Текст книги "Восемь трупов под килем"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он смешал водку с соком («героический» рецепт – смешать, но не взбалтывать), себе налил поменьше, даме побольше, передал ей бокал с учтивым поклоном.

– Спасибо, – она кивнула, не спуская с него оценивающего взгляда. Помялась, отпила.

– Не хочу показаться тряпкой, Ирина Сергеевна, но это не очень опасно, что мы тут с вами сидим, выпиваем, болтаем?

– Мы еще не болтаем, – возразила дама.

– Но, надеюсь, будем.

Она приятно улыбнулась, давая понять, что чувство юмора – это не то, чего она напрочь лишена.

– Думаю, это не очень опасно. Мой муж хорошо выпил, он спит в каюте.

– Он у вас пьющий?

– Не особо. Но он же не верблюд, чтобы неделю не пить, верно? А именно это он и делал целую неделю. В рот не брал, – в ее тоне прозвучало неприкрытое пренебрежение к законному супругу – большому тузу и хозяину жизни. Она его не любит, – сделал вывод Турецкий, – и боится больше всего на свете.

С последним соображением он, кажется, не ошибся. При упоминании Голицына на женское лицо улеглась пасмурная тень. Впрочем, она пропала после того, как женщина сделала второй глоток.

– Бояться нечего, детектив… напомните ваше имя.

– Александр Борисович.

– Бояться нечего, Александр Борисович. Вы обязаны говорить с любым, кто, по вашему мнению, представляет интерес в вашем расследовании. Если не ошибаюсь, вы обязаны провести его в кратчайший срок и доложить по форме?

– Вы представляете интерес в моем расследовании?

Женщина не ответила. Ее терзал демон противоречий. Она не делала попыток соблазнить Турецкого, произвести на него впечатление своим обаянием, перетащить на свою сторону (хотя последний пункт, он был уверен, дама обязана проработать). В ней боролись противоположно направленные силы. Она не могла принять решение – и это ее злило. Она сделала третий глоток, и хорошенькая мордашка стала розоветь.

– А вы уверены, что алкоголь – это благо? – мягко поинтересовался Турецкий.

– Уверена, – отозвалась дама, – от малой дозы спиртного повышается активность мозга.

– Скажите, вы имеете отношение к факту моего появления на этой яхте? – он решился задать вопрос в лоб.

Тщательно выщипанные брови взметнулись на середину лба.

– О, боже, конечно, нет, зачем мне это надо? – удивление получилось вполне сносным. Она даже засмеялась: – Никогда не забуду, как вы впервые появились из ниоткуда. Призрак, жуткое творение из мрака кошмарных снов… простите. Откуда такой взялся? – еще подумала я. – Из магазина необычных подарков? Можете говорить все, что угодно, но вчера вы перебрали.

– И даже слишком, – не стал он возвращаться к избитой теме. – Тогда давайте не ходить вокруг да около, Ирина Сергеевна. Что вы думаете о случившемся на яхте?

Она пристроила бокал на журнальном столике, сцепила пальцы в замок.

– Я думаю, что со своим расследованием вы никуда не придете. Вы только зря потратите время. Мы все потратим время. Николая очень жаль, мы скорбим вместе с Ольгой Андреевной и Иваном Максимовичем, это тяжелый удар для нас всех… но зачем мучить всех остальных? Нужно возвращаться, известить милицию: пусть они проводят свое расследование, ведь для этого они и созданы, верно? Я не понимаю Игоря, зачем он затеял эту игру с привлечением незнакомого человека, который почему-то оказался частным сыщиком? Уж простите меня за откровенность, против вас не имею абсолютно ничего, тем более сейчас, когда ваш облик кардинально изменился по сравнению с утренним…

Она устремила на него глаза, в которых что-то зажглось и не погасло. С принятием спиртного повышается не только активность мозга. Она показывала всем своим видом, насколько интересен ей сидящий напротив человек. «Не имеете возможности удовлетворить мое тело, – говорили ее глаза, – так удовлетворите хотя бы мое любопытство».

– Речь не обо мне, Ирина Сергеевна, – Турецкий смутился. – Понимаю, оптимизм в наше время не в моде, но откуда такое неверие в возможности частного сыщика? Вы считаете, что милиция справится лучше? Вам нужны огласка, пересуды, несомненные неприятности у мужа, вытекающие из инцидента?

Эмоции, изменившие лицо, доходчиво сообщали, что именно этого Ирина Сергеевна и хочет. Но он гнул свою линию:

– Не хотелось бы быть уличенным в бахвальстве, но за годы карьеры в Генеральной прокуратуре ваш покорный слуга справился со множеством дел, которые считались нераскрываемыми в принципе. Не верите, спросите у Феликса. А с той благословенной поры, как я ушел из прокуратуры и посвятил остаток жизни частному сыску, квалификацию не утерял, о чем говорит внушительный список раскрытых преступлений…

Он не хвастался, он просто проверял реакцию. Ирина Сергеевна сделала нетерпеливый жест.

– Вы делаете все возможное для популяризации своей персоны? Это не вы, случайно, создали небо, землю и все сущее?

– Нет, – засмеялся Турецкий, – когда создавалось все сущее, я был страшно занят по основной специальности. Кстати, должен вам сказать, что расследование продвигается успешно и скоро настанет время делать первые выводы.

Она беспокойно повела плечами.

– Давайте к делу, – предложил Турецкий. – Ведь вы не просто так ко мне подошли? Вам хочется поговорить. Вас что-то беспокоит. Станете возражать – не поверю.

Она усердно кусала губы. Решительности этой дамочке явно не хватало.

– Боюсь, то, что меня беспокоит, не имеет отношения к смерти Николая…

– Вам решать, – пожал плечами Турецкий, – Захотите поговорить, всегда к вашим услугам.

Пришлось задавать привычные до омерзения вопросы. Ирина Сергеевна отвечала, делая огромные паузы и обдумывая каждое слово. Да, возможно, отношения с супругом на данном этапе жизни дали трещину. Но она не взывает к небесам и надеется, что все образуется (врет, заключил Турецкий). К смерти Николая она имеет такое же отношение, как к строительству Олимпийской деревни, всегда очень тепло относилась к этому мальчику и завидовала Ольге Андреевне, что у нее растет такой достойный во всех отношениях сын. Она уточнила – это не дань покойному, Николай, как ни крути, был положительный герой. Сам всего добился – он не из тех, кто родился с золотой ложечкой во рту. И Игорь Максимович хорошо к нему относился, даром, что ли, предложил работу в одной из своих структур? Да еще такую работу, с которой легко забраться на вторую ступень карьеры… Она не заметила вчера ничего подозрительного. Все как обычно: яхта, гости, треп ни о чем. Она не всматривалась в их лица, не вслушивалась в интонацию голосов, она плохо себя чувствовала. Больная голова, общая слабость. Да еще эта качка, которая не всегда благотворно сказывается на организме… Они с Голицыным сидели в кают-компании, пока не разошлись гости. Игорь Максимович хлопнул рюмашку, сладко потянулся, пошутил, что, наконец-то, он оказался в таком месте, где нет злобных банкиров и представителей алчного государства, и отправился спать. Предложил Ирине Сергеевне поступить так же, причем предоставил великодушный выбор: либо в своей каюте, либо в его каюте. Она сказала, что болит голова, и поэтому в его каюте она сегодня не появится. Голицын пожал плечами и удалился. Ирина Сергеевна тоже хлопнула рюмашку, пошла к себе. Никого не встретила, кроме Герды, гремящей на кухне. В коридоре был Салим – он видел, как она отправилась спать. Не вставала ли она ночью? О, боже, зачем? Даже если и вставала, то зачем выходить из каюты? Ей и там хорошо – замки заперты, не дует, имеется все необходимое для автономного плавания, включая систему DVD и маленькую бутылочку мартини. Настаивает ли она на том, что ночью никуда не выходила из каюты? Разумеется, настаивает и очень даже решительно. Зачем ей вставать и куда-то переться в такую тьму? Лунатизмом не страдает, в кают-компании ничего не забыла…

Турецкий не стал настаивать, чтобы не подставлять Герду. Но она, кажется, что-то почуяла, насторожилась, стала тщательнее подбирать слова. И на следующее утро она не сталкивалась ни с чем аномальным. Проснулась, узрела облака на небе, расстроилась. Невероятность осадков будет небольшой, – кажется, так говорят в подобных случаях? Нужно рассказывать, как она принимала душ? Хорошо, она не будет рассказывать. Абсолютно нечего подозрительного, если не считать появления незнакомца из страны ночных кошмаров. Часто ли ее преследуют ночные кошмары? – О, нет, это просто расхожая фраза. У нее все отлично – любимый муж, любимое безделье. И в поведении гостей сегодня утром не было ничего анормального. Может, просто не обратила внимания? Зато когда пришелец из кошмаров заикнулся о трупе в каюте, она почему-то сразу поверила, она помнит, как ее пронзил махровый ужас, как она прилипла к месту, несколько мгновений не могла продохнуть. Мысли вертелись в голове, запинались друг о друга. Едва схлынул ужас, первой мыслью было – бедная Ольга Андреевна! А та чуть в обморок не хлопнулась. Стала серой, перестала дышать, черные очки сползли на нос, глаза закатились… Ирина Сергеевна бросилась к ней, а потом подбежали остальные, стали хлопотать, что-то говорить, кричать о возможной ошибке. Потом ей было очень плохо. Она сидела в каюте в обнимку с унитазом, пила много жидкости, не содержащей алкоголя. Позднее Игорь Максимович сыграл общий сбор, на котором было объявлено о принятии единоличного решения ввести на яхте «карантин». Дескать, мы посовещались, и я решил. И ему плевать, что об этом подумают остальные. Фридрих Великий, блин, – не сдержалась Ирина Сергеевна, невольно впечатав еще одно клеймо в образ Голицына: мы с моим народом, мол, пришли к соглашению – они будут говорить, что пожелают, а я буду делать, что пожелаю. Собственно, из каюты с тех пор она почти не выходила. За стенкой завозился Игорь Максимович, что-то бросил Салиму, звякнуло стекло, он сыто срыгнул после принятой дозы. Настала тишина, раздался храп, и она рискнула покинуть свое убежище.

– Не все ладно в вашем королевстве, – сделал правильное заключение Турецкий и допил свою «отвертку». – Хотите еще, Ирина Сергеевна?

– Нет, спасибо, – она мотнула головой, – не такая уж я алкоголичка, как может показаться. А вы пейте, не стесняйтесь, мой муж не обеднеет.

– Не стоит, для начала достаточно, – самочувствие улучшилось, но не стоило это дело усугублять. Он пружинисто поднялся. – Вам нечего добавить к сказанному?

– Ну, не знаю… – она растерялась. – Вы уже уходите?

– Спешу, – он театрально развел руками. – Ваш муж подбросил работенку, не терпящую проволочек. Не хотелось бы оказаться на рее. Он ведь крут у вас, не так ли?

– Подождите, – она остановила его, когда он собирался шагнуть на палубу. Он встал, он давно ждал этого момента.

– В чем дело, Ирина Сергеевна? Забыли о чем-то важном? Простите, но мне действительно пора…

– Подождите, – повторила она и подняла на него глаза. В ее лице не было ни кровиночки. – Вы можете мне помочь, Александр Борисович? – она понизила голос до шепота. – Я не останусь в долгу, я хорошо заплачу вам. Я вас очень прошу, помогите мне…

Гром не грянул, мужик не перекрестился, но раздалось многозначительное покашливание, отогнулась штора, и в проеме обозначился Манцевич. Он вышел вкрадчивым лисьим шагом, одарил Турецкого неласковым взглядом и очень придирчиво уставился на Ирину Сергеевну. Она побледнела еще больше, непроизвольно прижала руки к груди.

– Не помешал? – тихо осведомился Манцевич.

– Вы что-то хотели, Альберт? – пробормотала Ирина Сергеевна.

– Несколько слов по поручению вашего мужа, – Манцевич склонился в иезуитском поклоне. – Мне кажется, вы уже закончили беседу с нашим уважаемым детективом.

Ирина Сергеевна сникла. Разочарование, конечно, было чувствительным, но Турецкий не подал вида. Можно было возмутиться, попросить оставить их, дать спокойно договорить, но неясное чувство подсказывало, что после явления этого демона Ирина Сергеевна уже ничего не скажет. Нужно дать ей время.

Он надменно кивнул и вышел на палубу. Чувствительная спина напряглась под двумя взглядами – один был сверлящий, другой умоляющий…

Южный ветерок встряхнул застой в голове. Он дошел до ближайшего шезлонга, машинально поправил сползшую накидку. С верхней палубы открывался восхитительный вид на безбрежное море. Почему он раньше не замечал? С наветренной стороны море выглядело серым, лишенным привлекательности, с подветренной – искрилось на солнце, переливалось лазурью, казалось мягким, гостеприимным, не опасным. Граница между двумя стихиями была размыта и проходила примерно по линии «Антигоны». Судно покачивалось на щадящей волне, и в данный момент, надо полагать, никуда не плыло. Беспардонной француженки в шезлонге уже не было, что являлось, несомненно, положительным моментом. От фигурантки осталось черное парео, загнанное ветром под стол. А еще оставался матрос Глотов. Он продолжал ковыряться под мачтой.

Турецкий обернулся. Дверь в кают-компанию была стеклянной, сквозь нее просвечивала не очень-то жизнеутверждающая сцена. Ирина Сергеевна продолжала сидеть, смиренно сложив руки на коленях, вокруг нее медленно прохаживался Манцевич и, судя по движению губ, что-то говорил. Сообщал он, видимо, не очень радостные вещи – голова Ирины Сергеевны опускалась все ниже. Отсюда вытекало, что, если Манцевич являлся выразителем воли супруга (а иначе быть не могло), со свободой передвижения и прочими свободами, включая самовыражение и привычку сорить глупостями, у Ирины Сергеевны были серьезные проблемы. Она поднялась и растаяла – вышла из кают-компании через заднюю дверь. Манцевич подошел к стеклянной двери, равнодушно посмотрел на Турецкого и, отнюдь не смутившись, что их взгляды встретились, повернулся и тоже растаял.

– Добрый день, – поздоровался Турецкий с матросом.

– Вечер уже, – проворчал тот, пристраивая под мачтой пустую катушку, с которой смотал весь трос.

– А вы с коллегой многостаночники, – похвалил Турецкий. – Можете и с парусом работать, и с мотором. Может, и еще чего можете?

– Чего это? – неодобрительно покосился на него Глотов. Он снял рубашку, остался в одной тельняшке. Он был примерно одного роста с Турецким, но последний явно проигрывал по телесным показателям. Физиономия матроса издали казалась мужественной, а вблизи выяснилось, что у него беспокойно бегают глаза. Подозрительный тип. Явно не из тех, с которыми безопасно ходить в разведку.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Турецкий. – Нападение пиратов, например, отразить. Я слышал, эти парни вконец распоясались. Вдруг проберутся через Дарданеллы?

– Ерунду говорите, – проворчал Глотов. – Че спросить-то хотели?

– А то же, что у всех. Как провели вчерашний вечер? Не видели ли чего-нибудь ошарашивающего? Как относились к покойному? А главное, как он к вам относился?

– Не знал я этого паренька, – проворчал Глотов, пряча глаза. – И Шорохов не знал. Мы тут люди маленькие. Делаем свое дело – нам за это деньги платят.

– Хорошо платят?

– Хорошо, – подумав, допустил матрос, – только мало. Но другие и этого не получают. За два дня – по восемь тысяч рябчиков на брата. Мог бы и добавить хозяин.

– Кризис на планете, – напомнил Турецкий, – куда вам больше?

– Уж не отказались бы, – огрызнулся Глотов. – Здесь нет рабочего дня, вкалываем круглые сутки. Спим по три часа – и то по очереди. А если вдруг какая техническая неприятность? Эта посудина, между прочим, далеко не новая, просто ее покрасили недавно. Ходовая изношена, корпус ржавчиной цветет, половину механики давно пора на слом, а остальную – хотя бы перебрать. Хозяину устали твердить: яхту надо ставить на капиталку, так он из года в год тянет, все откладывает, скряжится. Считает, что раз не тонет, стало быть, все в норме.

– Все равно посудина знатная, – вздохнул Турецкий, – бешеных бабок, наверное, стоит.

– Каждому свое, – презрительно бросил матрос.

«Одним все, другим ничего», – подумал Турецкий.

– Как она у вас по-научному – круизная крейсерская яхта?

– Наверное, – пожал плечами Глотов. – Для нас это просто килевая яхта. Не понимаете? Днище у нее переходит в балластный киль – или фальшкиль. Эта штука повышает устойчивость. И препятствует сносу при ходе под парусом.

– Я так и думал, – кивнул Турецкий. – Так что насчет вчерашнего?

Расплывчатые вопросы подразумевали расплывчатые ответы. Матрос выполнял свою работу, а на остальное ему глубоко и с прибором. Какая ему разница, что там творится у богатеньких? Миры-то параллельные – по определению не пересекаются. Для пассажиров персонал не существует, для персонала – пассажиров. И те и другие тихонько презирают друг друга.

– Но глаза-то вам не завязали, нет? – на всякий случай поинтересовался Турецкий. – Может, припомните что-нибудь полезное? Помогите, мы же с вами коллеги. И вы, и я занимаемся, хм, обслуживанием…

Как так вышло, что матросы, которым вверили присмотр за яхтой во время стоянки, проморгали постороннего? Глотов недоуменно пожал плечами и ответил, что они с Шороховым уже обсуждали это тему. Видно, оба куда-то отлучились, ведь у них, кроме присмотра за яхтой, уйма других дел. Если сам гражданин не помнит, как он сюда попал, то какой спрос с загруженных работой матросов? Ну, виноваты, что теперь? Премиальных и так нет, лишать нечего. Если откровенно, то кое-что Глотов, конечно, помнит. Когда Лаврушины ступили на борт и те, что постарше, скрылись в помещениях нижней палубы, двое молодых слегка повздорили. Девушка бросила резкую фразу, задрав нос, ушла внутрь, юноша всплеснул руками и, гримасничая, побежал за ней. Герда сильно испугалась, когда Глотов заглянул на камбуз. Ему показалось, что она что-то спрятала за спиной, и глаза у нее были шире обычного. А потом к ней толстяк приставал. А еще француз украдкой жевал какие-то таблетки, а его жена необычным тоном (то есть серьезным), что-то говорила по-французски в телефон. А еще Голицын, когда все разошлись, прямой наводкой обматерил жену, – на верхней палубе при открытых дверях было слышно (да и видно), что творится в кают-компании. Он быстро остыл, похлопал ее по плечу, ускакал, а она таким взглядом смотрела ему вслед… «Каким взглядом?» – уточнил Турецкий. Глотов объяснил, как мог. Дескать, женщины – тот еще народец. С мужчинами проще. Мужчина прощает и забывает. А женщина прощает – и только. Видимо, матрос был большим специалистом по части женщин.

– Больше не знаю ничего, – проворчал матрос. – Мне работать надо.

Напевая «у матросов нет вопросов», он вскарабкался на капитанский мостик, заглянул в рубку, обозрел напичканное приборами пространство, уважительно потрогал штурвал, приятельски подмигнул матросу, который смотрел на него, как бездомный на обладателя пятикомнатных апартаментов.

– Приветствую, уважаемый. Трудимся? Порулить дадите?

– Рулите, – Шорохов пожал плечами. – Все равно никуда не плывем.

– Приказ начальства, понимаю. Приказы нужно исполнять. И где нас угораздило застрять, не просветите?

– Вам это очень надо? – проворчал матрос.

– Любопытство съедает.

– Да ради бога. – Матрос метко сплюнул в продолговатую пепельницу. – Сорок семь градусов северной широты, тридцать восемь с половиной градусов к востоку от Гринвича. Легче стало?

– Потрясающая точность, – оценил Турецкий. – Давно работаете с Голицыным?

– Мобилизует иногда, – пожал плечами матрос, – сами-то мы местные. Я четырнадцать лет служил мотористом на теплоходе «Колхида», потом работал на парусном фрегате «Корсар», приписанном к морскому училищу. Глотов после мореходки четыре года оттрубил на Баренцевом море, переселился на юг, купил картонный домик под Новороссийском, несколько лет шатался без работы, пробавлялся случайными заработками, потом устроился вторым механиком на баржу, ходящую в Турцию, сколотил деньжат, перебрался поближе к Сочи, – вместе трудились на «Корсаре». Потом училище расформировали, парусник купило какое-то АО, команду вполовину сократили, ну, а нам с Глотовым просто повезло – попали на заметку Игорю Максимовичу. Можно сказать, случайно.

– Глаз работе не мешает? – спросил Турецкий. – Простите, конечно, за вопрос.

Шорохов не обиделся и даже ухитрился сверкнуть незрячим оком.

– Нормально, не волнуйтесь. Настоящий матрос должен быть слегка калекой. Это мне еще на «Колхиде» стальной болванкой по тыкве прилетело. Шла разгрузка, стропы не выдержали, рухнуло крутое авто, отвалилось шасси, от шасси – ступица, а я как раз курил неподалеку… Нормально, – повторил матрос. – Вижу все, что считаю нужным.

– Но меня вы вчера проглядели.

– Да и черт с вами, – матрос грубо гоготнул. – Не знаю, как это произошло. Вам надо меньше пить.

– А вы не пьете?

– Практически нет, – матрос вновь помрачнел и нетерпеливо глянул на часы, словно намекая, что ему надо куда-то бежать.

– Позвольте несколько вопросов? – спохватился Турецкий.

С кем он знаком из присутствующих на яхте? С Глотовым, с кем же еще? Не сказать, что лучшие друзья, но давние приятели, давно сработались, разборок меж собой не допускают, каждый знает свое место и готов прийти на помощь товарищу, если у товарища неприятность. С остальными не знаком – во всяком случае, близко. О смерти пацана сожалеет, но, по крупному счету, не скорбит. Люди умирают сплошь и рядом, замаешься скорбеть по каждому. Ему ли не знать о приказе Голицына не приближаться к берегу? Дело, как говорится, хозяйское, против барской воли не попрешь. Руль заблокирован, яхта неторопливо дрейфует на северо-запад, ситуация под контролем. Ну и что, что Голицын пьян? У него есть верный пес Манцевич – исполнительный, непьющий, с головой на плечах. Этот тип отдает приказы в отсутствие Голицына. Все очень просто. А за то, что пьяный сыщик каким-то непостижимым образом оказался на борту, Манцевич им уже намылил шею…

У матросов кубрик из двух отсеков, напротив каюты Турецкого. Прибыли на «Антигону» в шесть вечера, взялись за подготовительные работы. В их присутствии служба безопасности проверила яхту. После прибытия гостей Щорохов почти постоянно находился на капитанском мостике, Глотов – в машинном отделении. Периодически курили, делали передышки. Шорохов вел яхту по очерченному Голицыным курсу. Предполагалось отойти от Сочи миль на тридцать, идти вдоль берега, к утру встать на рейде у Геленджика. Желающие могли бы съездить на берег – для этого есть комфортабельная шлюпка, закрепленная в киль-блоках на правом борту. Потом опять уйти в море, а дальше по особому распоряжению начальства. Но что случилось, известно всем… В час ночи Глотов бросил возню со своей машинерией, принял душ в каюте, поднялся на капитанский мостик. Поболтали минут пять. Глотов отправился спать, Шорохов остался в рубке. В пять утра разбудил Глотова, поменялись местами. Спал до девяти с минутами. Проснулся без посторонней помощи, спустился в машинное отделение, повозился там с окаянной системой охлаждения, поднялся наверх (в этом момент он, видимо, и прошел мимо Турецкого, не заметив его ввиду отсутствия глаза). На верхней палубе было сборище, он не стал маячить перед людьми, где-то спрятался – уже и не помнит, где. Ночью ничего не слышал, спал как убитый, у него со сном проблем нет, и с пробуждением, кстати, тоже…– Рад, что хоть у кого-то все в порядке, – пробормотал Турецкий.День промчался незаметно. Разнылась голова, Турецкий лежал в каюте, наблюдая, как качается потолок перед глазами. Предчувствие чего-то страшного подкрадывалось исподволь, со всеми остановками. Он вертелся, пытаясь избавиться от прилипчивых мыслей, но они назойливо лезли. Перед закатом он прогулялся на камбуз, попросил кофе.

– Можем и чего-нибудь посущественнее, – щедро предложила Герда, поднимая на лоб очки и делая крупный вдох. Предлагала она, по всей видимости, себя. Он уверил, что кофе будет достаточно.

– Вам какого? Если быстро, есть эспрессо…

– Лучше депрессо, – улыбнулся Турецкий, – готический вариант эспрессо. Без молока.

Выпив кофе, он блуждал по яхте. У каюты Голицына дорогу заступил охранник – вылупился из-за выступа, как черт из табакерки, уставился с подозрением.

– Да чтоб тебя, – всплеснул руками Турецкий. – Забыли, кто я такой? Не хочу я брать в заложники ваше начальство и вести судно в Турцию. Видеть даже его не хочу. Просто мимо иду. Я пройду, не возражаете?

Щелкнул замок, высунулась растрепанная голова Голицына. От головы нещадно разило спиртным.

– Сочувствую, Игорь Максимович, – сказал, Турецкий. – Вы что там, с крокодилами обнимались?

Салим непроизвольно дернулся, вопросительно глянул на хозяина – не наказать ли за наглость?

– А вы осмелели в мое отсутствие, – хмыкнул Голицын. – Надеюсь, власть на корабле еще не переменилась? Видеть меня, говорите, не хотите? Причина напрашивается: вы ни черта не выяснили?

– Работаем, Игорь Максимович, – уверил Турецкий. – Не возражаете, если я не буду отчитываться перед вами о каждом проделанном шаге? Работа движется, возможно, к утру вам будет доложено о первых результатах.

«Интересно, – подумал он, – спасательная шлюпка – моторная? Спустить на воду, да драпануть отсюда к чертовой матери. Можно Ирину Сергеевну с собой захватить, а то уж больно ей тут неуютно».

– Не заставляйте меня переоценивать ваши способности, Александр Борисович, – как-то витиевато выразился Голицын и хлопнул дверью.

Он многое подмечал – впрочем, резонно сомневался, что его наблюдения имеют отношение к делу. Шарик солнца практически улегся на горизонт. Раздался залихватский свист. С тыльной стороны рубки, обращенной к корме, сорвалось мускулистое тело! Оно едва не сокрушило нижнее ограждение, в полете сгруппировалось, сманеврировало и красиво, практически не поднимая брызг, вошло в воду. Вскоре вынырнула смеющаяся голова матроса Глотова. Он поплыл от яхты, широко загребая. Из рубки высунулся хмурый Шорохов, покрутил пальцем у виска. Зааплодировала француженка, не расстающаяся с бокалом. Вздохнула, поежилась, обняла себя за плечи и пропала в интерьере яхты бледная, как привидение, Ольга Андреевна. Глотов лег на спину, демонстрируя узкие плавки стриптизера. Шорохов что-то крикнул – в том духе, чтобы не маялся дурью, а возвращался на корабль. Глотов вытянул большой палец – дескать, все на мази, водичка исключительная. Шевельнулось что-то на противоположном борту. Возникла Ирина Сергеевна в наброшенной на плечи джинсовой куртке. Она встала в нишу за пожарным щитом, смотрела, как резвится в воде матрос. Что же было у нее в глазах?.. Любопытно. Мелькнуло что-то на верхней палубе, Турецкий вскинул голову. Человек уже скрылся. Он стал искать глазами Ирину Сергеевну – но и ее под гидрантом уже не было. Какие тут все стремительные. Глотов уверенным брассом подплыл к яхте, схватился за канат, свисающий с борта, вскарабкался по нему практически без помощи ног. Подтянулся, перелез через ограждение, спрыгнул на палубу. Цирковой номер, можно считать, удался и нашел своих благодарных зрителей…

Писатель Феликс, выпятив живот, расхаживал по кают-компании и выражал неудовольствие воцарившимися на яхте «порядочками». Подвергал ядовитой критике Голицына, учудившего карантин вдали от берега. На диване сидел Робер Буи и согласно кивал, отпивая из граненого бокала. Особо пьяными эти двое не казались, но аромат спиртного в помещении царил отменный.

– А вы как считаете, господин детектив, не пора ли прекращать это бл…ство? Сколько можно нас мучить? Вечеринка не удалась, ясно как божий день, давно пора взять курс на Сочи. Вам ведь все равно не удалось ничего выяснить, признайтесь? Николай мертв, лежит в холодильнике, а это вряд ли пойдет ему на пользу даже при низких температурах, публика издергана, думаете, очень приятно находиться на одном борту с покойником?

– Да бросьте, Феликс, – пробормотал Турецкий. – Наслаждайтесь яркими впечатлениями, неужели не перенесете их в компьютер для благодарных читателей?– А я уже набрался впечатлений, – резко отозвался Феликс. – Больше чем достаточно. Да и нет у меня проблем с воображением, знаете ли. Могу и сам выдумать. Или вы уже не спешите к жене?– Я просто реалист, – пробормотал Турецкий. – Удачи вам, господа, обдумать план учинения бунта на корабле.

Он поспешил убраться из кают-компании. «А тоже идея, между прочим, – размышлял он мимоходом. – Свергнуть Манцевича, скрутить Салима, запереть Голицына в каюте, предложить матросам не по восемь тысяч, а по двадцать, развернуть яхту к берегу, а для полного удовольствия поднять на стеньгу черные плавки Глотова…»

– Ужин сегодня получается какой-то грустный, – сокрушенно вздохнула Герда, предлагая взглядом принять участие в ее печали. – Люди не хотят, чтобы я накрыла стол в кают-компании. Будут жевать по своим углам. Все злые, как барракуды, особенно, на Игоря Максимовича. Вам принести в каюту, или сами заберете?

– А что у нас на ужин? – полюбопытствовал Турецкий. – Макароны по-флотски?

– Ах, если бы! – вздохнула Герда. – Кальмары, омары, гигантский спрут на любителя. А для тех, кого достали морепродукты, могу предложить индейку с картошкой, запеченную в грибном соусе, отбивные из телятины в шпинате, гусиную печенку – по-простому говоря, фуа-гра… Или фуа-гру?

– Давайте все, на месте разберемся, слава богу, проснулся аппетит.

Герда одобрительно кивнула, принялась сгружать деликатесы в картонный судок, похожий на те, в которых предлагают еду на вынос в фаст-фудах.

После плотного ужина Турецкий вновь шатался по яхте, заглядывая во все уголки. Он видел, как вылетел из каюты Голицына Робер Буи, пылающий от злости, – похоже, разговор с деловым партнером и «старинным другом» завершился не так мирно, как хотелось. Миллионер был упрям, как ишак, на уговоры не поддавался. А спиртное только укрепляло упрямство. Бормоча под нос французские ругательства, Робер промчался мимо, толкнул в плечо и не заметил.

Ксения, закутанная в простыню, стояла на носу яхты, безжизненно смотрела вдаль. Она не слышала, как он подходит. Губы девушки беззвучно шевелились, из глаз вытекали слезинки, расползались по щекам.

– С вами все в порядке? – спросил Турецкий.

Она повернулась к нему – медленно, словно зомби. Шмыгнула носом.

– Вы не представляете, как я хотела за него замуж… Видимо, верна примета: когда мечты сбываются, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит тебе счет… Но почему так рано?

Он не знал, что ответить. Коснулся ее плеча, как бы уверяя, что поддерживает в трудные времена, помялся, растворился в сумерках.

Перед наступлением темноты он стал свидетелем еще одной занятной сценки. Иван Максимович Лаврушин разговаривал на повышенных тонах с самим Манцевичем! Видно, похрабрел от спиртного. Кроме этой парочки, на борту никого не было. Манцевич стоял, держась на ограждение, прямой, как шпала, губы брезгливо поджаты, а бывший инженер высказывал ему неприятные вещи. Он говорил и говорил, жестикулировал, гнул в волнении пальцы, доставая ими почти до носа оппонента. Тот не выдержал, не сильно, но достаточно грубо оттолкнул Лаврушина от себя. С первого раза не дошло – Лаврушин снова замахал конечностями. Определенной выдержкой Манцевич обладал – мог бы врезать. Но все же родственник шефа. Отвернулся, выражая презрение. А тот продолжал наседать. Суть конфликта не улавливалась за порывами ветра, Турецкий рискнул приблизиться. Лаврушин резко замолчал, уставился на сыщика – на зрение этот тип пока не жаловался. Манцевич тоже повернул голову, смерил сыщика раздраженным взглядом. Перейти роковую черту Турецкий не решился. Да и какой смысл – в его присутствии ни слова не скажут.