизнь саму.

– Так убийство у нас опять, Павел Степанович, – всхлипнула отвлекшаяся было на его рубашку Марина. – Опять беда!

– Опять на пруду? – Он схватился за сердце, пока еще не ощущая в той стороне ничего, кроме пугающей пустоты.

– Да нет, теперь на огородах, аккурат... – Она вдруг запнулась и голову опустила.

– Ну! Чего замолчала?! То орет, то молчит! Смотри, Маринка, привлеку за...

За что именно он мог ее привлечь, он так и не придумал, запнулся. Но угроза ее подстегнула, и она со вздохом закончила:

– Прямо за домом Углиных почти ее нашли, Павел Степанович.

– Кого?! Кого нашли?!

Вот тут он почувствовал первый укол в сердце и знал, что будет потом и второй, и третий. Ох, зря не послушался сына. Зря не подал рапорт об увольнении. Тот ведь как уговаривал, когда уезжал. И к себе звал, а если, говорит, не хочешь со мной жить, живи, где и жил до сих пор. А денег он так же станет регулярно присылать. Даже больше, чем присылал прежде, и больше, чем он сейчас зарплату получает.

Отказался? Молодец! Теперь вот пожинай плоды своей должностной сознательности. Теперь снова понаедут из города, снова станут по домам ходить. Станут имя его заслуженное на каждом ветру трепать.

А ему что же, опять огородами красться и предупреждать возможных подозреваемых, чтобы сидели тихо и не высовывались? Все об их душевном состоянии и физическом здоровье пекся, а ответил кто-нибудь ему взаимностью? Черта с два! Замкнулись все и глядят только исподлобья. И молчат, молчат, гады такие!!!

Саша Углина молчит и глаза отводит.

Таня Вострикова хоть и тараторила что-то, но толкового так ему и не удалось из нее ничего выудить. И все смотрит мимо него, смотрит мимо него. Так ведь и не сказала, дрянь малахольная, с чего это Игорь ей цветы подарил.

Сам Игорь осветил его вопрос неподражаемо симпатичной улыбкой, пожал плечами и сморозил что-то про сочную Танину молодость, красоту, про то, что не сумел удержаться и букет, который купил для Маши, подарил Тане. А Маше будто решил еще купить. И когда только успевал букеты эти таскать из города...

Володька опять же библиотекарь чудит. Очнулся когда от обморочного похмелья, глаза на него таращит и вовсе все отрицает.

– Ты же мне сказал, что видел ее накануне смерти! – кричал на него Бабенко, верша допрос в собственном доме по всем правилам и даже под запись. – Что видел, что могло у вас что-то быть, но не было!

– Не было такого, ты чего, Степаныч??? – Володька отчаянно мотал головой и до минуты вспоминал и рассказывал все, что проделывал накануне той ночи. – Но Маши... нет, не было ее в тот вечер в поле моего зрения.

Что ты будешь делать, а! Сначала, в полупьяном угаре сказал, что видел. А потом отказывается. То ли не помнил ничего, то ли помнить было нечего.

Одним словом, никто не пожалел его – жалеющего их.

Теперь и он их щадить не станет. Теперь уж...

– Так кого нашли, Марина? – наморщил лоб Бабенко.

Он вдруг почувствовал, что боль с левой стороны груди отступает. Стоило ему подумать о своих сельчанах как о людях посторонних ему, как о людях, которым не требовалась совершенно его защита, как боль тут же пропала, уступив место холодной трезвой рассудительности.

– Таню Вострикову! – шепотом выдохнула Маринка и начала истово креститься.

– Что Таню Вострикову?! – И снова болезненным толчком в сердце ударило.

– Таню нашли мертвой за огородами Углиных, Степаныч!!!

– Чего несешь-то, дура! – Он так громко и истошно заорал на нее, что сам себя испугался, и тут же осел на ступеньки, ноги перестали слушаться. – Господи, Маринка, чего ты... Чего брешешь-то?!

Она не обиделась на дуру. Все тут же поняла, вздохнула, глянула на участкового с жалостью, присела тут же к нему рядышком на ступеньки. Толкнула бедром:

– Слышь, Степаныч, а чего это Лялька вчера накричала на Сашку, будто та убила мать?

– Так прямо и сказала? – рассеянно отозвался он, со странной леностью начав перечислять в уме, что необходимо сделать в первую очередь, а что оставить на потом.

Надо бы сходить на место происшествия – раз и выставить там охрану, чтобы до приезда городских ничего не затоптали и не утащили, не дай бог.

Позвонить надо в город, в отдел. Это непременно и обязательно, и даже это нужно сделать прежде, чем бежать на место происшествия.

Вспомнив всю прежнюю процедуру и то, что сегодняшнее убийство снова пришлось на выходной день, Бабенко аж застонал и снова за сердце ухватился.

Сейчас приедут, все нервы измотают. Умничать начнут, его во всем обвинять. Скажут, а с чего это Вострикова погибшая вдруг по деревне ночами разгуливала, если она, с ваших утверждений, должна в городе работать. И вы даже обещали ее доставить на допрос к следователю на будущей неделе. Твердо обещали.

Так как? И работала ли она вообще? Что вам об этом известно?

А ему что известно? Он скажет, что слухами пользовался. Да, знает, что непрофессионально это, а что делать! Таня пропала из деревни и координат никаких никому не оставила. Не в розыск же ее было объявлять.

– Как она... Как ее убили? – сорвавшимся на хрип голосом спросил Бабенко.

Он все еще надеялся, что дуреха сама померла, что это несчастный случай, а не убийство вовсе. Шла ночью огородами, споткнулась, упала. Либо шею себе свернула, либо по выпивке в лужу лицом упала и захлебнулась.

– Ее задушили, Степаныч! – зловещим шепотом оповестила Марина, мгновенно лишив его всяческих надежд на благополучный исход дела, если вообще так можно думать. – Задушили, как Машу!

– Кто ее нашел?

Он слабел просто с каждой минутой, удивляясь тому, что остро чувствует, как превращается в ветхого старика с редкими ударами сердца, немощными мышцами и едва уловимым срывающимся на сиплый хрип дыханием.

Это был конец!

Теперь его никто не пощадит, ни свои, ни городские.

Свои-то опять ладно, они знать ничего толком не знают, упрекнуть могут лишь в бездействии. Да и городских он запросто может послать. Они тоже не знают, что он Таню прятал в ее же доме.

А вот что делать с собственной совестью?! Куда от нее подаваться, в каком подвале прятаться?! Под чьей юбкой полыхающее стыдом лицо хоронить?! Под Маринкиной, что ли? Так она же первая и отпихнет его, и осудит, хотя пару лет назад и пригревала его иногда в своей койке.

– Ой, что-то худо мне, Маринка! – простонал Бабенко и начал заваливаться на бок. – Принеси валидол, он там в кухне на столе.

– Ты-то еще чего, а? – всхлипнула она корабельной трубой и рванула что есть мочи в его дом.

Там в сенцах тоже споткнулась о резной угол шкафа, разразилась нещадной бранью, затем зло хлопнула дверь в коридорчик, откуда вели двери во все его комнаты, и следом на какое-то мгновение повисла тишина.

Бабенко осторожно распрямился, боясь переусердствовать в телодвижениях, прислушался. И правда, над деревней тихо так было, будто все повымерли, а не только эти две молодые красивые женщины, жить которым бы еще и жить. Ни куриного кудахтанья, ни индюшиного клекота, а у соседки был целый выводок этих птиц, и они постоянно раздражали его своим гундосым ворчанием с утра до ночи. Теперь молчали, будто она разом всех под нож пустить решила. Гула машинного тоже не слышно. В поле же должен был кто-то быть, пора-то уборочная вовсю идет. И еще вчера там суетливо сновал их самосвал, подбирая зерно с комбайнов.

Ни единого звука, ни единого! Может, он оглох? А что, может, и правда оглох от горя? От своего собственного горя, ничего не имеющего общего со всем остальным, подгоняющим деревенских сплетниц к перилам Маринкиного магазина. Не было в его горе их сострадательного любопытства и сиюминутной жалости, которую вытеснят уже завтра повседневные заботы. Его огнем жгло адское чувство вины.

Не усмотрел! Не предостерег! Не уберег, в конце концов!!! Да и сделать толком ничего не сделал за эти почти три недели. Да, завтра как раз три недели и будет со дня смерти Мани Углиной. А что он за это время успел сделать, кроме бесполезного шастанья по деревне, что?!