Текст книги "Мировая девчонка"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава седьмая
ПЕРВЫЕ ХОДЫ

– Хелло, Алекс! – «грохотал» Питер Реддвей. – Я рад слышать твой живой голос! Вот, кстати, что такое «вертеть углы»? Это не связано с приготовлением пирогов?

Турецкий ухмыльнулся: старина Пит верен себе.

– А у тебя что, беда какая? Майданник на хапок взял? – небрежно спросил он и замер в ожидании ответа.

– Алекс... – после длительной паузы прорезался бас Питера. – Я глубоко уважаю твои лингвистические познания, но... однако...

Дальше он мог не говорить, Турецкий хохотал.

– Старина, все сказанное – проще пареной репы...

– О! – воскликнул тот. – Подожди, опять не торопись... Пареная репа... проще... Это как? – Он, очевидно, записывал новое выражение в свою книжечку.

– Тогда сначала, Пит, – Турецкий отсмеялся. – Вертеть углы – это значит, воровать чемоданы. На фене. А феня – это воровской жаргон. Я тебе когда-то книжечку такую подарил. Вот я и предположил, что у тебя какой-то вор в поезде украл чемодан. Или не было?

– Конечно, нет! Какой поезд? Я в последний раз ездил поездом, когда между нами была холодная война. Нет, я русского писателя читал... И не понял, хм... Ну, а репа?

– Это такой овощ, вроде большой желтой редиски. А выражение означает пустяк, – нечего делать, не о чем и говорить. Для любителя много и вкусно поесть это пустяк, не аппетитно. Едят для похудения.

– Боже избавь! Но – любопытно. И твой звонок, можно понимать, как простое дружеское пожелание узнать о здоровье старины Пита? Отвечаю: проще пареной репы. У тебя больше ничего нет? По моему вкусу?

– Есть, старина, мне твоя подсказка нужна, я одну девушку ищу.

– Я ее разве знаю?

– Еще как! Очень красивая и очень умная.

– Так бывает? – серьезно спросил Реддвей.

– Наша студентка, Пит! Первый выпуск, мы ее Машкой звали...

– А-а-а!.. – почти взвыл Реддвей. – Так это же Марго?! Она теперь очень большой человек, Алекс! Ты к ней на этой... Один момент! Сейчас, я должен посмотреть... – Он, видимо, листал свою записную книжку. – Вот, нашел! На козе не приедешь! (9)

– Да? Ишь, ты... И чем же она у нас занимается? Она, вообще-то, достижима по нашим каналам?

– Она для меня всегда достижима, – значительно и со вкусом произнес Питер. Это он, определенно, набивал себе цену. – Она – личный советник французского президента по вопросам культуры и образования.

– Быть того не может! – воскликнул Турецкий. – Так это ж в самую точку, Пит! Давай скорее ее координаты! Как с ней связаться, старина?

– Как связаться? – с задумчивой значительностью заговорил Реддвей. – Знаешь ли, Алекс, я должен обдумать, как тебе правильно посоветовать...

Вот это да! Кажется, Питера начинает заносить! Ну, жирный негодяй! Нет, немедленно – на грешную землю! Немедленно!

– Так это же превосходно! Значит, все мои надежды теперь только на тебя? А я уж подумывал было, стоит ли, вообще, говорить с тобой по моему делу? Ну, что, мол, сегодня может старина Пит? Правда? А вот когда-то... О-о-о! Президенты великих государств вежливо склоняли головы при встрече...

Турецкий привирал: никакие президенты ничего перед Реддвеем не склоняли, но, что уважали его – это точно. Однако даже такая примитивная лесть отставному генералу все равно была приятна. И, следовательно, одно вытекало из другого: теперь, воздав должное, можно было просить, чего надо.

– Да, было... было... – с достоинством подтвердил Питер.

«Все стареем», – подумал Турецкий.

– Тогда послушай меня, старина, – сказал он, – я по-телеграфному кратко постараюсь изложить тебе суть моего дела, а потом ты сам подумай и сделай вывод: стоит ли мне обращаться с такой просьбой к нашей Маргаритке. К слову, как она сейчас выглядит?

– Давай, я тебе сначала послушаю, – важно ответил Питер.

– Ну, валяй, – кинул Турецкий и спохватился: Питер мог прицепиться к любому, непонятному ему слову или выражению, и тогда весь разговор превратится в сплошной обмен лингвистическими хохмами и изыскам.

И Александр Борисович начал в темпе излагать краткую историю приглашения десятиклассницы Люси Махоткиной во французский колледж, а также – что из этого вышло. К чести Питера, он ни разу не перебил Алекса и не задал ни одного наводящего вопроса. Более того, можно было подумать, что ему, в принципе, безразлична причина, по которой высококлассный следователь Турецкий вдруг с жаром взялся за решение какой-то пустяковой проблемки, вроде той самой пареной репы, и собирается привлечь в качестве помощников чуть ли не самого президента Франции... Так, во всяком случае, могло выглядеть дело в пересказе Турецкого. Но когда рассказ был окончен, Питер позволил себе, наконец, задать и встречный вопрос:

– Алекс, я понял тебя, что ты хочешь обратиться за поддержкой прямо к их президенту? К Николя Саркази? Минуя при этом – тут я не могу не согласиться с тобой – действительно никому не нужных чиновников от образования, да? Которые обожают изображать свои ведомства в виде длинной и неприступной линии Мажино? Я думаю, это было бы очень большой ошибкой с твоей стороны. Если тебя интересует мое собственное мнение.

– Неужели ты именно так понял меня? – опешил Турецкий. – И в мыслях не имел! Я хочу попросить Марго о личном одолжении. Помочь мне каким-то образом связаться с конкретными людьми из приглашающей стороны, чтобы объяснить им всю абсурдность ситуации, в которой оказалась талантливая девочка исключительно по причине российского чиновничьего маразма. Они же этого не знают! Им врут, что она чуть ли не смертельно больна! А на самом деле пытаются воткнуть на это место, предназначенное французами для нее, своего, удобного и нужного им человечка, сынка совершенно охамевшего от вседозволенности богатого российского нувориша. Эти ж наивные французы способны легко клюнуть на элементарную фальшивку!

– Нет, это я как раз понял. Я другого не понимаю, Алекс. Зачем этому твоему отцу потребуется такой сложный и извилистый путь, когда можно все гораздо просто? Сын может сдать экзамен, отец может оплатить учебу в самом престижном учебном заведении. Где проблема?

– Я почти уверен, Пит, что соль данной проблемы заключается в том, что парень никогда не сдаст никакого экзамена. И папашины деньги тут не помогут. А в нашем варианте парень получает возможность учиться во Франции бесплатно. И без всяких экзаменов. То есть, фактически, у нас совершается обыкновенный подлог, участвовать в котором заставляют и саму девочку, и ее мать. Им даже угрожают сделать большие неприятности, если они не откажутся добровольно от приглашения! – Турецкий едва не чертыхнулся: постоянно, разговаривая с Реддвеем и подбирая наиболее точные выражения, чтобы не терять потом времени на «расшифровку» привычных российских идиом, он ловил себя на том, что и сам начинал говорить, как иностранец. Это ж надо так выразиться: «Сделать большие неприятности!» Впрочем, ладно, сойдет, мысленно отмахнулся он. – Пит, их заставляют брать взятки, чтоб они только отказались от приглашения. Ну, а про наших чиновников и некоторых школьных педагогов я тебе и говорить стесняюсь, те уже, как я знаю, взяли, причем без всякого зазрения совести. А вот отца у девочки нет, и защитить некому. Он был хорошим художником, писал симпатичные картины, в кино работал, я давно его знал, мы в одном доме жили. К сожалению, он умер, как многие его собратья. Тяжелые недавние годы, отсутствие заказов, денег... Да что я объясняю, ты понимаешь... Мать воспитала девочку в одиночку. И хорошо воспитала. А вот средств для оплаты ее учебы во французском колледже у нее, естественно, нет, она самая обыкновенная, – ты сейчас будешь смеяться, Пит, – преподавательница философии в педагогическом университете. И зарплата у нее мизерная. На уровне, примерно, московских дворников. Вот так по-доброму и заботливо мы относимся к тем, кто воспитывает наших детей!.. Скажу больше, я полагал, что и само приглашение девочки, и выделенный ей грант на продолжение учебы во Франции, были сделаны и по этой причине тоже. Понимаешь теперь, какую наши чиновники затеяли грязную возню, и какую несправедливость готовятся совершить? И разве могу я пройти мимо?

– Насчет философии, наверное, не совсем смешно... Но очень плохо, Алекс... что у вас так относятся... А мать девочки – еще не очень старая, очевидно?

Турецкий мысленно усмехнулся: ай, да старина! В самый корень пытается проникнуть! Ясен ведь, как на духу, смысл «тонкого» вопроса.

– Самая обыкновенная женщина, Пит. Про таких часто говорят: пройдет – и не заметишь...

И подумал: «Ну да, как же, не заметишь! Еще как заметишь! И задумаешься... А скажи об этом Ирке, считай, нарвался на скандал».

– Так ты хочешь подключить Марго к их департаменту образования, я правильно понял? Чтобы они могли немного надавить, да?

– Вот именно. К тому же веское слово советника президента для французских чиновников всегда много значит.

– Тогда, может быть, тебе приехать и поговорить самому?

– Честно, Пит? Сегодня это и для меня дороговато. Тебе ведь известно мое положение. Нет, на крайний случай обязательно что-нибудь найдется, но я пока не думаю, что мы все уже – на краю. Да мне, собственно, немного и надо. Мы постараемся, чтобы угрозы не превратились в реальность. И никаких отказов от приглашения также не будет. Хотелось бы лишь одного: чтобы французский департамент образования подтвердил еще раз, и в недвусмысленной форме, свое решение относительно Люси Махоткиной. С остальными преградами, я полагаю, мы справимся сами.

– Ты так заступаешься, Алекс, да? Ты, возможно, хорошо знаешь эту девочку Люсю?

– Разумеется! – не моргнув глазом, соврал Турецкий. А что, интересно, он мог еще сказать? – Мировая девчонка, Пит!.. Ну, прямо, как моя Нинка, за которую я тебе, старый дружище, буду всю жизнь благодарен.

– Ну... что ты, Алекс! Мы же... ты прекрасно знаешь... Но ты сказал: мировая девчонка? Это интересно, подожди, я записываю... Ты сейчас объяснишь, да?

– О чем речь, старина! Конечно! Но мне хотелось бы все-таки услышать твое мнение.

– Мы сделаем просто, я позвоню Маргарет сам и объясню. А потом дам ей твой номер телефона, и выясню, сможешь ли и ты позвонить ей. Ты ведь, кажется, был неравнодушен к чарам этой восхитительной блондинки, не так?

– У-у! Еще как неравнодушен!.. Я и не помню ни одного равнодушного среди наших парней. Начиная, по-моему, с самого генерала Реддвея, если не ошибаюсь? Или у тебя на этот счет была своя собственная точка зрения?

– О-хо-хо-хо! – довольно «раскатился» басистым смехом Питер. – Да, это, пожалуй, действительно тот редчайший случай, когда ум и красота в женщине... как это?... Хорошие соседи, да?

– Нет слов, Питер! Твои логические построения иногда просто потрясают меня. Да что я говорю, сам помнишь, я всегда утверждал, что ты у нас...

– Прекрасно, прекрасно, – остановил поток незамысловатой лести Реддвей. – А теперь объясни мне получше про эту твою мировую девчонку...

Дина Петровна должна была вернуться после лекций домой в районе шести вечера. К этому времени возвращалась из школы и Люся. Созвонившись с Диной, Турецкий договорился одновременно и с Филиппом, что тот подъедет к школе и встретит девочку. Незаметно. И проводит ее до дому. После чего они вчетвером сядут за стол и поговорят, что и как надо будет сделать. А чтоб Филя легко ее узнал, Александр Борисович передал ему фотографию Люси, которую взял у Дины, когда приходил к Махоткиным в первый раз. И Филипп Агеев отправился на своей серой, оперативной «девятке» в Хамовники, к специализированной школе с углубленным изучением французского языка.

Поскольку девочка ходила обычно в школу и обратно пешком, то, вероятно, чтобы сократить путь, она проходила не только переулками, пересекая семь шумных улиц с напряженным автомобильным движением, главным образом, на Большой Пироговской и Комсомольском проспекте, но и привычными для жителей этого района дорожками между домами. А во дворах – много зелени, густой кустарник. То есть, другими словами, если бы кто-то захотел устроить Людмиле «темную», для него это было бы не вопросом. Вот Филипп и решил оставить машину у ограды школы, в переулке, а самому пройтись следом, как ходит она, чтобы составить для себя, ну, и для нее, в первую очередь, наиболее удобный и безопасный маршрут.

Он узнал ее легко, видно, фотографировалась девочка недавно. До Пироговской несколько девочек, изображавших из себя барышень, а не школьниц, шли дружной стайкой, и свойственных ученицам рюкзачков и ранцев у них не было, их заменяли модные сумочки. Ну, понятное дело, взрослые ведь!

После района Усачевского рынка попутчиц у Люси осталось мало, только двое, и те оставили ее почти перед проспектом. Вот, вероятно, где-то здесь и может для нее таиться опасность. Даже и не на самом проспекте, а чуть подальше, уже в путанице проездов и дорожек между проспектом и набережной. Тут незнающий человек запросто запутается. Но Люся – местная и, следовательно, наверняка уже выработала для себя определенный, кратчайший маршрут, по которому обычно и ходит. Это вполне логично. Вот его и надо досконально изучить, потому что идти за ней от самой школы до дома, пытаясь при этом быть еще и незаметным, это, конечно, абсурдная задача. В компании с другими девочками ей, разумеется, нечего бояться. Но только в том случае, если эти подруги сами не участвуют в травле. Это она должна знать.

Дом, в котором проживал Турецкий, Филипп, естественно, прекрасно знал, и сам, бывало, не раз выскакивал из подъезда и бегал в «красный магазин», в винный отдел, если собирались у Александра Борисовича, и вдруг выяснялось, что чего-то не хватает. Поэтому он тоже знал здесь кратчайшие тропинки мимо детского лечебного центра, и через детские площадки, окруженные кустами разросшейся сирени.

Шагая независимой, небрежной походкой за девочкой, которая, по его мнению, проявляла поразительное легкомыслие – ни разу не оглянулась, не посмотрела по сторонам, не сторонилась парочки молодежных компаний, которые занимали лавочки у подъездов и вокруг столиков для игроков домино, – Филя запомнил этот маршрут. И даже определил для себя несколько удобных мест, где можно спокойно стоять, не привлекая ничьего внимания и в то же время быть готовым в течение максимум полуминуты, прийти на выручку. Обычно ведь эти «волчата», или, правильнее назвать, мелкие «шакалы», сразу не нападают, они какое-то время «ведут» свою жертву, ибо и сами боятся, – и милиции, и просто ненормальных взрослых, у которых еще сохранились дурацкие понятия, что девочек обижать, например, нельзя. И могут сорвать «операцию», да еще и по шеям надавать. А если нападение будет организовано из-за угла и сразу, то этих уж Филя как-нибудь заметит. Это они думают, что их никто не замечает, такие они все умные и таинственные. Ничего, такого рода разочарования нередко идут на пользу подрастающему организму. В другой раз, говорят, неповадно будет...

У Фили был свой взгляд на воспитание молодого человека. И он считал, что таскать хулигана в милицию, это себя унижать, когда можно легко и доходчиво разрешить любой конфликт на месте. Котенка ведь, или щенка, обгадившего пол, тычут носом в место его преступления, а не ведут куда-то в сторону учить уму-разуму. Оно и вернее, и доходчивее...

Наконец, девочка вошла в свой подъезд, и Филя вздохнул с некоторым облегчением. Ну, все, можно возвращаться за машиной, оставленной возле школы. Пока шел обратно, в голове созрели еще парочка «вариантов спасения». Но это уже, решил он, по обстоятельствам. Да и не будет это дело у Александра Борисовича тянуться вечно, максимум неделя, да и не целый день занят, а каких-то полчаса всего. Правда, остальное время девочке придется дома посидеть, и ничего в этом нет страшного. А может, вопрос решится еще скорее...

Филипп позвонил Турецкому, и Александр Борисович, узнав, где «телохранитель», позвал его к себе, – переждать, пока не подъедет Дина Петровна, а заодно и перекусить за разговором.

Мать Людмилы позвонила сама. Выходя из квартиры Турецкого, мужчины буквально столкнулись с возвращавшейся домой вместе с Плетневским сыном Васькой Ириной Генриховной, которая, увидев их вдвоем, поднимавшихся по лестнице, не без сарказма заметила, что операция «Сорбонна» у них, кажется, вошла в решающую стадию. Это она так «с юмором» назвала дело, которым занялся Турецкий исключительно по собственной прихоти. Делом, по ее убеждению, не сулившим мужу и его коллеге ни славы, ни навара.

– Ну да, – немедленно прозвучал ответ Александра, будто был подготовлен заранее, – у нас же, Филя, теперь в семье четкие исходные. Либо – либо, а все остальное – туфта, или не стоящее нашего внимания... хм, ладно. Обед еще не остыл, Ирочка! – излишне ласково улыбнулся муж. А площадкой выше, негромко добавил: – Никак не может простить себе промашки с возрастом и внешностью воображаемой соперницы, представляешь?

– Нет, – сознался честный Филя.

– А вот сейчас увидишь, – пообещал Турецкий и, словно копируя голос жены, сказал: – Но она же старая и некрасивая... ах, бедняжка!

Он нажал на кнопку звонка, и дверь немедленно открыла, будто нарочно стояла у двери, стройная женщина с очень милым лицом, глубокими темными глазами и шапкой пепельных волос. Филя вежливо склонил голову и успел искоса заметить выражение лица Турецкого. Произнес нечто неразборчивое, типа «м-да», после чего протянул женщине руку и скромно представился:

– Филипп Кузьмич.

– Очень приятно, проходите, пожалуйста. Саша, прошу вас...

Первое впечатление, как правило, Агеева не обманывало. Поэтому, когда Турецкий попросил его о помощи и в двух словах описал ситуацию, в которой оказалась знакомая Александру Борисовичу семья, Филипп отнесся к делу, как к обычной мелкой благотворительности. Такое случалось у них в агентстве нередко – тому надо помочь, этому. Иной раз за помощь даже и гонорар брать неловко. Видимо, и тут было нечто подобное. Но когда Филя увидел открывшую им дверь тихую и скромную женщину, взглянул в ее глаза, представляясь, и ощутил, наконец, пожатие ее мягкой руки, у него в голове что-то сместилось. Нет, тут не благотворительность, тут гораздо сложнее. И, кажется, Александр Борисович в очередной раз, сам того не замечая, влипает в историю с неизменным продолжением. Видит Бог, быть новому семейному скандалу, уж больно непримиримы супруги относительно внешних данных своей соседки. Смешно, вроде бы, а ведь черт его знает, чем кончится?...

Разговаривали не на кухне, где, казалось, было бы сподручней, а в комнате, у круглого стола. Собственно, поначалу был и не разговор, а просто попросили Люсю подробно рассказать, с какими предложениями к ней обращались, кто конкретно обращался, чего требовал, чего обещал взамен, если угрожали, то как, и так далее, желательно во всех подробностях.

Турецкий, по мере рассказа, записывал фамилли, имена-отчества и должности упоминавшихся лиц, еще что-то отмечал для себя на сложенном вчетверо листе бумаги.

Потом слушали Дину Петровну. Ей было неудобно, словно она жаловалась на то, что ее притесняли нехорошие люди, и ей стыдно в этом сознаваться. И снова – фамилии.

Затем сам Александр Борисович кратко проинформировал о своем телефонном разговоре с Питером Реддвеем, попутно объясняя, кто это такой, и какое отношение он может иметь к истории с французским колледжем.

И, наконец, перешли к главному вопросу. Тут инициатива была предоставлена Филиппу. Он рассказал красневшей от смущения девочке, как шел сегодня за ней и ее подругами, о чем думал и к каким пришел выводам. В общем, она должна была понять, что с этой минуты находится под постоянным наблюдением своего телохранителя – можно и так сказать. Но только в то время, когда идет в школу или возвращается домой. Обо всех остальных передвижениях необходимо договариваться заранее, чтобы не произошло осечки, а, следовательно, и неожиданной беды. Какой конкретно? Тут Филе, как говорится, сам Бог – в помощь. Он перечислил, даже не задумываясь, десятка полтора различных вариантов нападения, к которым Люсе придется какое-то время быть постоянно готовой. То есть, не терять бдительности.

Слушая приятеля, Турецкий просто диву давался. Филя нашел поразительно верный тон и форму разговора. Он словно бы превращал информацию об угрозе здоровью и даже жизни девочки в увлекательную игру, в которой она вынуждена участвовать не по своей воле, но раз уж так получилось, то противникам нельзя предоставить шансов на случайный выигрыш. Пусть стараются перехитрить, а вот как это у них получится, будут судить профессионалы. Мало, конечно, забавного, а если уж усмешка, так, скорее, горькая, однако реальность приходится принимать таковой, какая она есть. Это надо понять и ни на шаг не отступать от установленных правил поведения. Тогда, как говорится, победа за нами...

Ну, а завтра Люсю подвезет к школе по пути на работу Александр Борисович. И она, если будет такая возможность, покажет ему тех мальчиков, которые проявляют «наибольшую активность». Филя оставил ему свой фотоаппарат. Машину предполагалось поставить с утра напротив калитки в школьной ограде. Люся будет показывать и называть фамилии, а Турецкий немного «пощелкает», поразвлекается, вспомнит оперативную молодость. А все вместе это будет похоже на забавную игру в шпионов, не больше. Зато Филя получит своеобразную картотеку, с которой сможет в любую минуту свериться, если возникнет острая необходимость. А что она возникнет, в этом ни у него, ни у Турецкого сомнений не было.

Почему-то казалось, что она обязательно возникнет, и дай, как говорится, Бог, ошибиться...