Текст книги "Криминальные прогулки"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

А какой удар по престижу города!

Чувства Вячеслава Витальевича пришли в полное смятение. Он уже и не знал, чего ему опасаться больше – то ли того, что милиция схватит Корнева, а тот расколется и выдаст Садчикова... Кстати, как поведет себя тогда Садчиков? Мэр украдкой глянул на руководителя своего аппарата. Тот все так же опирался плечом на осину и прогонял очередного комара, севшего ему на этот раз на шею. Правда, прогонял он его как-то неуверенно, и создавалось впечатление, что даже комара Андрей Петрович теперь побаивается. «Может выдать меня... – мелькнуло у Семенова. Поначалу он похолодел от этой мысли, но тут же стал воинственным: – Пусть только попробует! Тогда он у меня на этой вот осине и повесится! Как Иуда...» Кашлянув и тоже со злостью шлепнув впившегося ему в лоб комара, Вячеслав Витальевич возвратился к тому, с чего начал. Так вот. Какой напасти ему следует опасаться больше? Ареста Корнева или грозящей ему взбучки в Москве, куда его, конечно, вызовут в скором времени и заставят отчитываться о положении вещей в городе? Поставят на ковер – смирно! руки по швам! – и ка-ак начнут хлестать наотмашь фразами типа: «Вы не справляетесь со своими обязанностями, Вячеслав Витальевич! У вас кругом сплошные безобразия и беззакония!» А какой-нибудь раскрасневшийся чиновник высокого ранга даже не постесняется и залепит совсем уж грубое: «Вы, господин Семенов, не мэр, а чмо!» Да-да, вот так и заорет прямо в лицо: «Чмо!» Там, в Москве, с их братом мэром сейчас особо не церемонятся и выражений в ходе головомоек не выбирают...

Как удержаться на посту-то?!

– А на Никитина все валить надо... – как будто прочитав его мысли (или правда – прочитав?!), сказал вдруг Андрей Петрович.

Мэр резко повернул голову и тут только заметил, что Садчиков прямо на глазах приходит в себя. Его согнутые в коленях ноги распрямляются, спина разгибается, в глазах появляется утерянный было блеск, а пикирующего комара Андрей Петрович бьет уже влет, не давая приблизиться, прямо как пощечину лупит – вжжих! – только золотая печатка на безымянном пальце сверкает желтой молнией.

– На Никитина все свалим! – повторил он. – Скажем: вот, мол, к чему привела его преступная безалаберность, а мы ведь предупреждали об этом вышестоящие инстанции, неоднократно предупреждали!

Несколько секунд мэр молча моргал, сосредоточенно оценивая слова Садчикова, а потом кивнул:

– Угу! Так и поступим.

По идее, после этого обоим можно было чуток расслабиться, ведь какой-никакой, а выход найден, но и мэр и глава его аппарата сохраняли на лицах серьезность и озабоченность.

Оно и понятно. Их терзали предчувствия грядущих испытаний, через которые им, может быть, и суждено было пройти, а может быть, и битте-дритте, фрау мадам, – тюрьма вдоль переулка и направо.

...Оказавшись на территории «автосервиса», Турецкий достал привезенное из Москвы постановление о производстве обыска за подписью генпрокурора (Клюев сглотнул) и приступил к делу.

Пока эксперт-криминалист, вызванный Никитиным в составе прочих членов оперативно-следственной бригады, снимал отпечатки пальцев в салоне машины Инги, «важняк» прошелся по ангару и заметил, что шкаф с инструментами в дальнем углу стоит как-то криво. При общей параллельности-перпендикулярности всего, что было в ангаре, это показалось Александру странным. Он подошел ближе, заглянул за шкаф и увидел черную дверь. Пролезть в нее было нельзя – она была на три четверти загорожена шкафом. Турецкий толкнул его, он чуть сдвинулся и уперся в какой-то выступ в полу.

– А ну-ка! – «Важняк» глянул на Яковлева, приглашая его помочь.

Тот подошел и, мягко отстранив Турецкого (я сам, мол), обхватил шкаф за бока, оторвал его от пола и перенес метра на полтора в сторону:

– Прошу!

Александр открыл дверь, и присутствующие увидели, что за ней находится комната. Турецкий зашел в нее и быстро осмотрелся. Комната была почти пустой, только в углу валялась какая-то сорванная со стены полочка, а на полу стеклом вниз стоял фонарь.

– О, да тут люк... – Александр шагнул к центру.

Из люка торчал край лестницы. Турецкий глянул вниз, в темноту, потом повернулся и сделал знак уже заполнившим комнату коллегам: переключатель, мол, щелкните – вон он, на стене.

Коломиец щелкнул.

Света не было.

– Фонарь у него есть? – спросил Турецкий.

Фонарь нашелся.

«Важняк» снова посмотрел в глубину и сказал:

– Надо лезть...

Да сам же и полез.

Все с любопытством сгрудились у люка.

– Ба... – раздался из подвала гулкий голос Турецкого. – Да тут, кажется, кровь...

В течение ближайшего времени подвал был тщательно обследован, а образцы крови (или, вернее, «пятен бурого цвета») на бетонных осколках забрал судмедэксперт.

Когда осмотр подвала был закончен и все вылезли наверх, в комнату, «важняк» пробормотал:

– Что-то я не понимаю... А зачем вообще в автосервисе нужен подвал?

– Может, для того, чтобы горючее и смазочные материалы хранить? – предположил кто-то.

– Нет... – возразили ему. – Это по технике безопасности не допускается. К горючему и смазочным материалам должен быть обеспечен удобный доступ, чтоб в случае чего их легко затушить можно было! А там что? Люк диаметром меньше метра? Да это ж пороховая бочка будет, если там ГСМ хранить!

Тогда предположили, что в подвале собирались устроить какую-то мастерскую. Но опять странно – почему тогда не сделали нормальный вход с бетонной лестницей, а не с этой деревяшкой? Да и вообще, что это за мастерская такая без батарей? Вот большая радость для мастеров – стучать зубами в неотапливаемом подвале!

– А может, там собирались... это... соленья хранить? – неожиданно предположил Яковлев.

– Соленья? – выпучили на него глаза. – В автосервисе?

– Ну да... – кивнул Яковлев. Он и сам понимал, что догадка его была, скорее всего, неверна, но твердо знал, что на стадии мозговой атаки хороши любые, даже самые нелепые, казалось бы, предположения, и поэтому не сдавался: – А чего? Поди плохо – тяпнуть после работы стопку да закусить огурчиком из баночки!

Но тут Коломиец незаметно дернул его за рукав, и он затих.

Турецкий вспомнил:

– Слушайте, а в другом углу ведь тоже шкаф с инструментами стоит!

– И что? – взглянул на него стоящий рядом Никитин, к концу этого своего «и что?» уже, впрочем, догадавшись, к чему клонит «важняк».

– Так, может, за ним тоже дверь есть? – подтвердил его догадку Александр.

Все высыпали из комнаты и направились к шкафу. Турецкий оказался прав. За ним действительно была дверь.

Яковлев все так же легко перенес шкаф в сторону, и «важняк» дернул на себя дверь, и взорам присутствующих открылась комната, как две капли воды похожая на ту, из которой они только что вышли.

За исключением лишь одной детали – люк в полу отсутствовал. Вернее, он, кажется, когда-то тут имелся, но теперь его кругляшок был залит бетоном.

– Это что?.. – сказал Турецкий. – Подвал замурован, что ли?

Никитин прошел внутрь, постучал каблуком по полу, потом шагнул чуть в сторону, еще постучал, хмыкнул задумчиво и произнес:

– Да тут, кажется, и подвала-то никакого нет...

Александр подумал, а затем вдруг обернулся на ремонтную часть ангара, прищурился, словно прикидывая что-то, и покачал головой:

– Тогда странно. Посмотрите, как тут все симметрично устроено... – Он вытянул руку и стал водить ею вправо-влево: – У одной стены ремонтный бокс – и у другой точно такой же... С одной стороны яма – и с другой тоже... В том углу комната с подвалом, – значит, и эта по логике тоже должна быть с подвалом!

– Точно! – согласился с начальником Коломиец.

Никитин сдвинул фуражку на затылок и почесал лоб:

– Так что ж он, и вправду замурован?

– Наверное... – пожал плечами Турецкий.

Начальник милиции потянул козырек обратно, даже брови чуть закрыл блестящим черным полумесяцем, и решительно сказал:

– Тогда надо долбить!

– Надо! – кивнул Турецкий.

Скоро из находящейся во дворе подсобки принесли лом, и Яковлев, как самый крупный из присутствующих, долбанул им по бетону. Бетон дал трещину. Опер стукнул еще. Потом еще и еще. Из середины кругляша вылетел приличный кусок и чуть не зацепил ногу стоявшей в сторонке понятой – местной почтальонши тети Вари.

– Ай! – вскрикнула она, уворачиваясь, а когда кусок врезался в стену и прекратил свое движение, почтальонша с интересом склонилась над ним и протянула: —И-шь ты-ы... Это чевой-то?

На серой поверхности блеснуло что-то перламутрово-синее. Тетя Варя нагнулась еще ближе и дунула, очищая это синее от пыли. И вдруг побледнела, а потом резко попятилась назад, сметая все своим мощным задом, даже тяжелого Яковлева сдвинула с его ломом, и ка-ак заорала:

– А! А-а-а! А-а-а-а!!!

– Что такое? – встрепенулись все.

Но почтальонша не в состоянии была ответить вразумительно. Она уперлась спиной в противоположную стену и, все еще продолжая отталкиваться ногами, словно и стену хотела сдвинуть, отгородилась ладонями от только что обследованного ею куска бетона и опять закричала.

Турецкий дернулся к так напугавшему ее предмету и тут же все и увидел.

– Вот это да... – пробормотал он.

Из неровного скола торчала фаланга человеческого пальца, ноготь которого был покрыт синим перламутровым лаком.

На том свете все было не так, как предполагала Инга. Никто не вышел к ней в развевающихся одеждах, шурша за спиной белыми или (что было логичней в ее ситуации) черными крыльями, никто не пояснил ей, что же будет дальше, и даже ее умершие родственники не посчитали нужным встретиться с ней, пребывая, очевидно, где-то в дальних концах окружившего ее молочного тумана.

Потом она поняла, что это не туман. Просто сквозь щелки слипшихся век все казалось размытым и загадочным. А когда Инга наконец открыла глаза полностью, то оказалось, что над ней навис белый потолок, вполне земной и даже со следами разводов от халтурной побелки. А сама она на этот раз лежала на чем-то мягком и удобном. Инга попыталась повернуть голову, но вдруг вскрикнула от резкой боли в шее и непроизвольно коснулась ее рукой, ощутив при этом характерную шероховатость бинтов. И тут же услышала, как в стороне открылась дверь. Морщась и постанывая, Инга скосила глаза вбок. Метрах в двух от нее ухмылялось некрасивым широким ртом знакомое утиное лицо.

Да что же это такое!

«Этот Витя и умереть мне не дал, гад!» – с жуткой злостью подумала Инга.

Утиное лицо приблизилось и склонилось над ней.

– Ну как ты? – пошевелились губы некрасивого рта.

Инга не ответила.

– Болит? – приплюснутый нос Вити указал на шею девушки.

Инга свирепо посмотрела на него и выдохнула, обжигаемая резью в изувеченных осколком стекла связках:

– Паол на ...!

Матом она ругалась только в исключительных случаях. Сейчас был как раз такой.

Витя улыбнулся:

– Понимаю... Ты меня ненавидишь...

По взгляду Инги было ясно, что он попал в самую точку.

– Ука! – прошипела она. – Ука оклятая!

Витя разогнулся. Теперь Инге был виден только плохо выбритый низ его подбородка.

– Ничего... – поднял-опустил его Витя. – Ничего... – Тут кожа подбородка натянулась, и Инга поняла, что Витя плотно сжал губы. Потом он снова разжал их, и она услышала: – Скоро ты меня полюбишь, милая... Скоро ты меня очень сильно полюбишь...

Подбородок исчез, и Инга услышала, как в стороне хлопнула дверь.

С пальца все только началось.

Когда Яковлев уже гораздо осторожней подцепил ломом соседний кусок бетона, то все увидели часть человеческой руки с порванной пополам ладонью.

У присутствующих расширились глаза, а позади них послышался какой-то грохот. Это упала в обморок почтальонша тетя Варя.

Вскоре стало ясно, что одним ломом и одним Яковлевым тут не обойдешься. Через некоторое время приехали вызванные рабочие с отбойными молотками. Они до этого трудились на каком-то частном объекте и были недовольны внезапным приглашением ментов, которое срывало им денежный заказ.

– Ну чего тут? – спросил бригадир, когда его шайка-лейка ввалилась в комнату и подняла на ноги почтальоншу тетю Варю хорошей пивной отрыжкой.

– А вот... – хмуро показал в развороченный центр пола Никитин.

Бригадир, зевая, глянул в указанном ему направлении да так и остался стоять с открытым ртом.

У одного из рабочих затрясся в руках не подключенный к электричеству отбойный молоток.

– Приступайте! – сказал Турецкий.

Побледневшая бригада переглянулась и замотала головами:

– Не-е...

Но авторитет Никитина сыграл решающую роль:

– Никаких «не»! – цыкнул он на рабочих. И уже мягче произнес: – Я поговорю с вашим начальством. Внакладе не останетесь. Как за три смены получите.

Рабочие снова переглянулись и слегка порозовели.

– Плюс по бутылке! – добавил Никитин.

– Приступаем! – плюнул на руки бригадир и взялся за отбойный молоток.

Превозмогая боль, отдающуюся в горле при любом шевелении тела, Инга приподнялась на локтях и огляделась.

«Ну и где я теперь?» – подумала она.

Она лежала на диване в довольно чистой комнате, стены которой были оклеены веселенькими желтоватыми обоями, а на одной из них даже висела средних размеров чеканка с изображением восточной девушки в танцевальном наряде, кормящей с руки льва. У противоположной стены комнаты стоял стол, а над ним светлела пробивающимся снаружи солнечным светом плотная белая занавеска.

«Хорошо, хоть окно есть... – обрадовалась Инга и вдруг встрепенулась: – Так, может, я и сбежать смогу?!»

Стараясь не делать резких движений, она опустила ноги на пол и села. Голова сразу закружилась, и ей пришлось закрыть глаза и где-то в течение минуты дать телу привыкнуть к перемене положения. Потом она осторожно встала и тут же качнулась назад, однако успела выставить руку и оперлась на спинку дивана. Отдышавшись, она оттолкнулась от нее и сделала шаг к окну. На этот раз ее повело вперед, и только близость стола спасла Ингу от падения. Оперевшись на него ладонями, она снова передохнула, потом медленно подняла голову и посмотрела на занавеску. «Да... – адекватно оценила она свое состояние. – Убежать мне будет трудно...» Тем не менее Инга не отступила и, перевалившись через стол, дернула занавеску в сторону.

Ага! Получилось!

Свет полился в комнату, заставив ее сощуриться. Затем она подняла веки и...

Проклятье...

С внешней стороны окно закрывала толстая металлическая решетка.

Н-да... Отсюда тоже не сбежишь...

«Но зато! – со значением сказала себе Инга. – Зато – вот! Вот зато что!»

И она оглядела раскинувшийся за стеклом яблоневый садик. Деревья росли близко друг к другу, но именно возле окна они как-то пригибались в стороны, словно открывая дорогу солнечным лучам. От этого в комнате и было так светло. В отдалении Инга заметила довольно высокий забор из красного кирпича, местами, впрочем, осыпавшийся. Она повнимательней рассмотрела садик и пришла к выводу, что за ним, судя по всему, уже давно никто не следит: все заросло высокой травой, и тут и там валялись опавшие ветки, а вдали ржавел перевернутый мангал.

«Дача, что ли?..» – предположила Инга.

Вдруг за ее спиной открылась дверь. Она тяжело обернулась и увидела Витю, который подался всем корпусом из дверного проема, оставив позади себя раскинутые в стороны руки, и удерживался таким образом, чтобы не шлепнуться.

– Сейчас пойдем мыться! – сказал он.

Ни фига себе. Это что-то новое. Инга даже подумала, что ослышалась. Но Витя повторил:

– Мыться, я говорю, сейчас пойдем! – Тут он расплылся в улыбке, показавшейся Инге до невозможности гадкой.

Та-ак...

Вообще-то, по ее меркам, она не принимала ванну уже целую вечность и постоянно страдала по этому поводу, но сейчас... Он что, собирается мыться вместе с ней? – Инга пристально посмотрела на мучителя. – Ну точно – собирается! Вон глазки-то как блестят!

И тогда, превозмогая боль в горле, она сказала:

– Нет!

А Витя растянул рот еще шире и сладострастно мотнул головой:

– Да!

Это был какой-то кошмар.

Рабочие раздолбили пол, и стало ясно, что трупы лежат по всей поверхности подвала.

Естественно, очень скоро находиться в помещении без масок стало просто невозможно. Да и в масках люди постоянно шастали на двор, кто отдышаться, а кто, перегнувшись пополам, выплеснуть на траву содержимое желудка.

Постепенно отбойные молотки были отложены в сторону и в ход снова пошли ломы. Понаехала куча труповозок, и скоро посеревших то ли от бетонной пыли, то ли от ужаса рабочих сменили привычные ко всему санитары морга. То есть это они считали себя ко всему привычными. А на самом деле и у них случались внезапные колебания поджилок при виде того, что натворил тут Витя Корнев. Один из санитаров даже сказал:

– Все... Завтра увольняюсь... – потом подумал и добавил: – А лучше – сегодня! – и, отложив лом, как-то подозрительно быстро направился во двор, закрыв рот ладонью.

А ведь прежде считал, что окончательно искоренил в себе рвотный рефлекс!

К вечеру подвал был расчищен. В черные пластиковые мешки разложили тридцать семь трупов и развезли их по городским моргам.

Теперь можно было подвести некоторые мрачные итоги.

Трупы опускали в подвал в разное время, так как лежали они как бы слоями: покойник – над ним слой раствора, на этом слое следующий покойник – над ним следующий слой раствора. И так далее. Некоторые лежали вдвоем под общей «скорлупой», а пару раз встретились даже трое замурованных вместе людей.

Тот факт, что могильник был устроен именно в бетонном подвале, а не в обычной яме, объяснялся, по-видимому, тем, что в этом районе был очень высокий уровень грунтовых вод. Если бы для трупов вырыли яму, то в ней постоянно стояла бы вода и это могло привести к осадке ангара. А так – сбросил покойничка в подвал, залил раствором, и все нормально. Только пол с каждым разом поднимается. Технология, язви ее...

Все потерпевшие были убиты выстрелом в голову. Чаще всего – в затылок, но иногда – в лоб или в висок. У одной женщины был прострелен глаз.

– Ну и нарыл нам этот «важняк» «висяков»... – хмуро бурчал городской прокурор Клюев, который похудел за этот день килограмма на три и уже не казался к закату таким тучным, каким был с утра. Похудел он не оттого, что ломом махал, он-то как раз не махал, в отличие, скажем, от Яковлева. Похудел он от волнения и от нашатыря, который частенько сегодня подносили к его носу медики, во множестве прибывшие на место происшествия. Лицо прокурора осунулось, и, измученный, он сидел во дворе на скамеечке, почему-то не моргая, как будто боялся даже на этот микроскопический миг остаться в темноте, из которой ему могли явиться страшные серые мертвецы.

«Как же он спать-то будет?..» – покачал головой Турецкий, проходя мимо. Впрочем, Александру и самому было не по себе. Все его сослуживцы знали, что за все время работы в прокуратуре Турецкий так и не научился спокойно смотреть на изувеченные трупы. Поэтому «важняк» почуял сейчас в Клюеве в некотором смысле «родственную душу» и тихонько подсел к нему на скамеечку.

– Вот оно как... – проговорил Александр. А потом вздохнул и совершенно без задней мысли, а просто чтобы что-то сказать, напомнил: – А вы говорили – банкет... Какой уж тут банкет...

Прокурор резко повернулся к нему, выпучил коричневые глаза и вдруг, подскочив, побежал за угол ангара.

Оттуда донеслись характерные звуки и всплескивания.

– Ну вот... – расстроился Александр. – Довел человека...

На скамейку тут же опустился перемещавшийся до этого по двору и отдававший какие-то указания подчиненным Никитин. Он вытянул ноги, ненароком обнажив штопаные коричневые носки, некоторое время смотрел на них, очевидно, размышляя, спрятать их опять или не прятать, потом решил, что таким зрелищем сегодня уже никого не шокируешь, и оставил носки в покое. После этого достал из кармана пачку сигарет и предложил Турецкому:

– Будете?

Тот взял.

Они закурили.

– Да... – протянул Никитин. – Такого в моей практике еще не было... Да и в истории города, похоже, тоже...

Он оказался прав.

Именно такую мысль и провели на следующий день в центральных статьях все тульские газеты. Пресса пестрела фотографиями ангара и укладываемых в труповозки покойников. Корреспондент одной из газет даже пробрался каким-то образом ночью в морг и сделал снимки там. Пьяный сторож того морга наутро клялся, что не открывал никому дверь и понятия не имеет, «как этот журналюга сюда попал». Но под столом у сторожа нашли пустую бутылку «Абсолюта», и, учитывая тот факт, что он никогда не покупал себе ничего дороже портвейна, этим можно было многое объяснить.

Радиостанции сняли с эфира все веселые песни и гоняли одну «серьезку», время от времени перебивая ее выпусками новостей, в которых сообщалось одно и то же: вчера, мол, на окраине города в частном автосервисе откопали тридцать семь трупов, начато следствие, начальник городского управления милиции полковник Никитин комментировать это событие пока отказался, зато мэр города заявил, что он давно уже обращал внимание вышестоящих инстанций на серьезные упущения в деле руководства тульской милицией, его не слушали, а он предупреждал, что добром это не кончится, вот оно и не кончилось и т. д. и т. п. После этого вновь шла почти траурная музыка.

Траур, впрочем, пока никто не объявлял, редакторы убрали из эфира дурацкие притопы и прихлопы по собственной инициативе, выразив этим ту подавленность, которая охватила в тот день всех жителей города.

В общественных местах внезапно стало как-то тихо, администрации парков хоть и не закрыли аттракционы, но сами аттракционы выглядели очень странно: например, в колесо обозрения садились мрачные люди, делали круг и мрачные же выходили. А круг этот они совершали только ради того, чтобы, оказавшись наверху, показать друг другу: во-он, мол, видишь, за тем мостом пустырь? Так вон тот ангар посреди него – это тот самый и есть...

Дети, катавшиеся на электрических машинках, перенимали настроение взрослых и сталкивались резиновыми бамперами без привычного в таких случаях визга и смеха, а как-то тупо и уныло. Потом выходили к родителям, те передавали им яркие воздушные шарики, и малыши молча несли эти шарики, подобно тому, как в разгар средневековой чумы угрюмые монахи несли по улицам европейских городов факелы.

В магазинах и на рынках покупки совершались тише, без эксцессов, и продавцы чувствовали какую-то странную солидарность с покупателями, не обвешивали, не тянули презрительно: «Же-е-енщина, ну вы-ы бу-удете брать сы-ыр или не-ет? Полчаса уже кру-утите!» – а клали на весы продукт и, словно забывая про него, перевешивались через прилавок: «Слыхали? А?» И многозначительно кивали головой как бы в сторону того страшного ангара. Правда, иногда они ошибались, и кивок приходился на здание мэрии или управления внутренних дел, но это все равно было в тему, потому что и тогда в сердце покупательницы находился горячий отклик: «Да, да! До чего страну довели! Кошмар! Ужас! Ни черта ведь не делают, только деньги гребут лопатой, а нам на улицу выйти страшно!»

Местное телевидение без конца демонстрировало теперь уже не фоторобот, а фотографию Виктора Сергеевича Корнева, взятую из паспортного стола. Снимок Инги Дроздовой показывали реже, потому что среди убитых ее не оказалось, а всех сейчас интересовали именно убитые – кто они, да что они, да нет ли среди них тех, кто недавно пропал без вести, и чьи родственники осаждали теперь морги с целью осмотреть тела.

Самого же Корнева искали. Искали сосредоточенно и упорно. Никитин лично контролировал ход поисков, постоянно находился на службе, не отключался ни на минуту и от этого выглядел очень устало, но сам себя усталым не чувствовал, может быть, потому, что ни на минуту не задумывался о себе, а размышлял только о деле.

Вначале сыскари хотели пройти по связям Корнева, но оказалось, что связей-то этих и нет. Ни с кем не встречался, ни с кем не провожался. Жил одиноко.

– Но в сервис-то к нему кто-нибудь приезжал? – спросили сыскари у ближайшего соседа Корнева, жившего от него на расстоянии трехсот метров.

– Ну эти... Иномарки... – развел руками сосед и даже чуть поморщился от досады, как будто снова вынужден был коснуться чего-то такого, о чем силился забыть или по крайней мере поменьше думать.

Правда, жена соседа вспомнила, что года два назад, еще до того, как на участке Корнева был построен ангар, к нему приезжала какая-то черная машина.

– А да... – почесал затылок сосед. – Было... У нас как раз тогда сын с семьей гостил...

И посетило супругов это воспоминание, когда к ним пришел Турецкий.

– Номер не запомнили? – спросил «важняк».

– Да какой там номер! – махнул рукой сосед. – Я и марку-то отсюда не разглядел...

Рабочих, которые возводили ангар, тоже найти не удалось.

Таким образом, зацепок по Корневу не было.

Тем не менее за короткое время милиция перевернула весь город, прошлась по всем подозрительным адресам, опросила всех, кого только можно было: «Не видели? Не слышали? Не знаете?» «Не видели, не слышали, не знаем...» – крутили головами криминального вида люди, и черт их поймет – то ли действительно не знали ничего, то ли просто отмахивались, не желая связываться...

На выезде из Тулы проверялись все машины, даже рефрижераторы и, наоборот, инвалидки.

Результат нулевой.

Многие, в том числе и в милиции, были уверены, что Корнева уже нет в городе.

Однако Турецкий был другого мнения. И вот почему.

Уже на следующий день после всколыхнувших город «раскопок» он встретился в диспансере с психиатром, который несколько лет наблюдал Корнева. И тот сказал:

– Мой пациент страдал той формой расстройства, которая, в числе прочего, характеризуется крайне болезненным самомнением. Малейшая нанесенная ему обида или то, что он посчитает за обиду, становится катализатором вспышки чудовищной ненависти, обращенной как на самого обидчика, действительного или мнимого, так и вообще на всех, на весь мир... – Тут психиатр помял губы, а потом чуть оторвался от стула и, подавшись через стол к сидевшему напротив Турецкому, сообщил: – Вы представляете, он нарисовал дома на ватмане мой портрет и метал в него ножи!

Турецкий кивнул: да, мол, ничего себе, – и продолжал слушать.

Психиатр снова откинулся на спинку:

– Так вот. Люди с таким расстройством постоянно пытаются доказать что-то другим. Они всегда в напряжении, они зациклены на том, что их считают, ну... неполноценными, что ли... Вот Корнев, например, был уверен, что окружающие видят в нем дурака.

– А что, видели? – спросил «важняк».

– Ну... Всякое бывало... Но он не дурак... Он далеко не дурак... – Тут психиатр снова перевалился через стол и, почему-то покосившись на дверь, прошептал: – Он, пожалуй, будет поумнее иных моих руководителей из облздравотдела...

Александр молчал.

Психиатр понял, что отклонился от темы, и продолжил:

– Плюс ко всему Корнев патологически жесток. Просто патологически! – Он поднялся и задумчиво прошелся вдоль кабинета. У самой двери остановился и вдруг с неожиданной для его массивной комплекции легкостью встал на руки и крикнул:

– Уау!

Турецкий обомлел.

Психиатр снова опустился на ноги и выпрямился.

– Не обращайте внимания... – сказал он, ничуть не смутившись. – Снимаю накопившееся напряжение...

Александр знал, что психиатры часто бывают похожи на своих пациентов, поэтому действительно решил не придавать значения этой выходке.

– Вы сказали о жестокости Корнева... – напомнил он.

– Ах да... – Психиатр возвратился за стол, сложил перед собой руки, как примерный школьник, и очень серьезно посмотрел на Турецкого. – Так вот. Обида на весь мир, жажда доказать свою полноценность, нет-нет, даже не полноценность, а превосходство над другими и тяга к жестокости сплелись в Корневе в единый клубок. Но тут есть один интересный момент... – Психиатр прищурился и поднял вверх указательный палец, акцентируя внимание на важности того, что он собирался сказать. – По моим наблюдениям, если Корневу удавалось каким-то образом потешить свое самолюбие, отыграться, так сказать, за обиды, насладиться болью жертвы, ну, например, если избивал он кого-нибудь сильно, с оттягом, как говорится, то он старался максимально долго продлить это свое, как я его называю, состояние блаженства. А продлевал он его, постоянно вызывая в себе воспоминания об этом событии. А когда эти воспоминания тускнели, он, чтобы снова разбередить их, возвращался на то место, где ему было так хорошо. Ну на вокзал там, например, или еще куда... Как бы энергией удовольствия он хотел там подпитаться, понимаете? От асфальта, где кровь избитого им человека еще чернела, от забора какого-нибудь, где за гвоздь клок одежды зацепился, да и вообще – от общего антуража... – Тут психиатр потер подбородок и снова подался к Турецкому: – Я думаю, что если Корнев действительно совершал все эти убийства, то он не уехал из Тулы. И не уедет. Будет прятаться, отсиживаться по углам, но не уедет. Потому что тут он, судя по всему, испытал минуты наивысшего блаженства...

Александр вскинул брови:

– Вы считаете, что он может вернуться к своему ангару?

Психиатр мотнул головой:

– Нет. Это вряд ли... Это было бы слишком. А я же говорю – он не дурак... Но согласитесь, что тридцать семь человек убить – это не нос кому-нибудь расквасить на вокзале. Тут для него не капля, тут для него море удовольствия. А один ангар море не вместит. Оно теперь в представлении Корнева по всему городу разлилось. Он совершал убийства на территории Тулы? Значит, вся Тула для него теперь как сплошная эрогенная зона. Куда ни ткни – везде хорошо... – Психиатр помолчал и, словно опасаясь, что Турецкий не воспринял его слова всерьез, добавил: – Да-да, это именно так! Я пациента Корнева хорошо знаю...

Турецкий задумчиво постучал пальцами по столу и спросил:

– То есть вы часто виделись с ним?

Психиатр мотнул головой:

– Не часто... Но регулярно. Раз в квартал он обязан был приходить в диспансер на обследование, тут мы с ним и встречались... – Психиатр потер виски и вздохнул: – Честно говоря, в последние два года я чувствовал, что у Корнева есть какая-то тайна... Он ни разу не проговорился о ней, ни полунамека не дал, но меня-то не проведешь... Я по взгляду все определял, по интонации... – Тут он снова встал из-за стола и двинулся в обход кабинета. Правда, на этот раз все обошлось без акробатических этюдов и без «уау!». Он лишь немного задержался у двери, потоптался на месте и пошел обратно. – Да, тайна у Корнева была... Была... Он как будто чего-то боялся, мне даже иногда казалось, что он хочет куда-то сбежать... – Тут психиатр, что-то вспомнив, метнулся на свой стул и уставился на Турецкого. – А знаете, что он сказал мне, когда мы виделись в последний раз? Не так уж и давно это было – недели две назад... Он сказал: «Если я спрячусь, то меня нигде не найдут. Ни на земле, ни на небе!»

– Что-что? – переспросил Турецкий.