Текст книги "Ищите женщину"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ДРУГ

Заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов выслушал соображения генерала Грязнова, узнал от него о происшествии с Турецким и огорчился. Наверняка опять какая-нибудь баба! Впрочем, Грязнов не разубеждал его. Напротив, в самых ярких и выразительных красках расписал внешность и габариты вагонной проводницы, перед чарами которой если кто и устоял бы, так лишь один человек, сам Константин.

– Костя, ты не сильно переживай. Саня уже успел ознакомиться с текстом – для информации, а копия у меня осталась. Кто спер, вот это другой разговор.

Разговор состоялся уж под вечер, и Грязнов отправился в МУР, на Петровку. Возможно, Турецкий еще соизволит дать о себе знать.

Сам Вячеслав дергать его без нужды не хотел.

А Меркулов, проводив гостя, вернулся к телефону и набрал номер. Когда автоответчик позволил занять на информацию целую минуту, Константин Дмитриевич выдал нейтральный текст следующего содержания:

– Здравствуй, Гена, это дядя Костя. Соскучился, а ты все не звонишь.

И положил трубку. Ровно через минуту раздался звонок.

– Здравствуй. Как здоровье?

– Не очень. Все никак лекарство не достану.

– Скажи какое, я помогу.

– А рецепт можно подвезти?

– Давай, буду ждать. Пока. Я до девятого в Москве.

Меркулов понял все. Гена будет на месте и ждет дядю Костю к девяти вечера. С серьезными проблемами. Чего ж тут неясного?

Он занимался своими делами до самого конца рабочего дня. Потом отпустил Клавдию Сергеевну, свою секретаршу, домой, попросив перед уходом угостить его чайком, из чего следовало, что он намерен еще долго и всерьез потрудиться. Заодно поинтересовался, не было ли известий от Александра Борисовича, пока он был на совещании у генерального. Клавдия украдкой вздохнула, представив себе этого замечательного негодяя, у которого лишь одно на уме: как бы цветочек сорвать… и ведь сил нет отказать! Ответила, что звонков от него не было, и пошла к двери. А чистая и даже в чем-то наивная душа Меркулов, глядя вслед этой подтянутой сорокалетней женщине, находящейся, по его мнению, в самом расцвете своей привлекательности, подумал, что наверняка этот сукин сын и здесь уже поспел. Больно неадекватной была реакция Клавдии Сергеевны.

Часов около восьми Меркулов позвонил Грязнову, который, разумеется, находился на службе. Сашки ж не было в Москве, а значит, и причины где-нибудь отрываться – тоже. Обычно Меркулов предпочитал, чтоб они это делали хотя бы под его отеческим присмотром.

Константин Дмитриевич сказал Вячеславу, чтоб тот прислал к нему какой-нибудь малоприметный автомобиль. Съездить надо кое-куда. И чтоб водитель был нормальный, а не лихач, терпеть их не мог Меркулов. Они считают, что если работают в милиции, так сами могут нарушать правила.

Грязнов, подумав, предложил машину из конторы своего племянника Дениса. Его фирма «Глория» осуществляла охранно-розыскные мероприятия и считалась надежной. Еще бы, при таком-то дядюшке! Кстати, можно и охрану организовать. По высшему разряду. Меркулов ответил, что охрана ему никакая не нужна, а вот машинку бы неплохо.

В четверть девятого рядом со въездом в служебный двор прокуратуры остановилась обычная черная «Волга». Меркулов вышел. Было уже по-осеннему темно. Но водитель увидел его и коротко мигнул фарами. Усаживаясь на заднее сиденье, Константин Дмитриевич сказал:

– Тебя зовут-то как, сынок? – Водитель был неприлично молод, по его мнению. Странный все-таки человек, этот Вячеслав! Ведь водителя у него просили, а не детский сад! Наверняка лихач!

– Сергеем зовут, Константин Дмитриевич. Куда прикажете?

– В Чертаново, сынок. Только не гони, пожалуйста. Мы и так успеем.

– Ни в коем разе, Константин Дмитриевич. Мне уже Денис Андреевич полную инструкцию на этот счет выдал. Все будет в порядке.

И они плавно тронулись. Водитель был действительно мастером: не дергал, не форсировал движок, не тормозил резко, отчего всю душу иной раз выворачивает. Ехал ровно и спокойно.

– А ты, Сережа, давно у Дениса-то?

– С прошлого года. Как из госпиталя вышел.

– Воевал, что ли?

– В Чечне был.

– Э, да ты, брат, с опытом? Ну и как новая служба? Здоровье позволяет?

– Пока за рулем, Константин Дмитриевич, а там посмотрим.

– Ну молодец. – И Меркулов погрузился в свои мысли. И лишь когда выехали на Варшавское шоссе, сказал: – Как доедем до старой Балаклавки, поворачивай направо и остановись у почты. А я немного пешочком прогуляюсь.

– Проводить?

– Ни в коем случае. Я недолго.

Старая Балаклавка, как называли ее еще недавно, пока не открыли параллельно новый, широкий проспект, превратилась, по сути, во внутреннюю улицу микрорайона. По левую руку стояли семнадцатиэтажки, по правую – пятиэтажные хрущобы и чуть более молодые девяти-и двенадцатиэтажки. Район летом был зеленый, но почти неосвещенный, только вдоль улицы оранжевые фонари. А для Меркулова так оно и лучше.

Он легко нашел нужный дом, старую пятиэтажку, время которой, видимо, уже истекало. Говорили, что их уже начали ломать по Москве – готовят площадки под новое строительство.

Меркулов проверялся. Он совсем не желал тащить за собой хвост. Впрочем, этот умный Сережа, когда уже подъехали к почтовому отделению, уверенно сказал Меркулову, что сзади у них все абсолютно чисто. Ясно, грязновская школа: что дядя, что племянник.

Поднявшись на пятый этаж, Меркулов отдышался и нажал кнопку дверного звонка. Самого звонка он не услышал, но дверь через мгновенье отворилась, и он шагнул в темную прихожую. Едва дверь за ним захлопнулась, как тут же вспыхнул свет.

Гена никак не менялся. Как был темноволосым и скуластым, таким и оставался. Он помог Меркулову раздеться, проводил в комнату, указал на кресло и удалился в кухню. Через минуту появился с кофейником и двумя чашечками.

– Уже сладкий, дядь Кость, как ты любишь.

– Ну давай наливай. Но я ненадолго, Гена. Как батя?

– В полном ажуре. Выкладывай, что снова за проблемы?

– Да ты, я думаю, больше моего знаешь. Речь об убийстве Петри. Ну и журналист там еще был, Кокорин фамилия. Этим хорошо тебе известный Турецкий сейчас занимается. В Питере он, кое-какие следы обнаружились. А суть моей просьбы заключается, Гена, в следующем…

И Меркулов кратко изложил всю цепь событий, делая упор на непонятную роль федеральных служб президентской охраны и правительственной связи.

– Ты хочешь, чтобы я «прозвонил» всю цепочку? – улыбнулся Гена.

– Ну что ты! Об этом я и мечтать не могу. Мне бы для начала хоть парочку заинтересованных лиц.

– Ты хотел сказать – незаинтересованных?

– Умница. Да и что я тебе вообще объяснять-то взялся? Из ума совсем, что ли, выжил?

– Ну не надо, дядь Кость, так уж откровенно льстить мне. Ты ж, сколько помню, никогда особо нашу службу не жаловал. Или времена изменились?

– Я, Гена, не про службу, а про людей. Понимаешь, ну не могут поголовно все быть мерзавцами. Не по-божески это.

– Это так… Да, я тебе для информации скажу. Конфиденциально. На твоего генерального копится кое-что. И его даже предупредили, чтоб не делал лишних движений. Имей это в виду.

– Ну то-то я и смотрю, вялый он какой-то. А что за компра? Опять политика?

– Нет, полагаю, минюстовский банный вариант. Частностей не знаю. Но информация верная… Что ж, попробую вникнуть.

– Когда тебя можно будет найти?

– А как ты меня найдешь, – засмеялся Гена, – когда я весь засекреченный? Только на автоответчик. Буду рядом, отзовусь. Нет, придется ждать. Все, пей кофе. И рассказывай, как здоровье. Может, тебе какое лекарство нужно? Ты говори, а то ж я знаю цены нынче непроходные. Легче загнуться, чем какую-нибудь но-шпу купить…

Сережа привез Меркулова домой, поднялся вместе с ним на лифте, несмотря на протесты, объяснив это строгим приказом Дениса Андреевича. А против приказов, как известно, не возражают.

Константин Дмитриевич позвонил Вячеславу и торжественно от лица службы попросил выразить Грязнову-младшему искреннюю благодарность. Славке же просто сказал:

– Думаю, все будет в порядке.

В ответ Грязнов сообщил, что недавно наконец удостоился звонка из Питера, где общий знакомый как-то уж больно комфортно себя чувствует. И это подозрительно. И голос вальяжный, довольный, хотя никаких поводов для этого Вячеслав Иванович пока не видел.

Нет, сам– то он понимал, что, скорее всего, неведомая ему главный редактор Невская вполне могла оказаться далеко не тем, о чем они с Саней думали, и тогда… В общем, тут фантазия могла свободно парить в любом направлении. А Саня, при всех его отменных и, разумеется, исключительно положительных профессиональных качествах, при его вполне приемлемых моральных принципах, все-таки не был, да и не стремился стать идеалом для подражания. Особенно среди молодых последователей. Так что в этом плане всякое может случиться -не трагическое, нет, и не морально уродливое или откровенно безнравственное, такого быть не может. Просто, ежели образно выразиться, как в старом американском кино с участием Мэрилин Монро, – некоторые любят погорячей. Вот так будет правильно.

А еще Саня просил, сообщил Грязнов, по фамилии отчима Кокорина, гражданина Коваленко, за которого мадам Кокорина вышла замуж еще в Москве, попытаться найти их питерский адрес и сообщить о смерти Вадима. Это чтоб он на себя не брал эту драматическую миссию. Но он готов будет хоть завтра же подъехать по указанному адресу и выразить соболезнования.

И последнее: материалы на руках. Это нечто! Завтра ночной «Стрелой» Саня собирается убраться в Москву. Если неожиданные обстоятельства не помешают…

ФАКТЫ И АРГУМЕНТЫ

Открывая дверь, Лиза интуитивно почувствовала, что в квартире кто-то есть. Она не закричала, но испугалась. Словно сжалось сердце, стали каменными и неподвижными ноги, чем-то ледяным мазнуло по спине. Не вжимая ключа, она чуть толкнула дверь, и сквозь щелку до нее донеслась музыка. И так же сразу отпустило. Почему-то показалось, что, если играет музыка, опасности нет.

Но вошла она тихо, не зажигая света в прихожей, вынула ключ и аккуратно, без щелчка прикрыла дверь. Музыка доносилась из большой комнаты, меньшая была ее спальней. Лиза решительно шагнула к стеклянной двери гостиной и толкнула ее. Увидела светловолосый затылок человека, сидящего в кресле спиной к ней и слушающего по телевизору выступление симфонического оркестра.

Незнакомец повернулся вместе с креслом и поднялся. Это был Турецкий.

– Извините, Лиза, – просительным тоном сказал он, – но у меня не оказалось другого выхода. Я сейчас вам все объясню.

Больше всего ее поразил не сам факт присутствия московского следователя в ее квартире и даже не возникший было риторический вопрос: каким образом он умудрился проникнуть в ее квартиру, запертую на два секретных замка, как ее убеждал слесарь из РЭУ, а то, что он стоял перед ней в домашних тапочках – своих, потому что у нее таких не было. И она с тяжелыми сумками в руках смотрела, как самая настоящая дура, на эти тапочки.

Турецкий проследил за ее взглядом и рассмеялся.

– Понимаете, какая штука… Номер мне забронировали в «Октябрьской», это не так далеко, на Лиговке. А из вещей у меня – одна маленькая сумка. Я подумал, что ради нее ехать в гостиницу, а потом возвращаться сюда, к вам, и при этом, как у нас говорят, «светиться» – вот он, мол, я, – никакого резона нет. Еще и хвост к вам, не дай бог, за собой притащу! А вам это надо? Вот я и решил подождать вас возле вашего дома, благо и времени-то оставалось не бог весть сколько. Ну а ваш замечательный начальник сыщиков говорит: чего ты будешь у подъезда ошиваться, внимание привлекать? И прислал специалиста, для которого всякая техника подобного рода – игрушки. Но я клянусь вам, что ни к чему здесь не притрагивался. Вот кроме этого кресла и телевизора. И еще на кухню заходил. Просто посмотреть. Давайте же ваши сумки!

Он взял ее сумки в одну руку, другой помог ей снять плащ и повесил его на крючок вешалки в прихожей. Она тем временем прошла на кухню. Увидев на столе бутылки, пакеты и надломанный батон, с новым интересом обернулась к Турецкому.

– А-а, – кивнул он, – я забыл вам сказать, что со вчерашнего вечера ни черта не жрал. Если не считать бутылки коньяка, которую мы в купе выпили пополам с моим другом, я о нем уже имел честь вам сообщить, с генералом Грязновым. Он начальник Московского уголовного розыска и всегда провожает меня в командировки. Обычай у нас такой, понимаете? Вот я и прихватил по дороге к вам, чтоб перекусить немного. Ну а остальное – так, за компанию. Вы не будете сердиться?

– Уже нет, – ответила она и стала разбирать свои сумки, вытаскивая и загружая в холодильник пачки пельменей, замороженной рыбы, банки каких-то консервов, пакеты с зеленью и овощами и прочее. – Ну а это зачем? – она показала на бутылки. – Вы же, насколько я понимаю, работать собираетесь. Или ваши планы с утра изменились?

– А одно другому никогда не мешало, – уверенно произнес он. – Спросите хоть того же Славку. Он подтвердит. Вас соединить с ним? – он достал из кармана мобильный телефон. – Я забыл, какой код Москвы? Ноль девяносто пять?

Она смотрела на него как на шутника, пытающегося заморочить ей голову.

– Ну о чем же я буду с ним говорить? Что за нелепость?

– А я вам объясню. Между прочим, это была его идея показать по телевизору фотографию Вадима. Дело-то в том и заключалось, что ни у него, ни у американца при себе не оказалось никаких документов. Убийца, выполнявший чей-то заказ, унес с собой буквально все, что было у них в карманах. Понимаете, в этом-то и была вся сложность. Убит – а кто? Ну с американцем быстро разобрались, его назвал охранник, находившийся в коридоре. Он, между прочим, и убийцу видел.

– А почему вы уверены, что стрелял один?– проявила она неожиданную литературную грамотность.

– Убийца был в форме официанта ресторана… Но это все детали, которые вам наверняка неинтересны. Да и знать вам это, честно говоря, совсем необязательно. В нашем деле вообще – чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Вечером фото показали по телевидению, а спустя короткое время пошли звонки. Вот так мы и вышли на вас. Знаете что! Давайте мы Славке позвоним попозже. Очень есть хочется. Да я б и от рюмочки не отказался. Ах, совсем потерял нить! Слушайте, Лиза, вы совсем мне мозги запудрили!

– Я?! – она задохнулась от такой наглости. – Словечки же у вас!

– Ну не я же. Мы о коньяке говорили, так? И я сказал, что он полезен. А вы почему-то стали возражать. Я предвидел это и купил бутылку вина. Лиза, это очень вкусное вино, я знаю, пил его однажды. Когда-то в Абхазии, еще советской, его мне наливали из бочек. Представляете? И ничего не брали, пока ты пробуешь. Можешь залиться вином, пока сидишь вместе с хозяином в его погребке. Но на вынос – плати, пожалуйста! Эх, и времена были! Так вот это самое «Псоу» – нежное и легкое полусладкое вино. Я давно его не видел. Или вы предпочитаете коньяк?

– Слушайте, Саша, вы хоть руки-то мыли?

– А как же! На Литейном, в угрозыске. Как прибыл – сразу первым делом.

– Тогда пойдите в комнату и посмотрите еще телевизор. Дайте мне возможность привести себя в порядок и приготовить на стол.

– Если вам не нужна моя помощь, нет возражений. Но может быть, чтоб мне даром не терять время, вы дадите посмотреть материалы Вадима? Я успел прочитать только часть его дневника и в этой связи хотел бы уточнить вместе с вами некоторые неясные вопросы. Надеюсь, вы не будете возражать?

– Ну хорошо, а если я скажу: буду, – вы ж все равно не отстанете?

– Логично. Тогда из двух зол выберите меньшее и на нем остановитесь.

– И какое из двух вы рекомендуете?

– Послушаться меня.

Он, словно нечаянно, отщипнул от батона кусочек и сунул в рот. Жевал и улыбался, чем окончательно добил Лизу. Слишком все происходящее было каким-то домашним, искренним, чтобы подозревать Турецкого в изощренной, хитрой игре.

– Идите в гостиную и сядьте за стол. Я сейчас вам принесу.

Он послушно ушел, не забыв отщипнуть еще кусочек батона. Она лишь покачала головой – без неприязни или строгости, а словно бы укоряя непослушного мальчишку. И тут же одернула себя: «Ты чего это, мать, расквасилась-то? Опять, что ль, потянуло?…»

Куда потянуло, не стоило и рассуждать. После возвращения Вадима из Штатов и последнего его приезда в Питер, после того неожиданного события, которое, по ее убеждению, полностью перевернуло ее мироощущение и даже характер, Лиза вдруг почувствовала, что ей удалось-таки добиться того, о чем мечтала, к чему стремилась со всей своей неумелой настойчивостью. Но шло время, а Вадим не спешил возвращаться к ней, чтобы, по его словам, наверстать упущенное за доброе десятилетие. И ей снова показалось, что любви как не было, так и нет, но есть опять одна сплошная физиология.

Лиза прошла в спальню, достала из комода старую, еще бабкину шкатулку, в которой хранила немногие свои драгоценности – материнское обручальное кольцо, несколько пар сережек и прочую бижутерию, носить которую почему-то стеснялась. Высыпав все содержимое на покрытую пледом широкую тахту, заменявшую ей кровать, Лиза поманипулировала с каждой из маленьких ножек шкатулки, и изнутри выпало дно, обнаружив небольшой тайник. Вот из него она и достала нетолстую пачку сложенных пополам листов и вырванные из тетради в клеточку страницы. Потом она вставила дно на место, сгребла туда свое «богатство» и убрала шкатулку обратно в комод.

Турецкий сидел за столом и указательным пальцем крутил по скатерти пепельницу в виде морской раковины.

– Вот, – сказала Лиза, входя и кладя перед ним стопку листов. Он посмотрел на них, потом поднял удивленные глаза к Лизе:

– Это что, все?

– Прочитайте, – с непонятной для себя усталостью сказала она и припечатала листы ладонью. – Здесь то, за чем, вероятно, и идет охота. Думаю, что остальное вам вряд ли понадобится. Там сугубо личное.

Она повернулась, чтобы вернуться на кухню, и вдруг почувствовала, что из ее души в этот миг что-то ушло безвозвратно. Будто состоялись похороны, могильщики уже насыпали свежий холм и воткнули сверху железную табличку с надписью: фамилия, которая уже никому ничего не скажет, а ниже – даты рождения и смерти. И черточка между ними. А в эту короткую черточку, иначе говоря, тире, как заметил какой-то очень наблюдательный писатель, вместилась вся человеческая жизнь, полностью и без остатка… Вот это она сейчас и поняла.

Полчаса спустя Турецкий, шлепая тапочками, вышел на кухню и увидел, что хозяйка так ни к чему и не притронулась. Молча сидела на стуле и глядела в окно. А перед ней стояла пепельница с окурками.

– Э-э, моя дорогая! – сообразил он, что случилось. – Так нельзя! Зачем же изводить-то себя? Никто из нас не вечен, но это совсем не значит, что народ должен теперь помирать от голода. Я прошу вас взять себя в руки и… А собственно, зачем вам это делать?

Турецкий взял нож и косым движением вскрыл упаковку с бужениной. Потом без спросу залез в холодильник и достал оттуда бутылку с острым кетчупом. Из шкафчика над столом достал два высоких стакана. Свернув пробку на коньячной бутылке, плеснул в один, в другой налил побольше. Затем разломил батон, раскрыл мякиш, уложил пластины буженины, щедро полил кетчупом между ними, а сверху тоже прижал хлебом. Протягивая это изделие Лизе, сказал:

– Вот если бы без кетчупа – гамбургер, а когда в доме имеется кетчуп – чизбургер. Так мне моя дочка объяснила. Дети – они все досконально знают! Ну вот, берите свою посудину. Так мы обычно делаем, когда на душе по-сволочному тяжко. И еще если закуска имеет место быть. Давайте, земля ему пухом! – Он влил в себя свой коньяк. И снова отщипнул от батона.

Лиза храбро выпила, но поперхнулась и закашлялась. Турецкий легонько стукнул ее по спине. Она наконец пришла в себя, вытерла глаза и откусила «чизбургер».

– А вы сами чего же? – сказала она с набитым ртом.

– О! Заметили? Уже полегчало! Все, девушка, жизнь продолжается. И я вам должен доложить, та еще жизнь!

Он повернулся, чтобы идти, но она его остановила:

– Не уходите. Теперь-то вам уже спешить некуда. Посидите со мной.

Он послушно опустился на стул напротив, взялся за бутылку:

– Еще?

– Но я же стану пьяная!

– Не-а, – покачал он головой. – Можно мне закурить?

– Нате, – она подвинула к нему свою пачку сигарет.

– Спасибо, я свои, – он достал «Честерфилд», закурил.

– Какие мы! – Она вальяжно повела плечами. Большие черные глаза ее вызывающе заблестели, в движениях проявилась раскованная грация крупного зверя, этакой Багиры.

Турецкий улыбнулся.

– В наше время говорили так: девушка, кажется, нарывается.

– Это в какое же ваше-то? – спросила с вызовом.

– Когда вы, дорогая моя, еще, к счастью, не знали, что это такое. Устраивает?

– А почему – к счастью?

– Не испортились раньше времени.

– Все, уходите! Разговор становится опасным, – безапелляционно заявила она и поднялась. – Идите, идите, там тоже можно курить. А здесь вы мне мешаете готовить обед…

Кризис миновал, понял Турецкий и послушно удалился в комнату, к тем страничкам дневника, которые Кокорин вырвал из своей общей тетради и не без вызова озаглавил – «Факты и аргументы».

Почерк, конечно, собачий, но Александр Борисович, уже скорее по инерции, смог разобраться в нем и уяснил для себя, почему автор не пожелал оставить эти странички у своего приятеля.