Текст книги "Я - убийца"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 17

Накануне вечером Лика снова звонила. Они потрепались немного о том о сем, она поведала некоторые студийные новости о продюсерше Татьяне Федоровне, которая, оказывается, сбежала, неожиданно для всех ускакала в Канаду. И, как подозревают заинтересованные лица, неспроста. Видимо, готовит изменение условий генерального контракта. Не со студией, а с прокатом. Все ожидают от нее новых гадостей. А отснятый материал Вадим Викторович сложил почти полностью. Некоторые особо острые гомосексуальные и просто откровенные сцены потребовалось показать специалистам. Приехали геи. Да какие!.. Вся студия вот уже несколько дней под впечатлением. Конечно, наверняка есть на студии и свои аналогичные кадры, но... тихушные. А тут! Такая эскапада! Продемонстрировали неординарность своей ориентации в полный рост, как говорится. Их сдуру повели киностудию смотреть. Толпой. А они... Говорят, прижали пожилого заслуженного бригадира осветителей в темном павильонном закоулке. Так тот и минуты не выдержал – заорал благим матом! Набежали ребята-осветители. Потасовку устроили. Еле отбили. Барахтались там с гомиками. А те ржали и хихикали. Здоровенные такие качки! Никогда и не скажешь, что они. Среди них есть и иностранцы. Французы, кажется. Но студия! Ох уж эти... Меньшинство называется! Нарочно, наверное, устроили.

Встречу Лика назначила в актерской комнате возле третьего павильона. И обещала, что Нюшка встретит и проводит.

Нюшка действительно оказалась на проходной. И выдала Юрию Гордееву не разовый, как обычно, а месячный пропуск, этакую жалкую картонку, но с автографом – подписанную самим великим Вадимом Викторовичем.

– Во время отсутствия Татьяны Федоровны сам Вадим Викторович согласился временно поддержать нашу так поредевшую администрацию, – доверительно сообщила Нюшка по пути к третьему павильону.

«Пока Татьяны нет, – отметил про себя адвокат, – нужно попытаться залезть в документы. Если она их хранит на студии. Если старичок бухгалтер подпустит. Надо бы к нему найти подход. Ведь наверняка есть какая-то щель между ним и Татьяной?»

– Наш-то бухгалтер уволился, – радостно доложила Нюшка. – Испугался, что Татьяна убежала.

«Есть! Вот туда мы и...»

– Лилия Никитична сейчас много снимается? – вслух спросил он у ассистентки режиссера.

– Вадим Викторович запрещает ей сниматься у других режиссеров. Просто нет достойной режиссуры. Если будет, только тогда... А пока... Сниматься в параше – только свой имидж губить. Репутация актера – дело тонкое. Один раз покажется в какой-нибудь гадости – и пиши пропало. Обратной дороги нет. К популярности, к любви народной. А на вас, на наших зрителях, – улыбнулась адвокату Нюшка, – и держится все наше могучее дерево искусства и кинопроизводства.

– Складно получилось. Целая лекция. Спасибо.

– Вот дверь в актерскую комнату, – показала Нюшка. – А я пошла. У меня столько всего! Голова кругом идет!

Актерская комната представляет собой большую гостиную с широкими кожаными диванами образца начала сороковых. Тут и небольшая кухонька с большим холодильником и крошечной плитой, чтобы актеры, не отвлекаясь, специально не отправлялись бы в гриме и в костюмах в шумную столовую, но всегда в перерыв или во время установки света могли бы подкрепить себя горячей пищей и чайком.

Стены и диваны этой знаменитой комнаты третьего павильона наверняка помнят веселые компании прославленных театральных стариков, которые тут праздновали «первый крупняк» на картине, когда по киношному обычаю любой актер после съемки первого на этой картине крупного плана должен был поставить выпивку и угощение съемочной группе. И прежде всего – операторам. У актеров, а тем более у знаменитых, народных (во всех смыслах слова), всегда было множество уважительных поводов и причин, чтобы собраться счастливой компанией за обильным столом, потешить друг друга забавными байками, анекдотами, казусными случаями из театральной и киношной жизни.

– Лика скоро появится, – навстречу Гордееву поднялся с дивана высокий старик с выразительным лицом старого князя. – Мне поручено развлекать вас до ее прихода. И отвечать на любые ваши вопросы. В какой сфере вы хотели бы проэкзаменовать меня? Прошу вас, садитесь сюда. Мне отсюда будет легче рассматривать вас. Сегодня у моих глаз разгрузочный день, я без очков. Забыл случайно. А студийный шкафчик у меня отобрали. Картина закончена, актеров снова в сундук.

– Спасибо. – Гордеев сел на указанное место и оказался напротив окна, на свету, а собеседник его в тени, темным силуэтом на ярком заоконном фоне.

Юрия немного взволновала встреча с таким известным, всемирно прославленным актером, возможность вот так запросто поговорить, его предложение задавать любые вопросы.

– Для завязки разговора, – бархатным голосом начал Андрей Андреевич Оголенский, – я расскажу немного о себе.

– Андрей Андреевич, все вас прекрасно знают, – тихо признался Гордеев. – Весь мир знает ваши фильмы.

– Фильмы не мои, как выяснилось, а государственные. Мне за них ни копейки сейчас не платят, хотя сейчас продают по-прежнему. Это раз. Во-вторых, вы знаете меня только по... одной роли. По главной роли моей жизни – по актерству. Все мои отдельные и раздельные роли во всех спектаклях, фильмах, актерских союзах и правлениях, фестивалях и прочая, прочая, прочая складываются в одну большую – актерство. Но этим не ограничивается полнота моей личности. Я мог бы вам рассказать много любопытного. Но... Вам, наверное, интереснее будет, если я расскажу о своей роли на этой картине?

– Да, да! Очень любопытно!

Андрей Андреевич поднялся и направился к плите:

– Вам кофею или чая?

– Чай, если не затруднит.

– Нисколько. Кофей у нас растворимый, а чай в пакетиках. Никаких рецептов, никакого творчества.

– Зато быстро, удобно, технологично.

На старинный полированный стол перед гостем Андрей Андреевич поставил два стакана в серебряных подстаканниках, серебряную сахарницу и такую же сухарницу с маковыми сухарями.

– Какие приятные вещи, – Юрий Гордеев взял изящную чайную ложечку.

– Реквизит, – пояснил Оголенский. – После революции, как рассказывали наши старики, экспроприированное у буржуев добро распределяли прежде всего по общественным организациям. Вот кинодеятели и подсуетились, выписали якобы для съемок. В качестве реквизита. Большую часть, естественно, тут же разворовали. Списали. Но кое-что... Сохранилось. Чудом, можно сказать. Теперь мы, актеры, с помощью таких добрых старых вещей... Настраиваемся. На подлинные чувства и мысли. На большое и серьезное искусство.

– Никак не могу сообразить, а в этой картине какую роль исполняли вы, Андрей Андреевич?

– На мавра я не потянул. Уже. Остается только...

– Не представляю!

– Яго.

– Яго? – поперхнулся от удивления Гордеев. – Так вы же!.. То есть, я хотел сказать, что вы для нас... для зрителей!

– Знаю, голубчик, знаю. Это называется «шлейф положительных ролей». На это-то и рассчитывает режиссер. Добрый и порядочный Яго! Каково?

– Вот это да! – восхитился Гордеев.

– Текст тот же. Но исполнитель! Это мощный прием. Представьте себе, в прошедшем веке была постановка «Евгения Онегина», где Онегин был горбуном! Вообразите себе – письмо Татьяны! Его благородный отказ... Дуэль с Ленским!

– Все получает совершенно иной смысл!

– Вы поразитесь, мой юный друг, еще больше, когда узнаете, что в нашей постановке мой Яго – гомосексуалист! Влюбленный в негра. Отелло. Вам раньше не казалось странным, что Яго ни с того ни с сего, без причины начинает за что-то мстить невинной девочке Дездемоне?

– Мне кажется, у Шекспира было что-то насчет платка, – наморщил лоб Юрий, стараясь вспомнить причину подлого поступка традиционного, шекспировского Яго.

– Не верю! Не убедительно! А вот у Локтева – убедительно. Общечеловеческая страсть – ревность! Яго влюблен в Отелло! Как раньше никто не обратил на это внимания? Именно это и зашифровано у Шекспира! В свое мрачное время он, конечно, не мог открыто об этом заявить, но теперь, когда многие замечательные, достойные люди, ранее вынужденные всю жизнь скрывать свою исключительность, непонятность и враждебное неприятие серого обывателя, теперь сбросили маски!.. И что же произошло с нашим обществом?

Гордеев опасливо отставил стакан и покосился на дверь.

– Это я не о себе, – ровным голосом сказал Андрей Андреевич и смачно отхлебнул чаю. – Мы пред Богом все равны. Бог есть любовь. Надо стараться понять и простить всякого ближнего. Даже если он...

– А как по-вашему, Вадим Викторович может своим произведением заинтересовать иностранную публику?

– Такая специфическая публика, как голубые гомики, есть везде. У них свой широчайший интернационал. Кое-где еще запрещены. Но в остальном мире... Полно различных организаций. Им ничего не стоит, даже интересно и по-своему полезно прокатить по миру русскую гомопорнушку. Точнее: полупорнушку. Как нынче говорят, «крутую эротику».

– Голый расчет?

– Не стройте иллюзий, мой юный друг. Хоть он голый, хоть одетый. Это не меняет сути человеческих отношений. Вам еще чаю налить? Вот пакетики, в коробке. А Вадик по наследству – маститый прохиндей и ловкий пройдоха. Он своего не упустит. Как и его великий папочка.

– А кто его папочка?

– Локтевым он стал по матери. А внебрачный папа у него сам великий основатель студии – Корнеев. На этом и держится его авторитет, так сказать, у современных владельцев кинопромышленности. Папочка по-своему умен был. Он еще при Советах на казенные средства заложил себе и собственность, и связи, и влияние.

– Правительство?

– Ну что вы! – засмеялся Андрей Андреевич. – Зачем так мелко? Международные связи! Корнеев не пропустил ни одного известного кинофестиваля. И везде – друзья, подруги, коллеги по бизнесу, товарищи по деньгам и женщинам. Где-то квартирка на чужое имя. Где-то денежки. Где-то авторские права на картину. И КГБ ему все спускало. Естественно, за определенные и очень значительные услуги. У Вадика все это без хлопот – по наследству. Он же оказался единственным его признанным ребенком. Жена Корнеева сама нашла Локтеву. Они так трогательно дружили! Две прекрасные, великие женщины! Они и выпестовали на смену Корнееву великого режиссера Локтева.

– Зачем же ему Татьяна Федоровна? – И подумал про себя: «Удобно ли будет включить диктофон? Я ведь потом в этой нудятине не разберусь, просто не вспомню».

– Это лишь частный случай. Казус. Полустанок на магистрали. Татьяна Федоровна придумала и начала этот проект. Вернее, это ее канадские приятели. Предложили ей снять небольшую эротическую картинку с гомосексуальным уклоном на экзотическом русском материале. Она предложила Локтеву как самому-самому на нашем небосклоне известному за рубежом. Вадик подхватил историю с радостью, развил, но предложил переделать Шекспира. Потому что он известен и понятен всем и везде. Универсален! Да и прикольно – перекраивать самого Шекспира!

– И что теперь?

– А вы, собственно говоря, с какой стороны баррикад смотрите в прицел?

– Локтев – мой клиент. У него тяжба с Татьяной Федоровной по вопросу авторских прав.

– Резонно.

– Андрей Андреевич, в группе конфликт. Вы как благородный человек и известный, признанный мастер-кинематографист на чьей стороне?

– Молодой человек – мухи отдельно, котлеты отдельно. Конфликт у киногруппы с Татьяной Федоровной. По поводу невыплаты заработанных сребреников. А у режиссера с продюсершей – борьба за капитал. У меня в этой борьбе нет интересов, нет заинтересованности, нет и сторонников. Я – над схваткой! И в конфликте не участвую. Только потому, что я стар. Я предусмотрительно уже успел отвоевать собственный гонорар. В большей его части. Осталась мелочь – два дня озвучания. Да и то... Это только для русской версии. В мировом прокате за меня будет говорить какой-то англичанин или американец.

– А договор вы с кем подписывали? – Юрий решил задавать вопросы попроще и, не включая диктофон, положиться целиком на собственную память.

– Какой еще договор? Вы о чем, молодой человек? Вы же профессиональный юрист, вы обязаны знать, что все мы – государственные наемники. Мы же – штатные работники киностудии. И при поступлении на службу все подписывали общий государственный договор, по которому любая наша работа считается выполненной по заказу. А заказчик один – Государственный комитет кинематографии.

– Если нет других соглашений. Но ведь Татьяна Федоровна – самостоятельный, независимый продюсер?

– Она – да! Но у нее договор-то на обслуживание производства только с киностудией! Вообще! А не с каждым членом группы отдельно. Она, конечно, может обещать любому болвану любую глупость, но только это личное дело этого самого «любого болвана» – верить ей или нет? Она обязана только киностудии выплатить определенную сумму по договору. И все.

– И Вадим Викторович – студийный работник?

– Да. Но только на особом положении. Вы прекрасно знаете, что еще в ранние советские времена был принят закон, по которому режиссер является единственным ответственным за готовый фильм. Только он отвечает за художественное качество и идейное содержание. Поэтому с ним государство заключало отдельный, персональный договор на производство фильма. Вот почему у нас режиссерский кинематограф. Понятно, молодой человек? На западе кинематограф продюсерский, так как там правят деньги. А у нас... Двоевластие. Пока что. Вот они и борются.

– А Локтев подписывал договор с Татьяной Федоровной?

– Думаю, что нет. Это ему не выгодно. По этой продюсерской схеме он превращается в рядового исполнителя.

– Которого можно в любой момент сменить?

– Что и хочет произвести Татьянка. А ему выгодна советская система, где режиссер – царь, бог и военный начальник.

– Но ведь есть люди, которые дали деньги на этот фильм. Как они влияют на процесс?

– Никак. У них только нажива. Им вовремя вернут обещанное с заранее оговоренными процентами. И – свободны! Организуют видимый провал проката. Банкротство... А они, может быть слегка перемонтировав и сменив название, снова прокатают. Вот и все. Основная сумма с зарубежного проката никогда и нигде не засветится.

– Удивительно, что отечественный кинематограф не расцветает пышным цветом!

– Расцветает, уверяю вас, молодой человек. Расцветает! Да еще как! Только не на нашем подоконнике.

– Что-то долго нет Лилии Никитичны.

– Вам наскучила моя беседа?

– Что вы! Никоим образом. Я даже, простите за откровенность, немного и рад, что она задержалась. Теперь я знаю гораздо больше. Спасибо.

– Лика, наверное, у Вадика задержалась. Она так трогательно заботится о супруге. Ведь он у нее не первый муж. Вы, может быть, не помните такого актера – он фигурял под псевдонимом Кефиров? Спился и рано умер. Злые языки уверяют, что от того и скончался, что ударил по печени – однажды утром попытался спросонок выпить обыкновенного кефира. А с непривычки. Яд! У нас, актеров, случается и такое. Пардон.

– Вадим Викторович женат на Лилии Никитичне? – покраснел Гордеев и посмотрел на часы.

– Может быть, она не совсем счастлива с ним в супружестве? Как говорится, в женской доле, – участливо спросил адвоката Андрей Андреевич. – Она у нас – натура богатая, сложная! От природы награждена многими добродетелями и совершенствами.

– Вот напасть! Я же опоздал! Андрей Андреевич, простите меня, ради бога. Было так интересно, что я забыл совершенно! У меня же начинается судебный процесс по одному гражданскому делу! Могут из-за неявки сторон перенести рассмотрение дела. Ах, что я за растяпа! Совсем из головы вон!

Юрий вскочил и поспешил на выход. Дернул за ручку – заперто.

Андрей Андреевич невозмутимо поднялся и распахнул перед суетящимся адвокатом тяжелую дубовую дверь:

– Чтобы случайные люди не заходили, у нас ручка открывается поднятием вверх. Что прикажете передать Лилии Никитичне?

– Я ей домой... вечером позвоню. – Не поднимая головы, смущенный и раздосадованный Гордеев проскочил в коридор.

Народного артиста России Оголенского нисколько не удивило то, что адвокат Юрий Гордеев знает номер ее домашнего телефона.

Глава 18

Убитый Газаевым очнулся от холода. Собственно, он еще не ощущал, что очнулся, потому что не чувствовал тела, а когда в головной мозг не поступает ни одного сигнала от рецепторов, пронизывающих всего человека от кончика носа до пяток, это и называется смерть. Но мозг ожил и уже рисовал зрительные образы: зеленые круги, полусферы, спирали, просто разноцветные пятна преимущественно холодных цветов – синего и зеленого, что означало потерю крови организмом и, как следствие, недостаток кислорода для нормальной работы мозга. Ненормально, но он работал. Как прогревается машина перед движением и все более уверенно набирает мощность двигатель, так и его мозг наращивал обороты. Хаотичное движение образов замедлилось и даже до некоторой степени упорядочилось, затем побледнело и уступило место ровному фону. Он стал ощущать боль в плече и боку. Попробовал двинуться и снова потерял сознание. Второй раз очнулся сравнительно скоро и сразу, потому что увидел свет, а главное – услышал звуки, которые не может издавать природа. Это была коллективная молитва мусульман. Отсюда до лагеря метров триста, и в тишине занимающегося утра можно было различить даже отдельные слова на арабском.

Почему они не подошли и не добили? Почему оставили лежать? Что произошло после того, как он упал? Вопросы ворочались в его голове, как по весне медведь в берлоге.

Сейчас они погонят их снова сюда. Они будут в ста восьмидесяти метрах ниже по склону. Вдруг какой-нибудь черномордый захочет взглянуть? Только лежать. Не шелохнувшись. Не меняя позы. Ведь меня не взяли, бросив как падаль. Ну и пусть считают падалью.

Убитый слышал, как вниз на строительство долговременной огневой точки подтянулись рабы и их охранники. Застучали лопаты и заступы. Закипела работа. А он вдруг вспомнил рассказ русского писателя из времен русско-турецкой войны, когда раненый солдат очнулся на поле боя среди груды тел и лежал там почти двое суток. Санитары, которые обходили тела часом раньше, посчитали его мертвецом. Войска ушли далеко вперед, и он с тоской понимал, что похоронная команда прибудет не скоро, а может, в горячке наступления и вообще забудет это место. За двое суток труп лежащего рядом и убитого им турка начал раздуваться на солнце. В его сторону дул ветер, и смрад от гниющего тела донимал больше, чем рана.

Он не хотел, чтобы с его телом стало то же самое.

Его, лежащего сейчас на склоне горы с раздробленным плечом и вырванным в боку куском мяса, больше всего интересовала фамилия писателя. Интересовала мучительно, как будто от этого зависела собственная жизнь. От обиды на свою память до крови закусил потрескавшиеся губы.

Лежа на южном склоне, он понимал, что самое трудное впереди. Солнце встанет в зенит, и тогда на смену ночному холоду, которого он, впрочем, не чувствовал, и утренней прохладе, которую ощущал, придет жара. И никакой свежий ветерок с горных вершин не остудит неподвижно лежащее тело. Неизбежно захочется пить. Лучше бы уж потерять сознание взаправду. Но теперь сознание не уходило. Главное – лежащий на склоне знал физические возможности своего организма. Знал, что будет сопротивляться смерти каждой своей клеточкой и потому она, смерть, будет долгой и особенно мучительной.

Между тем рабы долбили камень, и, слава богу, порода была не базальт и не гранит. Крошка секла лица, пыль выедала и сушила глаза, а поднимающееся все выше солнце начало припекать спины. Эдик скинул сначала фуфайку, потом пришла очередь рваного свитера, и на солнце сразу заблестела потом мускулистая спина. В воздухе носился запах давно не мытого человеческого тела. Охранники дремали. Газаев больше не появлялся. Может, уехал...

Устроили короткий перекур.

Эдик нет-нет да поглядывал на склон, туда, где лежало тело его товарища по несчастью. Впервые за все время их товарищества ему стало завидно – этот уже нашел свою судьбу. Ему теперь ни жарко ни холодно. Если бы Эдик знал, как хотелось пить, как жег пот глаза, как ныло плечо у Николая. Но главное – слепни. В лагере содержали нескольких лошадей, до полусотни овец и с десяток коз. Пресытившись кровью животных (может, они были гурманами), слепни легко одолели несколько сот метров, отделяющих их от лежащего, и набросились на его лицо, голую шею и кисть вытянутой руки.

Пришел специалист по инженерным работам, и ребят погнали на склон горы собирать камни, чтобы обложить ими амбразуры. И тогда Эдик показал на валун, лежащий на южном склоне, и объяснил, что хорошо бы спустить его вниз. Инженер согласился. Туда отрядили команду из трех человек во главе с рационализатором. Товарищи ненавидяще посмотрели на Эдика. Мало того что он помогал их хозяевам, врагам, он еще создал дополнительную работу.

Они поднялись почти к самому телу убитого товарища. Валун не поддавался никаким усилиям. Нужно было найти рычаг. Таким рычагом могло стать бревно. Это бревно сутки назад послужило последней защитой убитого товарища. Из-за него он встал на свой последний бросок. И теперь лежал метрах в пяти.

За бревном идти разрешили. Эдик с каждым шагом приближался к Николаю. Он нагнулся и бросил косой взгляд на тело. Поднял бревно за один конец и тихо позвал Николая. Он почему-то один из всех не верил в смерть товарища. Вдруг заметил, что пальцы вытянутой руки пошевелились. Жив!

– Коля, ты жив?

Они подвели бревно под валун. Нажали. Валун чуть сдвинулся, качнулся и понесся вниз, подминая под себя редкие кусты. Катился прямо на группу охранников внизу. Те еле успели отскочить в сторону. Кто успел, прихватил оружие. Не успел один. Валун вкатился на противоположный склон, застыл на мгновение и ринулся назад. Как в детской игре с шарами. Наконец успокоился, перегородив собой ручей.

Инженер выругался. Было от чего. «Специалист» не учел величины камня и силы инерции. Кто же будет останавливать его в точке работ? Это не футбольный мяч. Теперь или вкатывать его наверх, или вообще отказаться от затеи. А идея была хорошая. Вечно эти русские дураки с заразными идеями...

Но больше всего брызгал слюной охранник, автомат которого можно было спокойно выбрасывать на свалку. Вечером приедет Газаев, и за потерю оружия придется отвечать. Он знал, что может за этим последовать. Либо смерть, либо его возьмут на передовую и прикажут добыть оружие в бою, а это равносильно смерти.

Убитый, конечно, ничего этого не видел. Только слышал, но не рискнул повернуть головы. Любое изменение положения мертвого тела могло погубить его окончательно. Он не верил, что сможет далеко уйти от этого места. Не представлял, насколько серьезна рана и сколько крови потерял, но одно знал крепко – попробует выманить их подальше от лагеря, тогда остальные могут попробовать бежать. Наплевать на то, что это будет после восхода. Один шанс есть. Россыпью. В разные стороны. И он забылся, предварительно дав себе приказ не пошевелиться в забытьи, не двинуть рукой, не застонать. Настоящие разведчики ВДВ умеют приказывать своему телу уснуть и проснуться в определенное время.

Очнулся он на закате. Слегка повернул голову и скосил глаза. Внизу уже все было в тени, но здесь у него еще было солнце. Вершины гаснут последними. Он находился в двухстах метрах от вершины. Любой наметил бы свой маршрут именно туда, за гребень. Но это произошло бы чисто инстинктивно. Подальше от глаз врага. Беглец выбрал другой путь. Он снова пойдет на юг, в Грузию.

Снизу над ручьем стал подниматься туман. Николай пошевелился и попробовал выпростать из-под себя руку. Стиснул зубы, чтобы не застонать. Это была рука с пробитой лопаткой. Он перевернулся на спину, и из раны потекла кровь. За ночь на ней подсохла корка, а то место, где пуля покинула его тело, под ключицей, было прижато к земле. Надо же, сколько вытекло, удивился он обилию вытекшего из него и теперь черневшего на камне.

Он стал спускаться вниз, скользя на спине, загребая ногами и помогая здоровой рукой. Еще раз удивился, что операция обошлась легче, чем ожидал. У ручья умылся, попил. Стало легче. Он даже улыбнулся собственным мыслям. Нет, мы еще поборемся. И он встал сначала на колени, потом в рост, цепляясь за кусты. Шаг за шагом он брел вверх по ручью. Сколько? Не помнил. Хорошо, что инквизиторы не держали в лагере собак. Собака для них так же нечиста, как свинья. Потом ложбина сузилась, а у ручья стенки сдвинулись. Пришлось выбраться на берег. По берегу идти труднее. По сути своей это был склон. И он начал самый изнурительный в своей жизни подъем.

Газаев прибыл в лагерь только поздно вечером. Ему доложили о случившемся с падением камня, но разборку глава инквизиторов отложил на утро. Наказание должны были видеть все.

Перед восходом его разбудили. Он вышел злой и невыспавшийся. Его люди приготовились к молитве. Услужливо подали расшитый женщинами коврик с сурами Корана. Коврик всегда возил с собой один из телохранителей – его личная гвардия. Он встал на колени перед строем своих людей и приступил к первому утреннему намазу. Аллах акбар! Поднялся с колен. За ним встали остальные.

Чуть поодаль кучкой сидели славяне-рабы. Повинуясь команде, построились. Газаев шел вдоль шеренги, подолгу рассматривая каждого, щупая мышцы. Боец, чье оружие было смято валуном, следовал чуть сзади. Когда очередь дошла до Эдика, провинившийся загундосил по-своему, тыкая в славянина грязным пальцем. Эдик понял – жалуется на то, что идею скатывать валун подал именно он. Инженер подтвердил. Потерпевший рванул на Эдике свитер, и тот пополз от плеча через грудь. На шее тускло блеснул крестик. Газаев подержал его в пальцах, потер. Потом резким движением сорвал.

– Два шага вперед! – заорал он на Эдика, и тот выполнил.

Газаев посмотрел на его голую, несмотря на рабство еще сильную грудь. Пощупал бицепсы.

Не хочет, сука, с рабсилой расставаться, подумал Эдик, но такие могут позволить себе расстаться с рабочей единицей. Видимо, именно в эти секунды решалась судьба раба. По глазам Газаева ничего понять было нельзя. Хана, понял Эдик.

Но этому не дано было осуществиться. По крайней мере сегодня. Со стороны строительства, истошно вопя, прибежал один из газаевских шестерок. Несмотря на незнание языка, Эдик понял – обнаружилась пропажа трупа. Труп исчез. Сбежал. Вознесся на небо. Испарился.

Газаев мгновенно забыл о намечавшейся казни. Быстрые слова, грозные приказы. Сколько в них было толкового, что шло просто от злобы и досады, ведь выходило, что он, Газаев, снайпер Газаев, промазал или только задел. Всех в погоню. В цепь. Прочесать. Найти. И привести. С него живого будем кожу снимать. Медленно. Целый день.

В то утро в лагере из охраны остались двое. Остальные брошены на поиски беглеца.

Беглец выбился из сил. Чувство голода терзало его желудок даже больше, чем рана. Он продвигался медленно, но упорно, как человек, которому нечего терять. Инстиктивно сознавая, что его преследователи, зная о его серьезном ранении, никак не предположат, что он выберет не самый легкий путь. Потому он не спустился в долину, а пошел в обход нее по гребню. Несколько раз слышал голоса, но так и не определил, кажется это ему или на самом деле, погоня это или жители расположенного внизу аула. Он дважды делал короткие остановки, но, когда остановился в третий раз, подняться уже не было сил. Их хватило только забраться под ствол поваленного дерева и нагрести на себя немного прошлогодней листвы.

Сознание выключилось.