Текст книги "Сто тысяч заповедей хаоса"

Автор книги: Галина Артемьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

18. Прорвало

Поселок Юлькин – это вещь в себе. «Деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок». Бедный Евгений… Скучал… В нашей деревне предусмотрены все удобства и развлечения, чтобы не заскучать ненароком на природе. Конечно, всем желающим обеспечен дачный загородный покой. Но стоит пройти минут двадцать по проселочным дорожкам, как открывается вид на шопинг-центр, в котором имеются и магазины, и ресторанчики, и фитнес-клуб, и салон красоты с парикмахерской. Все заведения работают круглосуточно.

Надо сказать, что пешком туда являться хоть технически и вполне можно, но считается дурным тоном. Обитатели подъезжают в таких каретах – царям не снилось. И правильно: надо же окружающим показать, кто ты, сколько стоишь, какого в связи с этим требуешь к себе почтения.

Цены на все в этом торговом раю анекдотически-фантастические, из-за чего меня поначалу разбирал нервный смех. Кто же это тут покупает? Однако – покупают. Целыми телегами. И горделиво вышагивают к авто, демонстрируя окружающим собственное процветание и благоденствие.

В самом начале жизни тут я, присмотревшись, обнаружила и вполне дешевые продукты: обычное молоко, капусту, морковь, картошку, яйца. И даже среди великолепных хлебов, изготовленных по французским и итальянским рецептам, можно было найти вполне доступный по цене кирпичик черного или батон белого. Ну правильно, сторожам и домработницам тоже что-то надо есть в этом раю. Иначе кто бы тут такие быдляческие продукты покупал? Я сама слышала, как красавица-мама объясняла прелестной дочке лет шести-семи, что вон тот вон хлеб брать никогда не надо: он для быдла. Не стесняясь, не понижая голоса провозглашала! И дочка внимала, училась жить.

О, как все поменялось в нашем бренном мире! Если бы я в своем детстве презрительно отозвалась о бедных, получила бы – от мамы по губам, а от папы выражение глубочайшего сожаления о том, кого же они умудрились вырастить.

– Все люди приходят нагими в этот мир, нагими и уходят. Все смертны. А потом – другой суд. Не тот, которым здесь себя судишь. Все мы равны перед тем судом.

Папа так говорил. Внушил на всю оставшуюся жизнь. Запечатлел.

Впрочем, каждый выбирает свой путь. Многие почему-то с радостью свернули со светлой дороги в мрачную чащу. Не мне судить.

В бьюти-салоне я пару раз уже бывала с Юлькой. Заезжали на маникюр-педикюр, расслаблялись в стильном интерьере. Раз в год я могла себе это позволить в те времена.

Сегодня, когда я решила навсегда распроститься с прошлым (то есть со своими длинными волосами, которыми так гордилась мамочка), мне было почти плевать на цены. Во-первых, деньги пока что у меня имелись. Ну даже если стрижка будет стоить немыслимо дорого, все равно – на бензин и сигареты останется. Я еще не притрагивалась к Юлькиным продуктовым запасам, не возникало такой острой необходимости. Но если что – с голоду не умру. Зато – они все увидят, до чего меня довели. Это того стоит.

И еще – теплилась в глубине души надежда на то, что бритье головы наголо не должно цениться как настоящая модельная стрижка. Тут же – чик-чик, вжик-вжик – и готово дело. Никакого мастерства не требуется.

Я припарковалась, отметив, что машин у салона, несмотря на позднюю пору, немало.

– Мне бы постричься, – обратилась я к администратору.

– Вам все равно, к какому мастеру? Сейчас все заняты, но скоро уже освободятся. А по записи больше никого нет. Выбирайте.

– Мне все равно. Кто первый освободится.

– Тогда подождите, пожалуйста, совсем чуть-чуть.

Я вышла на крылечко, вытянула сигарету из пачки…

Где-то далеко-далеко мычали коровы. Солнце уже закатилось, но горизонт светился всеми оттенками лилово-розового. Если поднять глаза к небу, чтобы не видеть наводящих тоску строений торгового центра, можно было наслаждаться красотой и гармонией космоса.

Я вспомнила наши с Мишей давние разговоры про космос и хаос. Как я по его совету читала Платона, его рассуждения о космосе, который, по мнению философа, есть гармоничный живой организм с разумной душой, и человек – часть этого организма.

Во всем этом – в красках неба, в ночном воздухе, в далеких звуках – таился, безусловно, глубокий смысл…

На стоянку, ревя, въехал огромный внедорожник. Из него выскочил совершенно лысый пожилой дядька в рваных джинсах и рубахе, не застегнутой на груди, но узлом завязанной в том месте, где положено находиться талии, косящий под лихого молодого мачо.

Навстречу ему из парикмахерской вылетело пулей существо – босое, в пижаме. Голова непонятного создания блестела от свежевыбритости.

– Ты украл у меня Париж! – завизжало существо голосом женщины в крайней степени остервенения. – Ты, мразь, украл у меня Париж!!! Вот, получай!!!

– Настик! Настенька! Асенька! – собирался с силами колосс, сумевший украсть целый город.

Асенька подскочила к дядечке и пнула его босой ногой по колену. Оба взвыли.

– Ты украл у меня Париж, гад! – выла Асенька.

– Уйййй! Зачем ты это сделала? Что ты с собой сделала? – стонал гад, пытаясь увлечь зазнобу в авто.

Они еще пообменивались репликами. Суть претензий лысой Асеньки сводилась к краже у нее французской столицы. Мачо в ответ все больше ожесточался. Видимо, дама его сердца уловила ожесточенные нотки в реакции на ее горе и поняла, что пора сворачивать представление.

– Иди оплати им там все! – крикнула она, заливаясь слезами.

Голос ее стал похожим на человеческий.

– За что им платить? Изуродовали тебя! – зарычал мужик.

– За услугу им платить. Я денег не взяла с собой.

– В машину села! Быстро! – велел хозяин внедорожника.

Лысая, захлебываясь рыданиями, полезла в машину.

Дядька быстро расплатился и, виртуозно матерясь, поспешил к своей бедняжке Асеньке.

Только тут я заметила сигарету в своей руке. Я вроде покурить собиралась? Щелкнула зажигалкой, затянулась. Все безумие прошедшего дня снова встало передо мной. Мамины упреки, письмо «жены отца моего сына»… Слезы сами полились из глаз. В который уже раз!

– Можно огоньку? – услышала я голос за спиной.

Я всхлипнула и протянула зажигалку. Рядом со мной стояла ангелоподобная девушка, светловолосая, ясноглазая. Нестеровский типаж. Русь, березки, венки из васильков, гадание на ромашковых лепестках. Белые брючки, белая просторная блуза из шитья. Стильная девушка. Глаз не оторвать.

– Я вообще-то освободилась, но можно тут с вами перекурю?

Так вот это кто! Это мой мастер парикмахерских дел.

– Покурим, – кивнула я.

У меня никак не получалось справиться со слезами.

– Вы плачете? – посочувствовала девушка. – У вас что-то случилось?

– С мамой отношения выясняли, – кратко ответила я.

Не перечислять же весь комплекс печальных факторов.

– Ой, я тоже, если с мамой поссорюсь, весь день потом реву. Я ее так люблю, сама не понимаю, почему ссоры выходят.

– Дуры мы, наверное, – предположила я.

– А вы ей позвоните и попросите прощения. Жалко же ее. Мне свою всегда жалко становится, когда поругаемся.

Девушка была такая милая, не вписывающаяся во всю эту обстановочку, что плакать расхотелось.

– Обязательно позвоню, – согласилась я.

– А вы что хотите? Покраситься? Кончики подровнять?

– Нет, я как та вот, ваша предыдущая. Наголо.

Девушка тихонько засмеялась.

– Тут это, как я посмотрю, самая популярная стрижка. Работаю здесь с весны – почти каждый день кто-то требует волосы снять под машинку. Раньше в обычном салоне работала – никто такого не просил.

Я очень удивилась. Мне-то казалось, я одна такая на всем белом свете. Ну, почти одна. А тут – вон оно что!

– А почему популярная? – задала я неуместный вопрос.

Откуда парикмахерше знать, почему клиенты выбирают такой фасончик?

– Я вот тоже об этом думала. Но мне кажется, они тут скучают у себя в домах. Одни сидят. Ну съездят сюда, купят чего-нибудь. Потом опять домой. Мужики их делами заняты. А им хочется как-то на себя внимание обратить. Мол, все достало. Начинаю новую жизнь с нуля.

– На мужиков действует? – заинтересовалась я.

– Ага. Даже удивительно. Кто плачет-рыдает, кто злится… Но как-то их это… встряхивает, что ли. Хотя есть такие, которые жутко ругаются.

– Да. Я видела. Эти вот. Только что. Все три реакции в одном флаконе: и плакал, и злился, и ругался.

– Ну, эта вообще разошлась. Уже не знает, чего учудить.

– А чего она про Париж ему орала?

– Сама не пойму. Они вроде в Париж летали. А что там произошло… Меня не касается.

– Значит, Париж на месте, – улыбнулась я.

– Наверное. Я не была. И не знаю, попаду ли. А вот стричь ее было тяжко. Она так дергалась, психовала…

– Да я уж видела. Дурдом.

– Они тут все на кокаине или на чем еще, не знаю. Такого насмотришься – от людей шарахаться начнешь.

– Неужели все?

Девушка засмеялась.

– Нет, конечно. Просто сегодня день такой. Мрачно смотрю на жизнь.

– И у меня такой день. Со всех сторон обступили.

– Меня Ангелина зовут, – представилась девушка.

Имя ей удивительно шло. Я же с первого взгляда подумала: ангел.

– А меня Майя. Может, будем на ты?

– С удовольствием.

…Я уселась в кресло. Ангелина расчесала щеткой мои волосы.

– Слушай, давай передумаем, а? – тихо предложила она, наклонясь к моему уху. – Ну кого ты лысиной удивишь? Ты же не такая, как эти. Зачем тебе?

– Да надоело все. Вот и подумала.

– Смотри, какая красота: крепкие, здоровые. Зачем губить? Давай массажик головы тебе сделаю, кончики подровняю – уйдешь как новенькая.

Вся решимость моя пропала. Действительно, кому я что докажу отсутствием волос? Маме будет больно, это ясно. Она гордилась моими косами, любила их расчесывать, заплетать… И вот я, как дура последняя, заявлюсь к ней в новом облике…

– Ты права, – согласилась я. – Давай массажик и кончики. И – спасибо тебе. Ты хорошая.

Мы все успели обсудить. Я пересказала содержание полученного письма.

– Ревнует. Потерять твоего боится, – заметила Ангелина.

– Он уже восемнадцать лет не мой. Какая ревность?

– Глупая она. И злая. Терпела, видно, пока замуж не вышла. А потом – прорвало. Бывает же.

– Вот пусть на мужа своего и прорывается. А я тут с какого боку?

– Плюнь и разотри. Чего тебе с ней делить?

А и правда – делить мне с Иришкой было нечего и некого. Надо забыть, и все.

Ангелина рассказала и о себе. Она приехала из Белоруссии, из самой столицы. Не за заработком, хотя, конечно, такие заработки, как тут, на родине и во сне не увидишь. Тут чаевые меньше пяти сотен не оставляют. Одна клиентка однажды в состоянии особой злобы и гнева кинула ей на столик пять тысяч, воскликнув при этом: «На, подавись!» Ангелине очень хотелось догнать ее и засунуть красную бумажку той за пазуху. Но она остановила порыв своей души, сказав не очень слышно: «Сама подавись!», – и спрятала денежку. Жила Ангелина в соседнем городке, снимала комнатушку, копила на машину (почти скопила, вот-вот), ходила на курсы вождения. А все почему? Она решительно поменяла свою жизнь из-за несчастной любви.

– Жениться не хотел, а так – я не стала. Не хочет со мной вместе всю жизнь прожить, значит, не любит. А мне так не надо. Без любви – зачем? Но я боялась, что все-таки уступлю ему. Вот и уехала. И не жалею.

Конечно, Ангелине было всего двадцать лет. Она уверенно мечтала о любви. И пусть – ее время. Ее мечты.

– А ты думаешь, здесь кого-то встретишь, кто будет рад жениться? – не удержалась я от скептического вопроса.

– Мне кажется, встречу. Может быть, уже встретила. Тут есть такой молодой человек… Такой хороший…

– Из этих, местных?

– Да, из поселка. У них дом такой! Я глянула сходила. Дворец, а не дом. Но он такой воспитанный, приятный. Телефон у меня взял. Встретиться предложил.

– В сказки веришь?

– Ну почему в сказки? Я человек, и он человек. Разве мы не можем просто понравиться друг другу?

– Я бы поостереглась.

– Чего?

– Ну вот этих мыслей эпохи Просвещения, вот этого «равенства и братства»…

– Может быть. Но ты его не видела. А я видела много раз. Он хороший, добрый человек.

– Тебе виднее.

Чего я взялась разубеждать прекрасного Ангела? Она явно неглупая, воспитанная, положительная. И может быть, ей очень даже повезет.

А руки у нее золотые. Массаж снял всю черноту дня, что обрушилась на меня. Волосы струились по плечам. Я нравилась себе. И еще – я была благодарна девочке за то, что она меня отговорила от «нью лука».

Мы обменялись телефонами. Договорились в ее свободный вечер посидеть тут в кафешке за чашечкой кофе. Она обычно работала вечерами, но через неделю по графику три дня подряд выпадала ей утренняя смена.

– Созвон?

– Конечно!

Я помахала рукой и отправилась к своей машинке, не подозревая, что увидеться нам предстоит гораздо раньше того дня, который мы наметили.

19. Отшельники

Небо переливалось мириадами звезд. В детстве я надеялась, что когда-нибудь обязательно полечу в космос. Сейчас, сидя на ступеньке крыльца и задрав голову вверх, я думала: «Зачем лететь? Мы и так в космосе. Земля – мой космический корабль».

Мне казалось, я понимаю, о чем говорят звезды.

Я была рада ночной тишине и покою. Как странно получается: мне грустно без людей, а с людьми тяжко. Не со всеми, конечно, но в целом – мир человеческий давит. Дикий хищный мир. Интересно, так всегда было или только сейчас столь явно проявляется хищная сущность человека?

Вряд ли только сейчас. Иначе откуда брались бы отшельники, уходившие в пустыни тысячи лет назад? Значит, и тогда, когда людей на планете жило не так уж и много, если сравнивать с сегодняшним днем, были те, кто хаосом человеческой жизни тяготился.

Хаос… Это то, что было до космоса, до гармонии, соразмерности, упорядоченности. Хаос – это бездна. Изначальное состояние мира. Но из этой бездны возникли первые божества. Так считали древние греки.

Но если мир людей представляется хаосом, то чему-то новому предстоит из этого хаоса родиться? Мы – еще первобытный материал? Что-то мы не осознаем до конца, отпихиваем от себя в суете. У меня, например, до этой одинокой жизни совсем не было времени просто так сидеть и думать. Вот, наверно, зачем уходили от людского мира одиночки-отшельники. Им хорошо думалось. Их никто не отвлекал от созерцания и молитв. Хотя… Не все так просто. Они сами себя отвлекали. Что-то внутри их не давало покоя…

Я стала думать о Марии Египетской. Мне о ней рассказал папа, когда мне исполнилось четырнадцать. За полгода до своей смерти. Я любила зайти к нему в кабинет, залезть на старый кожаный диван с ногами и, увидев улыбку в его глазах, начать канючить:

– Пап, расскажи чего-нибудь.

Он никогда не отказывал. Бывало, просил подождать, пока не закончит работу, чтобы мысль не потерялась. Тогда я сидела тихо и ждала. А потом начинался рассказ. И все эти рассказы я до сих пор помню. Только недавно поняла: все они были рассказаны зачем-то. Не просто так, чтоб послушала и убралась из его кабинета восвояси, а с особой целью.

Про Марию Египетскую я тогда узнала, что жила она давным-давно в Египте (нетрудно понять). Давным-давно – это в пятом веке. И вот в двенадцать лет она убежала из родного дома и стала блудницей.

Мама, которая тоже любила послушать папины рассказы, когда у нее получалось, очень испугалась слова «блудница».

– Простите, Анатолий Константинович, но это немыслимая история. Девочка в двенадцать лет… Сбежала из дому, стала такими вещами заниматься! Может быть, Майе рано знать про эти ужасы?

– Мам, ты чего? – обиделась я. – Какое – «рано»? Ты что, забыла? У нас Людка Крюкова в шестом классе родила. И прекрасно я знаю, что такое блуд. Это очень глупые и пошлые девчонки делают. Людка-то была самая двоечница. И вечно перед мальчишками вертелась.

Мама растерялась тогда. А папа сказал:

– Это вечная история. Но не со всеми случается потом то, что случилось с Марией Египетской.

Жила Мария своей распутной жизнью, веселилась, пристрастилась к вину. При этом блудом занималась она не за деньги. На свою полунищую жизнь зарабатывала она тем, что пряла. А блуд казался ей единственной радостью и смыслом жизни. Однажды увидела она толпу паломников. Они шли в Иерусалим на праздник Воздвиженья Креста Господня. Мария пошла за ними. Не из благочестия, а чтоб было с кем предаться разврату.

Они пришли в Иерусалим, подошли к Храму Гроба Господня. Паломники вошли внутрь, а у Марии войти не получилось. Словно какая-то неведомая сила не пускала ее в храм. Она стала молиться перед иконой Богородицы на паперти храма. После этой молитвы она смогла подойти к Животворящему Кресту. Она молилась и перед ним. Снова пошла к Богородице, прося вразумить ее. А потом услышала голос: «Если перейдешь Иордан, то обретешь блаженный покой».

Мария сделала так, как велел ей Голос. Какой-то человек подал ей у храма три медные монетки. Она купила на них три хлеба и ушла за реку Иордан, поселилась в пустыне в полном уединении. Она произносила покаянные молитвы и соблюдала пост. И так прожила она в пустыне сорок семь лет.

За все это время она встретила лишь одного человека. Старец Зосима, удалившийся в пустыню во время Великого Поста, увидел кого-то, кто поначалу показался ему тенью, наваждением. Потом он понял, что это человек, хотел подойти поближе, но почти бесплотное существо, обратившись к нему по имени, просило не приближаться, так как она женщина и стыдится своей наготы (одежда ее давно истлела). Старец отдал ей накидку. Она поведала ему свою историю, рассказав и о том, как мучительно в первые семнадцать лет отшельничества хотелось ей мяса, рыбы, вина – еды и питья, к которым она привыкла во время беспутной жизни. В пустыне она питалась хлебами, принесенными из Иерусалима, а потом кореньями. Жажда мучила ее – не каждый день могла она найти воду.

Мария и старец Зосима молились вместе, и он видел, как во время молитвы она поднялась на локоть от земли. А через год, в следующий Великий Пост, увидел, как Мария идет к нему по водам Иордана, словно по суше. Это была их последняя встреча.

– Отшельничеством ее Бог наказал? – спросила тогда я.

Ни в коем случае, ни за какие будущие блага не хотела я оказаться на месте Марии.

– Знаешь, как Лев Толстой сказал? «Люди наказываются не за грехи, а самими грехами. И это самое тяжелое и верное наказание». Она была наказана своим же грехом. А потом искупала его, – ответил папа.

– Может, лучше бы было просто поразить ее молнией?

– Бог не хочет смерти грешника. Осознание, раскаяние, очищение – души, понимаешь? Земной путь – это не окончание. Хорошо тем, кто успеет в этом мире осознать.

– Но так долго! Сорок семь лет!

– Значит, столько и было надо.

– А родителям ее за что такое? – спросила мама. – Дочь сбежала, по рукам пошла. Они чем-то провинились?

– А вот этого я не знаю. Наверное, ее грех – это и им наказание. Но сие нам неизвестно, – подытожил папа.

Я напрочь забыла тот наш разговор. Надежно и крепко. Но почему-то именно сейчас все вспомнилось мне – в мельчайших деталях. И отцовская седина, и худая его рука в пигментных пятнах… Пальцы тонкие, длинные… Голос его – негромкий, добрый.

Мне хотелось поговорить с ним сейчас. Что бы я сказала ему?

– Вот я и отшельница, папа! Не по своей воле. Так вышло.

– Ну какая ты отшельница? – услышала я голос отца.

Он звучал во мне, дорогой мне голос.

– Конечно, я не пыталась войти в храм. Но думаю, если что – проблем не будет. Да я и не грешница какая-то, чтоб в пустыне грехи свои замаливать. Мне это не надо. Так обстоятельства мои сейчас сложились. И теперь я отшельница.

Звезды мигали, переливались. Вселенная казалась дышащей и одушевленной. Где-то там, высоко, был папа. Он внимательно слушал меня.

– Конечно, одной мне бывает спокойно, хорошо. И иногда я даже чувствую себя счастливой. Но порой мне хочется не одной смотреть на звезды, понимаешь? Просто сидеть рядом с кем-то, кого любишь, и смотреть в небо. Это разве грех – мечтать о таком? Люди же созданы жить парами. Ведь это по-божески. Разве нет? Люди созданы жить вдвоем, поддерживать друг друга. Ну хотя бы чуточку. Растить вместе ребенка. Или я идеалистка? Или заслужила только одиночество? Но я не умею молиться. Я не знаю, от чего мне очищаться. Я такая, какая есть. Я совсем ничего про себя не знаю. Не знаю, сильная я или слабая, добрая или злая. Я помню все, чему ты, пап, меня учил. Но сейчас, мне кажется, я заблудилась. Я не могу разобраться в своей судьбе. То есть биологическая моя судьба мне понятна. Это путь – от рождения до смерти. Так? Обо мне как биологической единице все изначально известно: по анализу крови, ДНК и прочее, и прочее. Даже можно примерно предположить длину моего жизненного пути.

Биологически человек очень зависим. Ему нужен воздух, вода, пища, определенная температура. Биологически человек не свободен. Совсем. Лиши его хоть одного из перечисленных условий существования, он кончится.

А кроме биологической судьбы – что остается? О какой свободе мы мечтаем?

Мне показалось, я услышала ответ:

– Дух человека свободен. Эту свободу не отнять. Сильный духом человек выдержит многое. Слабый – очень подчинен биологическому существованию. Это ты хотела услышать?

– Дух мой, пап, стремится к любви. Я знаю, что слово затерто, что все уже устали от него. Но с тобой я честна. Мне необходима любовь.

– Любовь разная бывает. У тебя есть сын. У тебя есть – смотри-ка: звезды, жизнь, солнце по утрам. Это все – любовь. И это – великий дар. Успей насладиться. Успей!

Как же мне захотелось увидеть сейчас папу, прижаться к нему! Только он умел утешить, понять, найти слова…

Я позвала вслух:

– Как же мне без тебя плохо! Знал бы ты! Слышишь? Подай весточку! Помоги!

Неподалеку раздались шаги. Шумное дыхание.

Неужели услышан мой крик о помощи? Неужели это знак, о котором я сейчас молила?! Я вглядывалась в темноту – без страха, с надеждой.

Послышался шорох, теперь уже совсем близко.

Топот, хрюканье.

Ежи!

– Привет, ребята! Не спится? Или это вы – вестники благие?

– Фыррр, – отвечали ежи. – Хррюк! Чих!