Текст книги "Никто не хотел убивать"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 8

Турецкий без особого напряга добрался до Садового кольца и уже из машины позвонил Плетневу:

– Ты сейчас мог бы подъехать к «Глории»?

– Само собой!

– Хорошо, там и поговорим.

– Ты был у Щеткина? – не удержался, чтобы не спросить, Плетнев.

– Нет, у Школьникова. В морге.

– И... и что?

– Инфаркт! Как сказал Яков Ильич, словно петарда в сердце разорвалась.

– Но ведь он же был совершенно здоров! – взревел Плетнев. – Я же с ним незадолго до этого разговаривал. Да и тот же Гоша, лаборант, мамой своей клялся, что Савин ни разу на сердце не пожаловался.

– На сердце не жаловался, а от инфаркта не убежал, – угрюмо произнес Турецкий, притормаживая на красный свет светофора. – В общем, жду! Да, вот что еще, – спохватился Турецкий. – Прихвати с собой поэтажный план лабораторного корпуса. Что-то не дает мне покоя шумиловская «Клюква».

«Мне тоже», – хотел было сказать Плетнев, но Турецкий уже отключил свой мобильник.

Автомобильным пробкам, казалось, не будет конца, и когда Плетнев добрался-таки до офиса «Глории», Турецкий пробурчал недовольно:

– На машине, поди, ехал?

«Нет, на верблюде!» – едва не вырвалось у Плетнева, которому уже надоели постоянные придирки Турецкого. Он все еще считал его своим другом, причем другом, которому был многим обязан, однако его опередила Ирина Генриховна:

– Александр Борисович! Вы тоже, если я не ошибаюсь, конечно, в метро лет пять назад спускались! Да и то это было не в Москве, а в Киеве. А чтобы автобусом до работы доехать... Вот этого я что-то совсем упомнить не могу.

И уже повернувшись лицом к Плетневу:

– Не обращай внимания, Антон. Он на меня тоже в последнее время бросается. Кстати, Макс только что кофе заварил. Налить?

– Если не трудно, конечно, – благодарно улыбнувшись, произнес Плетнев, покосившись при этом на Турецкого, на лице которого застыла маска каменного гостя.

«А не пойти ли тебе, мой дорогой Александр Борисович, куда-нибудь подальше? Причем вместе с шумиловской “Клюквой”, с твоей “Глорией” и ничем не оправданной желчностью?!» – закипало в душе у Плетнева. И еще, пожалуй, одна колкость, и он бы все это выплеснул в лицо Турецкого, но его снова опередила Ирина Генриховна, каким-то женским особым чутьем поняв его состояние:

– Не делай глупостей, Антон!

И обратилась к мужу:

– Александр Борисович, может, соизволите с простым народом кофию попить?

– Пожалуй, – заставил себя улыбнуться Турецкий, и, видимо, тоже сообразив, что слишком перегнул палку, произнес глухо: – Ты того... извини меня, Антон. Что-то нервы ни к черту стали. Видать, действительно на покой пора. Извини!

Возникшее было напряжение вроде бы было снято, однако осталась какая-то неловкость, которую и Турецкий, и Плетнев так и не смогли перебороть, даже углубившись в изучение поэтажного плана лабораторного корпуса, на который уже Плетневым были нанесены крестики, стрелки и жирные точки, которые могли бы наглядно показать, кто где стоял и кто откуда прибежал в тот момент, когда заверещала сигнализация.

Когда Плетнев пояснил только ему понятные обозначения, Турецкий произнес негромко, будто разговаривая сам с собой:

– Ничего не могу понять! Полная лаборатория людей, хотя времени три часа ночи, и никто не видел грабителя, хотя сигнализация верещала как свинья подрезанная. Правда, одного видели, – поправился он. – Да и то это был какой-то фантом на мониторе. И вот я спрашиваю: не странно ли все это?

– Ты хочешь сказать, был ли мальчик? – хмыкнула Ирина Генриховна.

– Ну-у, не совсем так, конечно, но...

– Вот и я о том же говорю! – оживился Плетнев. – Три часа ночи, а они все на работе! И это при том, что тому же Савину, Кокину, их академику, Гоше и Глебу совершенно нечего там было делать. Я имею в виду в это время. И все их объяснения... Ударники комтруда, мать их!

– А уборщица? – спросила Ирина Генриховна. – Ты забыл назвать уборщицу.

– Она здесь с боку припека. Это единственный человек, кроме, конечно, охранника, который исполнял свои прямые обязанности.

– Что, у нее ночная уборка?

– Да. Как мне пояснили ученые господа, чтобы не мешала им работать.

Плетнев замолчал было, однако не выдержал, в его голосе обозначились злые нотки:

– Я голову уже сломал с этой самой «Клюквой». И порой у меня такое впечатление складывается, что никакого грабителя не было и в хранилище это никто не забирался!..

Ирина Генриховна удивленно уставилась на Плетнева.

– Но ведь...

– Конечно, возможно, что это и чушь собачья, – не обращая внимания на удивленные взгляды, продолжал развивать свою мысль Плетнев, – но и вы поймите меня правильно. Во-первых, «Клюкву» все-таки не похитили, а во-вторых, что пожалуй самое главное, – свидетели!

Казалось, его возмущению не будет предела.

– Это же не свидетели, это же... это же черт знает что! Лаборант, рабочий день которого заканчивается по контракту в восемь часов вечера, периодически остается ночевать в лаборатории, в которой ведется разработка изделия, за который готовы выложить любые деньги даже самые продвинутые фармацевтические компании Европы, и распивает чаи с охранником, который почему-то отключает ночами видеозапись на камерах. Это что?! Да за такие «упушэния в работе»...

– Может быть, режим строжайшей экономии? – предположила Ирина Генриховна. – Шумилов как-то проговорился, что он столько вложил денег в свою разработку, что... В общем, не исключено, что его компания давно уже на мели, и он экономит сейчас каждый рубль, каждый доллар.

– Возможно, – согласился с ней Плетнев, – все возможно. Но в таком случае мне непонятно, зачем кормить за счет фирмы такого бездельника, как его двоюродный брат, я имею в виду Глеба Шумилова, если эти деньги можно было бы пустить в дело?

– Ну-у, во-первых, он не такой уж и бездельник, – попытался возразить Турецкий, – все-таки Глеб вполне приличный менеджер, с хорошим экономическим образованием, и сейчас, насколько я знаю, является не просто вице-президентом компании, но и директором по продажам.

– Являлся таковым! – поправил его Плетнев.

– Да, конечно, – согласился с ним Турецкий.

– Ладно, хрен с ним, с Шумиловым! – продолжал гнуть свою линию Плетнев. – Но эти двое, я имею в виду Савина с Кокиным... Я рупь за десять даю, что каждый из них что-то скрывает, один, правда, уже отскрывался, но я не удивлюсь, если в той же лаборатории и Кокина найдут со свечкой в руках. И тоже петарда разорвется у мужика, обширный инфаркт.

– Типун тебе на язык!

Но Плетнева уже невозможно было остановить.

– Да и академик этот... Ясенев! Ходит, сволочь, будто аршин проглотил. И вместо того, чтобы помочь мне, как просил Шумилов, этот хрен моржовый вообще послал меня куда подальше.

– Антон!..

– Прости, Ира! Но... сама понимаешь, накипело. А в этом гадюшнике даже поговорить по-человечески не с кем.

– Ну, насчет гадюшника, это ты, положим, зря, – попытался возразить Турецкий, которого резануло по сердцу произнесенное Плетневым «Ира», мягкое и нежное, как ласковый котенок. – К тому же мы отвлеклись от темы. С чего это вдруг тебе в голову могла прийти подобная мысль? Насчет того, что в хранилище никто не забирался и никакого грабителя никогда не было?

– Могу и пояснить, – пожал плечами Плетнев. – Вот смотри, – ткнул он пальцем в разложенный на столе план лабораторного корпуса. – В это здание просто так не зайдешь, да и с улицы не влезешь. Окна первого этажа заложены кирпичной кладкой, а все что выше – под сигнализацией. Забраться по сливным трубам также совершенно невозможно.

Он покосился на Турецкого, который следил за каждым движением его пальца, и в котором, кажется, просыпался прежний Турецкий, старший следователь по особо важным делам.

– Теперь смотрим дальше. Со стороны КПП также забор, пять метров, и все это под сигнализацией. К тому же строгая пропускная система: кто вошел, кто вышел, кто въехал, кто выехал. Короче говоря, строжайший учет. И по данным охраны, в ту ночь, когда была предпринята попытка ограбления, в лабораторном корпусе находились академик Ясенев, Савин с Кокиным, Гоша и Модест, уборщица и Глеб Шумилов, вице-президент компании.

И как бы ставя точку, Плетнев развел руками.

– И все!

– Логично, – вроде как согласился с ним Турецкий. – Но при этом ты забываешь тот факт, что кто-то высадил окно на втором этаже и выпрыгнул на улицу.

– А вот туточки я сильно сомневаюсь, что кто-то выпрыгивал из окна на улицу, – усмехнулся Плетнев. – Как показали те же Гоша с Модестом, когда они подбежали к окну, на улице никого не было. Ни-ко-го! – с силой повторил он и замолчал, вопросительно уставившись на Турецкого. Что, мол, скажете на это, господин, товарищ следователь?

Турецкий молчал, и Плетнев вынужден был вбросить свой последний козырь:

– К тому же замок в хранилище не взломан, а открыт ключом!

– А у кого хранятся эти ключи, у охраны?

– Если бы у охраны! – усмехнулся Плетнев. – Тогда можно было бы хоть кого-то раскручивать да перепроверять на вшивость, а то ведь... Короче говоря, ключи эти были у двоих: у самого Шумилова и у нашего академика. И кого же из них прикажете подозревать в первую очередь? Самого Шумилова или все-таки главного разработчика «Клюквы» Ясенева?

Плетнев напирал, и Турецкий вынужден был выдвинуть собственную версию:

– А эти ключи не могли выкрасть? На время. Чтобы сделать приличную копию.

– Исключено! И у того, и у другого они висят на том же брелке, что и ключи от дома.

– А если отмычкой? – предположила Ирина Генриховна.

– Ежели только какой-то фантастической отмычкой, – как бы сразу же отмахнулся Плетнев. – В замке ни царапинки, ни соскоба, ни-че-го! К тому же сейф. Хоть и пытались его открыть, да видимо не успели.

– Кто знал код?

– Все те же двое: сам Шумилов и его правая рука по науке Ясенев.

Плетнев обреченно вздохнул, будто его заставляли делать что-то непотребное, и негромко произнес:

– Может, конечно, я и не прав, но как мне кажется, пора бы уже переводить свидетелей в ранг подозреваемых.

– Ты того!.. – вскинулся на него Турецкий. – Не торопись особо! Дров можно наломать. К тому же у нас два варианта... Либо кто-то из тех, кто официально оставался в этом корпусе, либо кто-то проник внутрь.

– И все-таки, – продолжал настаивать Плетнев, – тот человек в черном капюшоне, которого видел на экране монитора Гоша, был все это время внутри лабораторного корпуса.

– Но почему?! Почему ты в этом так уверен? – уже окончательно вышел из себя Турецкий, всего лишь на долю секунды представивший себе ответную реакцию Шумилова, когда он вынужден будет сказать ему об этой версии.

– Да потому, что окно было разбито урной, которая до этого стояла на четвертом этаже. И согласись, что бежать на четвертый этаж, а потом спускаться вниз с урной в руках, когда по всему корпусу верещит сигнализация, это...

И он замолчал, не в силах подыскать подобающее данному моменту сравнение.

– Хорошо, – согласился с Плетневым Турецкий, – предположим, что окно действительно было разбито урной, но ведь тот, кто проник в лабораторный корпус, мог переставить эту урну и раньше.

– Зачем? – удивился Плетнев. – Ведь это же лишний риск. В любой момент заметить могут!

– Чтобы навести тень на плетень, да еще чтобы сбить следствие с толку, – и пояснил удивленному Плетневу: – Пока суд да дело, пока следствие будет разбираться с сотрудниками шумиловской фирмы, можно будет спокойно вывезти «Клюкву» в ту же Европу, и тогда уже концов вовек не найти.

Плетнев пожал плечами, давая тем самым понять Турецкому, что не принимает его версию, однако Александр Борисович уже продолжал развивать ее, пытаясь одновременно уловить реакцию Антона.

– Кстати, что ты думаешь насчет Глеба? Ведь именно ему ничего не стоило на какое-то время позаимствовать ключ у брата. А может быть, и слепок с него снять...

Эта версия, пожалуй, была самой перспективной и в то же время подтверждала догадку Плетнева, что шумиловская разработка была похищена кем-то из своих людей.

Глава 9

Голованов не ошибся, предположив, что, оставшись в будний день дома, Игнат вряд ли будет отлеживать бока на домашнем диване и постарается с пользой для себя любимого потратить это время. Как говорится, совместить приятное с полезным. Однако на улице парень нарисовался не в тот же момент, когда уехал на свою фирму отец, а тремя часами позже, видимо, соблюдая какие-то правила общения со своим пушером. С собой у него был только пробковый шлем для езды на мотороллере, и теперь уже не оставалось сомнений, что он будет делать дальше.

Не дожидаясь, когда Игнат выкатит из дворницкой каморки свою блестящую игрушку, Голованов включил зажигание и, еще раз покосившись в сторону своего подопечного, снялся с точки наблюдения, и не прошло минуты, как он уже выруливал на смрадно гудящий Кутузовский проспект. С трудом вписался в сплошной, словно фантастическая разноцветная змея, зловонный поток из машин и непроизвольно выругался беззлобным матерком:

– Элитный район, мать твою!.. И за что только эти придурки такие «бабки» платят?

Под словом «придурки» он имел в виду ту часть новоиспеченных москвичей с безразмерным кошельком в кармане, миллионными счетами в зарубежных банках, которые готовы были заплатить риэлтерам любые деньги, лишь бы заиметь квартиру в «престижном» доме на Кутузовском проспекте, и очень удивлялся тому, как мог клюнуть на «непрестижность» этого московского района коренной москвич Дмитрий Шумилов? Спросил об этом как-то Турецкого, и тот сказал, что досталась она ему от отца с матерью, которые еще в советское время получили ее за разработку какого-то необыкновенного лекарства, которым долгое время пользовали только кремлевских небожителей да их жен.

И еще он сказал тогда, что разработанная в лаборатории Шумилова «Клюква» – это, судя по всему, продолжение иммунной темы, которую в свое время, но заданию все того же советского правительства, начал его отец.

«А что ж сынок его, внучок лауреата Государственной премии, так обгадился?» – задал он Турецкому вопрос, которого не мог не задать, и, видимо, задел его за живое, совершенно забыв о том, что Турецкий – крестный отец Игната.

«Ты бы еще спросил, как это мы умудрились такую страну в тартарары пустить!» – огрызнулся Турецкий, и более к этой теме они не возвращались.

Голованову, можно сказать, повезло. Кутузовский проспект хоть и был переполнен иномарками, промеж которых затесались скромные отечественные «Жигули», однако он все-таки двигался, а не стоял на месте в одной сплошной пробке, и уже вскоре Голованов проехал светофор, на котором его «сделал» в прошлый раз наследник Дмитрия Шумилова. На этом отрезке проспекта было уже чуток посвободнее, и Голованов, проехав до очередного съезда к домам, где бы мог иметь свой интерес Игнат, притормозил неподалеку от небольшой парковки, решив дожидаться Игната именно здесь.

Теперь он уже не сомневался, что на этот раз не упустит парня. С точки, на которой он остановился, просматривалась не только проезжая часть Кутузовского проспекта, но и тротуар, на который мог бы свернуть этот сопляк на мотороллере. То ли из-за того, что этот мальчишка обошел его в прошлый раз, как грудного сосунка, то ли еще неизвестно по каким причинам, но Голованов злился на него и иначе, как сопляк, даже мысленно не называл.

Всматриваясь в шевелящуюся массу машин, которая текла мимо него, и не видя в этой массе приметного пробкового шлема, начавший нервничать Голованов вдруг подумал о том, что пожалуй неправ был Турецкий, который отверг его предложение обратиться за помощью к генералу Васильеву. И еще подумал о том, что, окажись на месте Игната кто-нибудь из посторонних, не столь близких ему людей, он бы обязательно поставил в известность контору генерала Васильева, а тут...

Хоть и крестный, но все-таки отец, со всеми вытекающими последствиями. «Мальчику» надо было жить, учиться и работать, причем учиться не иначе как в Сорбонне, а «клиент» конторы генерала Васильева – это уже печать на всю оставшуюся жизнь, чего, видимо, и не хотел допускать Турецкий.

И опять Голованов негромко выругался, помянув на этот раз самого Турецкого. Хорошо, конечно, было бы, если они сумеют своими силами сначала перехватить, а затем изолировать Игната, а если не получится?..

Накручивая себя возможными последствиями подобного варианта, Голованов едва не пропустил промелькнувший в потоке машин пробковый шлем, который уходил дальше по Кутузовскому проспекту, и тут же, выкручивая баранку, вписался следом за ним в ревущий поток.

Ему повезло. Движение на этом отрезке проспекта не было столь насыщенным, как в его горловине, и он теперь не упускал из вида приметный пробковый шлем, хозяин которого тоже, видимо, решил соблюдать на этот раз все правила уличного движения. То ли он уже принял свою дозу и теперь не хотел засвечиваться перед милицией, то ли его пушер назначил для встречи какой-то определенный час, у Игната еще оставалось время и он не очень-то поспешал. Однако как бы то ни было, но Голованов без особого напряга вел мотороллер Игната по Кутузовскому проспекту, и когда тот стал прижиматься к правому крайнему ряду, он тут же перестроился следом за ним.

Впереди показался съезд к огромному, вытянутому дому с аркой, за которым просматривалось еще несколько домов, и Голованов теперь уже знал, куда свернет Игнат.

И не ошибся в своем предположении. Игнат свернул под арку, и Голованов, чтобы не засветиться, вынужден был оставить машину на небольшой площадке у торца дома, где дожидались своих хозяев еще четыре иномарки.

Предположив, что Игнат мог бы и перепровериться, перед тем как зайти в подъезд своего благодетеля, Голованов сунул ключи от машины в карман, и под аркой дома уже прошел походкой уставшего до чертиков человека. Осмотрелся, оказавшись в небольшом, засаженном тополями дворе.

Игната не было, зато у дальнего подъезда замер в ожидании хозяина его мотороллер.

Конечно, было бы неплохо узнать еще и номер той берлоги, в которую нырнул этот щенок, но это уже грозило риском быть засвеченным, чего Голованов не мог допустить, и он прошел к обшарпанной скамейке под тополем, откуда хорошо просматривался подъезд дома, напротив которого стоял мотороллер. Теперь оставалось только ждать, чтобы уже окончательно убедиться в том, что именно здесь, в этом подъезде отоваривается дурью этот сопляк, и приехал он именно за дурью, а не к девчонке, которая ждет его с тех самых пор, как ее мать ушла на работу.

Игната не было ровно полчаса, и когда он с силой распахнул дверь подъезда, Голованов уже не сомневался в том, что парень не только отоварился дурью, но и принял «для затравки» первоначальную дозу.

Теперь можно было возвращаться в «Глорию», однако он все-таки решил «проводить» парня до дома, «так, на всякий случай», чтобы потом не изводить себя упреками, случись вдруг что-нибудь с ним по дороге.

Забыв свой мобильник дома, Голованов смог позвонить Турецкому только ближе к вечеру, когда приехал в «Глорию», и, рассказав ему о «доме с аркой», где «мальчишечка отоваривается наркотой», спросил, не скрывая злости:

– Что думаете делать, Александр Борисович? – В подобных случаях он величал его по имени-отчеству, а не привычным «Саша». – Будете ждать у моря погоды, считая, что все это разрешится само собой? Или все-таки...

– Ты опять предлагаешь вариант Васильева?

– Да!

– Пока что исключено!

– Но почему, Саша?! Почему?

– Сегодня мне позвонил отец Игната, Шумилов, и... Короче говоря, он уже знает, что его сын увлекся дурью, но при всем при этом продолжает утверждать, что все это всего лишь детская блажь, так сказать, дань нынешней моде, мол, именно так у Игната выплескивается переходный возраст, однако при всем при этом просил помочь ему с Игнатом, но только...

– Только без милиции! – усмехнувшись в трубку, закончил его мысль Голованов.

– Да, без нее, родимой.

– Но ты-то понимаешь, что, идя на поводу у его папаши, которому не светит, чтобы ему тыкали в глаза сыном-наркоманом, мы можем упустить парня!

– Я то понимаю, – повысил голос Турецкий, несколько оскорбленно покоробленный словом «упустить», с силой произнесенное Головановым. – Да и сам Шумилов, как я думаю, плевать хотел на твое общественное мнение. Здесь, Сева, все гораздо сложнее...

– Это ты так думаешь! – вклинился в монолог Турецкого Голованов. – Да, ты, Александр Борисович Турецкий, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России! Потому что ты, Саша, защищаешь сейчас честь семьи своего друга, его имя, а заодно... прости меня, Саша, и себя, любимого. Потому что окажись под колпаком оперов Васильева твой крестник...

Голованов оборвал себя на полуслове, и только его тяжелое дыхание выдавало его состояние.

– Ты все сказал? – угрюмо произнес Турецкий, задетый за живое словами Голованова.

– Думал, что все, – устало произнес Голованов. – В общем, Саша, ты можешь поступать, как считаешь нужным, все-таки Игнат твой крестник, да и папаша его с шорами на глазах живет. Но я все эти дни наблюдал за парнем, видел, как день ото дня, когда заканчиваются его домашние припасы, меняется его настроение и каким он становится в последний день. И хочу тебя заверить, Саша, если не принять каких-то срочных и радикальных мер...

– Хорошо, я тебя понял, – перебил Голованова Турецкий. – Но мне надо подумать и все серьезно взвесить.

Помолчал и добавил негромко:

– Ты уж извини меня за грубость.

– Ничего, бывало и хуже.

– Извини! И дома что-то с Ириной не клеится, да еще Шумилов с Игнатом... Извини! И еще одно. Не в службу, а в дружбу... Попаси еще немного Игната. Боюсь, как бы он не натворил чего-нибудь в эти дни.

В этот вечер Голованов напомнил о себе Турецкому еще раз, но уже звонком по домашнему телефону.

– Ирина дома? – спросил он, когда в телефонной трубке послышался голос Турецкого.

– А где же еще ей быть в это время?

– Ты бы не мог пригласить ее к телефону?

– Что, не хватило времени в «Глории» наговориться?

Судя по его взвинченности, можно было бы догадаться, что позвонил Голованов не совсем в удобный час, что Александр Борисович опять попер на жену, однако Голованову уже надоели все их разборки, участие в которых принимал едва ли не весь состав «Глории», и он уже чуть жестче попросил:

– И все-таки, позови!

– Господи, как же все хотят мою жену! – вдруг взвился Турецкий. – То Плетнев домогался, теперь вот ты...

– Идиот! – громыхнул басом Голованов, и в этот момент трубку взяла Ирина.

– Сева, ты?

– А кто же еще скажет твоему ненаглядному, что он полный идиот?

– М-да, – согласилась с ним Ирина, – пожалуй, только ты. Но было бы лучше, если бы ты сказал ему об этом не по телефону, а в глаза. А я подтвержу этот диагноз.

– Обидится, пожалуй, – хмыкнул Голованов.

– Ничего, на обиженных воду возят. Может, и поумнеет после хорошей встряски.

Она замолчала было, видимо думая о чем-то своем, однако тут же спохватилась и как-то очень устало произнесла:

– Прости, Сева, ты что-то хотел спросить?

– Точнее попросить.

– О чем?

– Тебе твой Турецкий уже рассказал об Игнате? Я имею в виду его сегодняшний вояж к оптовику.

– Да, конечно, – чисто по-бабьи вздохнула она. – Такое несчастье с парнем!

– А его папаша, как сказал мне твой Турецкий, продолжает убеждать себя и всех нас, что у мальчика переходный период, можно сказать, ломка голоса, и все это образуется само собой.

Он замолчал было, но тут же сорвался в крик:

– Этот идиот Шумилов, он что, думает, что, как только он отправит своего отпрыска в эту говенную Сорбонну, так там все сразу и закончится?! Хрена! Там его сразу же подберут ушлые университетские ребятишки, как только почувствуют его реакцию на дурь. И вот это, Ира, уже будет конец! Если не тюрьма, то...

Голованов замолчал, оборвав себя на полуслове, молчала и Ирина Генриховна. Наконец спросила негромко:

– Что ты предлагаешь?

– Чтобы ты подключилась к этому делу.

– Но как?

– Ты должна переговорить с отцом Игната. Как мать, как женщина, как психолог в конце концов. И убедить его в необходимости проведения обыска в комнате Игната.

– Ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь? – взорвалась Ирина Генриховна.

– Ты меня не поняла. Я имел в виду не обыск в прямом смысле этого слова, а возможность ткнуть отца носом в ту дурь, которой сейчас пользуется его сынок. Может, это убедит его в реальности происходящего.

– А ты уверен, что Игнат эту гадость хранит дома?

– Абсолютно!

Ирина Генриховна долго, очень долго молчала, видимо не решаясь принять окончательное решение, и когда заговорила, то в ее голосе уже были просящие нотки:

– Может, ты все-таки переговоришь с Сашей? Все-таки он, а не я крестила Игната.

– Не уверен, что он сможет врубиться в ситуацию. Слишком много завязано сейчас на Игнате.

Снова долгое, какое-то очень тяжелое молчание, и наконец:

– Хорошо! Я... я попробую поговорить с ним, но... Сам понимаешь, обещать что-либо не могу.

– И все-таки постарайся убедить Шумилова. Буду ждать твоего звонка.

Телефонный звонок раздался во втором часу ночи, когда Голованов уже почти разуверился в мыслительных способностях Шумилова-старшего, который оказался не в состоянии примерить на себя существующую в России реальность. Звонил Турецкий.

– Вот уж не думал, что армейский спецназ еще и дипломатическим хитростям обучают, – пробурчал он, когда Голованов взял трубку. И уже более миролюбиво: – Договорились на завтра, на утро, когда Игнат в школу уйдет. Не возражаешь?

Пропустив мимо ушей язвительное «не возражаешь?», без которого Турецкий был бы не Турецким, Голованов пробурчал маловразумительное «Рад слышать» и уже в свою очередь спросил:

– Надеюсь, его мачехи тоже не будет дома?

– Что ж ты меня, за идиота, что ли, держишь? – уже окончательно обиделся Турецкий, и в телефонной трубке послышались короткие гудки «отбоя».

К дому на Кутузовском, в котором жили Шумиловы, они подъехали немного раньше намеченного времени, и пришлось минут двадцать просидеть в машине, прежде чем распахнутся двери подъезда и на крыльце обозначится складная фигурка молодой блондинки, которая должна была заменить Игнату его мать. По крайней мере, именно так хотелось бы думать Шумилову-старшему, когда он привел ее к себе домой, чтобы познакомить с сыном. Турецкий не стал расспрашивать Шумилова, удался ли ему этот эксперимент, однако тот факт, что Игнат подсел на наркотики, говорил о многом.

Впрочем, и винить ее было нельзя. И Турецкий, и Ирина Генриховна не понаслышке знали, что даже в самых, казалось бы, надежных и счастливых московских семьях взрослеющим наследникам не удается избежать столь страшного искуса, как наркотики. А в случае с Игнатом это только подтвердилось.

Перекинув элегантную спортивную сумку через плечо, блондинка подошла к «рено» темно-вишневого цвета, с необыкновенной грациозностью в каждом движении открыла дверцу и довольно профессионально вывела машину с парковочной стоянки, где, казалось бы, даже яблоку негде было упасть.

Судя по всему, спешила в свой фитнес-клуб, которому, по признанию Шумилова, отдавала львиную часть свободного времени. А свободного времени у нее было едва ли не на целые сутки.

Проводив новенькую иномарку глазами, Ирина Генриховна, как следователь на допросе, ощупала глазами притихших мужчин и, уничтожающе пробормотав «Идиоты! Кобели несчастные!», кивком показала на дверцу машины.

Шумилов-старший уже ждал гостей в просторной, ярко освещенной прихожей. Видимо, не очень-то расположенный к «светскому» разговору, что сразу же бросалось в глаза, он пожал мужчинам руки, кивнул Ирине Генриховне и видимо чисто автоматически предложил:

– Кофе? Коньяк?

Не очень-то рассчитывавшего на более теплую встречу, Голованова все же передернуло от той откровенной неприязни, которая разила от отца Игната, и он, стараясь не переключаться на хозяина квартиры, негромко произнес:

– Благодарю. Но сначала хотелось бы...

– Посмотреть комнату Игната, – вклинился Турецкий, видимо опасаясь спецназовской «дипломатичности» Голованова, которая в одночасье могла бы испортить ночной разговор с Шумиловым, с таким трудом давшийся и ему самому, и Шумилову, но главное – Ирине.

– Да, конечно, – кивком головы подтвердила Ирина Генриховна. – Сначала дело, а потом уж и кофейку можно будет выпить.

– В таком случае, прошу! – угрюмо произнес Шумилов и отступил на шаг в сторону, пропуская «гостей» в комнату сына, дверь которой была приоткрыта.

– Он что, я имею в виду Игната, никогда не закрывает свою комнату? – спросил Голованов, с порога рассматривая просторную, светлую комнату, которая, видимо, когда-то была «детской», а затем превратилась в берлогу взрослеющего парня.

– А зачем ему ее от нас закрывать, если он знает, что ни я, ни тем более Зоя в его комнату не войдем без спроса!

Теперь уже в его голосе звучала откровенная неприязнь к человеку, который будет рыться в личных вещах ЕГО СЫНА, все это было страшно неприятно, однако Голованов и это постарался пропустить мимо ушей. Хотя... хотя так бы хотелось послать этого надутого индюка куда-нибудь подальше, хлопнуть дверью, а потом высказать все Турецкому: и о нем самом, любимом, и о его дружке Шумилове, которому его «Клюква» застила глаза.

– Ну-у, а убирает-то кто в его комнате? – как можно спокойнее спросил Голованов.

– С тех пор как я развелся с Леной, то есть с его матерью, он сам и убирает.

– Что ж, похвально, – резонно заметил Голованов, проходя в комнату.

Красивый, сработанный под красное дерево книжный шкаф, полки которого были забиты как классикой, так и современной литературой, диван-кровать, прикрытая небрежно брошенным на нее китайским покрывалом, рабочий стол и компьютерный уголок, также сработанные под красное дерево, телевизор с плоским экраном, небольшой бельевой шкаф и довольно симпатичный журнальный столик с двумя креслами из красной кожи.

Комната дышала комфортом, и чувствовалось, что ее хозяин любит оставаться в ней один.

Голованов вопросительно покосился на Турецкого, как бы прося его о помощи в предстоящей процедуре, однако Александр Борисович, видимо чувствуя какую-то неловкость от присутствия Шумилова, даже глаза отвел, уходя от прямого взгляда Голованова, и Голованову стоило сил, чтобы не выругаться матом.

Однако на помощь ему тут же пришла Ирина Генриховна.

– Дима, так ты позволишь нам?..

Она не договорила и повела рукой в сторону двухтумбового стола, заваленного учебниками и тетрадями, книгами по химии, по которым, судя по всему, Игнат готовил себя к Сорбонне, и еще какой-то дополнительной литературой.

– На то вы и здесь, но... Но это уже без меня! Да и кофе надо приготовить.

Он круто повернулся, чтобы уйти, но его остановил голос Голованова:

– А вот этого демарша, господин Шумилов, делать не надо! И если вас коробит мое присутствие, то уж лучше я уйду.